Глаза, как первитин

1941-й год В течение полугода, не менее, Франция полностью захвачена немецкими оккупационными войсками. Командование Вермахта — персоны не публичные — отмечающее каждодневное продвижение немецких солдат на новых, славянских рубежах, которое успешно отталкивает противников арийской расы, любителей злачного капитализма в отдаленные уголки земли, решает, для поднятия боевого духа великих войнов Империи, провести в поверженных странах небольшие, но показательные, идеально выверенные парады. Нечаянным свидетелем подобного громогласного, мрачного события и становится, казалось бы, обычный гражданин Франции, — Дюран Леландэ. Будучи человеком по натуре слабым, зачастую пропадающим в соседних от дома барах и кабаках, (дабы не появились сложности с возвращением в полуживом, экстазированном состоянии) Леландэ искренне не имел желания, возможности и сил для влияния на собственную жизнь, (не хотелось бороться даже с зависимостями, что уж говорить о борьбе с оккупантами), потому весь тяжелый сороковой год молодой человек ни разу не был, ни в штабе наместника, присланного с Германии, ни в подполье сопротивления. Еще несколько минут назад Дюран, как и всегда желая заполнить вечно зияющую в груди и животе пустоту сомнительно-романтического характера сигаретным дымом, машинного качества и дешевым алко-пойлом, направлялся в привычный глазу бар, одиноко повисший на углу противоположной улочки, однако, заметив марширующие в ногу по песчаной брусчатке проезжей части военнизированные отряды, в серых и черных кителях, поблескивающих бледными наплечными нашивками, молодой человек был вынужден остановиться. Как минимум — дорога была перекрыта. Как максимум — Леландэ имел ещё одну, маленькую слабость. (Об этом выше намеренно умолчено.) Ввиду определенных обстоятельств, до сих пор не сумев примириться в этом вопросе даже с собой, в течение нескольких лет до нападения Германии на его страну Дюран стабильно замечал и чувствовал — его до сумашествия привлекало все, что бы то ни было, немецкое. Во Францию в сороковом году пришла беда, — о чем молодому человеку неустанно твердила и совесть, — чужое государство насильно вторглось, стало насиловать высокую культуру, извращать граждан: от немецких уличных отрядов пытались скрыться, иные шарахались откровенно, только бы не видеть, только бы не пересечься, не испачкаться прикосновением глаз. «Видеть их рядом с нашими детьми, с памятниками нашей независимости — откровенно отвратительно.» — где бы не был, то и дело между разлетающимися ядкими фразами, призывающими к борьбе в составе сопротивления, слышал подобное Дюран, потягивая крепкий, ядреный спирт, разъедающий слизистые до крови, и скрывал под тенью ладони изувеченную улыбку: даже после начала войны тяга не стала меньше, напротив, лишь скрывать ее стало сложнее. Наконец, в том числе по причине врывающихся в подсознание немецких ободряющих выкриков, согнав с глаз пелену дурманящих мыслей, то взгрызающихся укором в сердце, то ласкающих мечтами душу, Леландэ оглядывается, чтобы понять насколько растянулась мерная колонна. Немного поодаль Дюран замечает молодого человека, лет, с виду, двадцати семи, не похожего на этнического француза общностью строгих, бледных, тонких черт, однако облаченного в темно-синий пиджак, явно гражданский. Темный отпечаток недовольства на лице незнакомца от вида церемонии превосходства, участники которой почти проламывают своими массивными берцами каменные вставки в брусчатке, в мгновение читается довольно явно, особенно когда мимо проходит, примечательный разве что своим более крупным телосложением, офицер.. Отпечаток, однако, пропадает мигом, едва голубые глаза незнакомца цепляют внимательные карие глаза Леландэ. Незнакомец в раздраженных чувствах приподнимает уголок тонкой, малиновато-бурой губы, разворачивается и стремительно исчезает в набегающей толпе. Колонна, состоящая в частности из солдатских, железных зеленых касок, изредка предводимых суконными серыми офицерскими фуражками, растворяется вдалеке. Дюран мотает головой, про себя заключая: «Привиделось наверное. Нужно прекращать пить отраву.»

*

На следующий день по утру в деревне Грейнджвилль разносится ободренный слух: предыдущего наместника французской провинции, Гюнтера Траунинга, за некоторые провалы в деятельности и яркий расцвет партизанского движения, бороться с которым не хватало сил, ибо лишь насилием сломить себя французы не позволяли, высшее командование перенаправило на Восточный фронт. «Может оно и к лучшему.» — в течение рабочего дня и до сих пор мыслями возвращается к утреннему событию между делом Дюран Леландэ, пока, не торопясь, идет со смены на производственной фабрике, находящейся в черте города. «Сегодня не намечается никаких парадов, а значит дорога в бар открыта, наконец можно будет довести себя до невменяемого состояния и на радостях уползти домой. А завтра снова на фабрику.» Молодой человек пинает камушек изношенным ботинком и тяжело вздыхает. «И все-таки, может придет неплохой человек и я..» — все мысли Дюрана на мгновение останавливаются, прерывается даже идущая. «В самом деле, что я? Буду ходить в штаб, как к себе домой, если новый наместник не будет брать в заложники детей, которых я вижу каждое утро на пути к сельской школе? Что изменится, если он будет чуть-чуть лучше? Он немец, он — оккупант, что признают все, каким бы он не был хорошим, мне это ничем не поможет. Как до этого не мог я даже взгляда на солдат, по улицам караул несущих, бросить, потому что боялся, что уличат в коллаборационизме, так и сейчас не смогу. Либо придется прощаться со спокойной жизнью. Зато он-то, наместник, явно рад будет, что появился на его пути такой дурак как я, готовый ради крови определенного народа почти разбить себе голову на куски и в черепе принести водки.» Дюран Леландэ стискивает кожу на лбу между пальцев, бесконечно льющийся в голову сельный (такой же грязный) поток мыслей, не имеющих в себе здравого смысла, начинает изрядно злить. «Ладно, хватит думать. Сейчас пойду и напьюсь. Хорошо хоть есть деньги.» Молодой человек доходит до бара, который, к счастью, находится на краю деревни, правда не совсем удобно расположен относительно дома Дюрана, и грузно садится на стул перед барной стойкой, опуская голову на руки, скукоживаясь, выдыхая тяжело. Устал. Неожиданно вне бара слышатся частые, грубые, громкие шаги — так обычно ботфорты отбивают подошвами об камень — двери резко открываются, внешняя сила, к слову, едва не срывает их с петель, после чего внутрь заходят двое солдат Вермахта, с винтовками наперевес. За ними, как предполагает резко отнявший от стола тяжелую голову Дюран, едва не выронивший от неожиданности из пальцев тлеющую, однако едва начатую сигарету, входит новый наместник, а за ним ещё двое вооруженных солдат. Леландэ встает со стула, чтобы получше рассмотреть лицо вошедшего офицера, и замирает, спиной оперевшись на стол. Это. Его. Лицо. «Те самые угловатые черты..» Дюран протирает пальцами глаза, думая, что ему показалось и еще раз смотрит на вошедшего человека в сером кителе класса Heer, имеющего на груди железный крест второй степени, а так же петлички инженера на шейных отворотах. От внимательного взгляда молодого человека не укрывается отличие этого лица от других: у жителей деревни поголовно, предположительно даже у всех людей, родившихся в этом климатическом поясе, лица имеют чуть смугловатый оттенок, носят приземистый отпечаток, карие или зелёные глаза и волосы, оттенками от русого до черного. В большинстве своем у всех, кого Дюран встречал, в том числе у немецких солдат и офицеров, участвующих в параде; у немецких караульных, следящих за соблюдением коменданского часа; да даже у Гюнтера Траунинга лица были осознанные, у кого-то мягче и теплее, (преимущественно у гражданских), у кого-то грубее и отстраненнее. А его лицо отличается разительно. Холодное, нет, ледяное; стеклянные, трупно-мертвецки-блеклые серо-голубые глаза; нос прямой, ровный, мягкие очертания, не больше не меньше; уши чуть оттопырены; пепельные волосы едва выглядывают из-под суконной фуражки; лицо, имеющее предположительно форму сердца, чересчур симметричное; даже рост, — отмечает Леландэ, — чуть выше среднего; останка... на нее больно смотреть. Спина, будто выгнутая до хруста костей, — Дюран явно видит внутри этого худощавого тела переломанный постоянной муштрой позвоночник, — осанка в целом статная, словно ею подчеркнут аристократический род полковника. Вильгельм фон Кригер прокашливается в руку, облаченную в черную перчатку, чтобы привлечь внимание жителей к своей персоне. — Дамы, господа. Хочу, чтобы вы знали, что я, в отличии от предыдущего наместника, очень хотел бы иметь с вами хорошие отношения, ввиду того, что не намерен ежедневно писать рапорты командованию и заниматься вашими допросами, мне это самому не нужно. — французский полковника хромает, однако Дюран, затянувшись сигаретой, отмечает, что достоинство, с которым себя держит Вильгельм фон Кригер, совершенно не дает обратить на этот постыдный факт внимания. Фон Кригер держит руки за спиной в сжатом состоянии, внимательно вглядываясь в лица людей вокруг, как будто пытаясь для чего бы то ни было запомнить их черты. Дойдя до Дюрана, Вильгельм фон Кригер сжимает губы, на мгновение прервав свою безэмоциональную речь, а затем вдруг рыкает: — Hör auf zu starren. Один из солдат, стоящих неподалеку от фон Кригера, наводит на Дюрана дуло автомата. «И в самом деле, этот будет лучше.» — тактично сплетаясь с внешнезаметной нервной ухмылкой и резким отводом глаз в сторону, проносится в голове Дюрана Леландэ одиночная мысль, снова уступая место белому шуму и грузной усталости. — Потому, если не будет с вашей стороны откровенных саботажей, о чем я сильно вас прошу, наша вежливость будет взаимной. — помолчав с минуту Вильгельм фон Кригер приподнимает фуражку костяшками пальцев, а затем, словно нехотя, отдает честь, приставляя одну ногу к другой, таким образом стуча по деревянному полу подошвой ботфортов. — Благодарю. Auf Wiedersehen. Полковник и его свита выходят из бара, Дюран наконец выдыхает, садится обратно, за барную стойку. Ощущения волнами накрывают голову: прежде стыд, затем расстройство от себя, а потом и странное чувство, позорное, невыносимая тоска от осознания, что этот прекрасный человек ушел. Казалось бы, считать кого бы то ни было красивым, сродни неземного существа для обычного человека будет странным, в лучшем случае он с непониманием хмыкнет, стоит завести подобную тему, и переведет разговор. Дюран прекрасно понимает, какая чушь кружится в его голове, однако не может сделать со своими мыслями ровным счетом ничего. Кажется, только что он видел то, что не увидит никогда больше, словами это описать трудно, да только сердце колотится с каждой секундой все быстрее: все это время он смотрел на него, не отрывая глаз; все это время его щеки были красными, — до молодого человека доходит наконец, почему фон Кригер сказал ему: не пялься. Заметил. «Сказал еще так, с ненавистью чистейшей в голосе. И что такого я уже сделать ему успел? То, что в форме гражданской заметил? Но я же никому не сказал.. Или на моем лице настолько все написано? Он понял.. Какой позор, позорище. Ему как будто бы лет чуть больше чем мне, наверняка в Германии его ждет прекрасная Frau (у него другой быть не может) и детки, и кто бы то ни был еще.» Дюран подносит ко лбу пальцы, терзая кожу ногтями, «Прекрати же ты уже думать!», в который раз за вечер затягивается сигаретой, кусает фильтр так сильно, что из дырочек табак просыпается на язык и начинает горчить, жечь нежную кожу. Леландэ, как порядочный человек, сплевывает в салфетку, лежащую рядом с ладонью, комкает ее и встает из-за стойки. Люди вокруг с упоением говорят друг с другом, толи радуясь, что новый наместник выглядит не зло, толи напротив, огрызаясь в его сторону, предлагая идеи по его устранению. «Значит не заметили. Пронесло.» Более менее приходит в себя Дюран Леландэ, когда оказывается на улице: теплый воздух приятно обволакивает запыленное, уставшее, чуть отекшее лицо, волосы, наконец, перестают лезть в глаза, — скорее Дюрану удается их уложить на макушке, благодаря отсутствию частого в их краях муссонского ветра. Молодой человек стискивает в ладонях ворот белой, хлопковой рубашки, заходясь в слабом кашле, — ведь раздразнил табаком заднюю слизистую горла, — после чего смахивает с ресниц сами собой брызнувшие слезинки и, сегодня на удивление не пьяный, идет к своему обшарпанному, неказистому дому. Мысли, однако, и не думают отпускать, продолжают наседать на истертый, занеженный обычной тишиной череп. «Я буду врать себе или нет? Я чувствую что-то, только не могу дать этому название, прямо как не могу охарактеризовать его фенотип. Эти чувства такие же странные, нереальные, как он. Хотя..я чувствую, это похоже на что-то.. Я чувствовал такое раньше, в моменте, я был влюблен.. Нет, не влюблен, я фанател, я сходил с ума от восторга.» — Леландэ цепляет пальцами виски: дыхание превысило запредельную норму, в груди кислорода много, слишком много. Молодой человек отнимает глаза от дороги, ощущая, как темнеет пространство перед ним, как тисками сжимает его невидимая сфера, поднимая содержимое желудка к горлу, забирая силы из тела, давя, крутя, шатая в стороны. Мысли, как ножи, пронзают минутными осознаниями, почти заставляют себе верить навязчиво. «Все то же, изнутри выкручивающее кости желание просто видеть его, не говорить, не в коем случае, я не переживу повторного позора, видеть, хотя бы видеть. Как же хочется узнать, от кого же он мог такой появиться.. Кто родители, как выглядели? Неужели есть в этом мире что-то иное, чем он? Если бы только мог я, хоть на минуту, увидеть его живым, другим, настоящим человеком, узнать его характер, услышать не грубый голос, увидеть улыбку, хоть на мгновение, хоть бы и расстреляли бы меня потом. Ведь я нормальный, мне ничего не нужно от него, никакого ответного интереса, никаких чувств, я не нуждаюсь, даже напротив, меня скорее напугало бы его ответное желание, я хочу только еще хоть раз увидеть эти пустые серые, или голубые, глаза. Еще хоть бы только раз...» Молодой человек останавливается, боковым зрением замечая столб связи, берется за него руками, прислоняясь к железу головой. «Нужно остыть, иначе моя голова сейчас от переизбытка чувств вскипит.» — Молодо-ой человек, не хоти-ите ли..? — зазывающим, но достаточно слабым голосом спрашивает у Дюрана некий пожилой мужчина, стоящий тут же, у дороги. Леландэ трясет головой, предполагая, что ему снова кажется. — Многоуважаемый, вы со мной? Пожилой человек улыбается, обнажая полубеззубый рот, после чего подходит к Дюрану ближе, протягивая на дрожащих от старости и немощных руках небольшой деревянный поднос. — Несомненно, сынок. Мне, понимаешь, есть нечего, вот я тут и стою, на перепутье, частым странникам предлагаю свои украшения. Мне ведь не носить их, а умереть хочется сытым. — и снова страшно расплывается в бесформенной массе рот незнакомца, Дюран сжимает в кулак одну руку, чтобы не показывать своего волнения, а другой шарит по карману брюк, может пытается найти деньги, а может нож, или что-то похожее, чтобы себя защитить от неизведанного. — Ты присмотрись. — Леландэ успокаивает себя мыслями, что, в случае чего, дед точно не побежит за ним, даже если он нездоров, потому беглым взглядом проходится по выложенным в аккуратном порядке кольцам, мужским и женским, как вдруг..взгляд останавливается, не получается даже моргнуть, чтобы отвлечься, а сердце выстукивает несколько ударов невпопад, ухая вслед за этим сначала в желудок, а потом в ноги. Небольшое колечко, скорее бесполое, имеющее на своей верхушке сине-голубой, ограненный под форму ромба, камушек, наверняка не драгоценный, только Дюрана совсем не это сейчас волнует. Сине-голубой камушек то и дело сереет, стекленеет, становится мертвецки-прозрачным. (Его глаза, смотрящие на Дюрана с пальца. Звучит прекрасно.) Обрамляют камушек сияющие в закатном, розовом свете солнца фианитики. — А это?.. — Дюран протягивает руку, чтобы показать. — Ох. — кряхтит пожилой мужчина, поднимая кольцо пальцами, кладя Дюрану на ладонь. — Это самое недорогое из всех, что есть, потому что размер маленький, никому еще не подошло, но ежели приглянулось, так бери. Как сувенир, или как подарок. Быть может найдешь такую, которой подойдет. Леландэ вытаскивает несколько помятых купюр из кармана брюк. — Благодарю вас, до свидания. Пожилой мужчина наверняка в ответ благодарит Дюрана за приобретение, за то, что дал денег больше, молодой человек этого уже не слышит, он крепко сжимает в ладони кольцо, понимая: оно меньше, чем его палец, в полраза как минимум, однако это — дело последнее. На своем пути Леландэ каким-то чудом доходит до дома мэра, рядом с которым стоит лаконичный указатель: Kommandantur; однако этого места молодой человек решает посторониться, пока, и, приложа огромные усилия, доходит-таки до своего дома. «Заплутал я знатно. Ноги отказывают.» Дюран тяжело выдыхает, садясь на железную койку: изрядно прохудившийся матрас прогибается, в который раз острые спицы впиваются в бедра Дюрана, но сейчас молодой человек даже не встает, чтобы поправить съехавший материал, он вынимает кольцо из кармана брюк и примеряет на безымянный палец. Молнией в сознании проносится мысль: «Будет больно.», но потом Дюран берет кольцо двумя пальцами и проталкивает к основанию пальца. И вправду, палец сковывает режущая боль, сустав похрустывает, как будто собирается смещаться; руку сводит небольшой судорогой, на глазах, в первую очередь, выступают крупные слезы, а зубы Леландэ сжимает сильно, от того прокусывает нечаянно попавшую не туда кожу губы с самого края, до крови. По мере прохождения кольца по пальцу, на суставе сдирается верхний слой кожи, тянущийся за кольцом, с костяшки начинает сочиться алая кровь, тонкими струйками обвивает кисть и спускается к запястью, заляпывая собою рукава белой рубашки. «Вот она, та любовь, что я заслужил.» — в отместку себе еще и отрывает прокушенную кожу с губы зубами Дюран, обнажая мясо, превращая место прикуса в одну сплошную, наливающуюся кровью гематому. Молодой человек наконец оставляет в покое кольцо, хорошо севшее на основание пальца, после чего срывает с пальца тончайшие слои — лоскутики, сошедшие за кольцом, они падают на пол. «Эта боль, испытанная мною,» — рассуждает про себя Дюран, стирая ребром ладони с глаз потекшие слезы, «это и есть та любовь, что я хочу от него. Между нами иной, кроме болезненной, больной, быть не может, я не заслужил, да и он не захотел бы. А коли жажду фанатеть, так и не такое вытерплю, ибо мое решение, ибо сам захотел. Только не снять будет его теперь без боли снова. » Проходит секунда, в течение которой Дюран молча смотрит на струйку капиллярной крови, к щекам приливает от волнения нездоровый румянец. «Будто в верности ему поклялся, ей-Богу.» Недовольно мыча лишь от того, что придется сменить сегодня стиранную рубашку, Леландэ встает и уходит в кухню, для того, чтобы промыть и как-то привести в порядок палец. «Он же чей-то муж, как бы я ни хотел, как бы он ни хотел, быть со мной он никогда не сможет. Это просто физически невозможно.»

*

Еще через неделю, полторы Дюран, выполнив на фабрике очередной норматив и получив за это премию, решает, что пора бы и честь знать (а точнее увидеть его, еще разочек.) Нездоровые чувства все кружат голову, немецкая речь на улицах привлекает с необычайной силой: кажется вот-вот и Дюран просто закричит на всю улицу, как сильно он влюблен в этот язык, эту культуру, этот народ. И пусть его убивают, фанатизм никак не выходит искоренить. Не в коем случае Дюран Леландэ не хочет, чтобы умирали люди, молодой человек знает, что нацизм и иные вещи, так тесно ныне связанные со скорбной Германией, это отвратительно и, знай он, что полковник-нацист, никогда даже не бросил бы более взгляда, да только зрительная хорошая память на этот раз сделала хуже, прекрасно Дюран отметил для себя: нацисткой нарукавной повязки со свастикой, нацисткого ордена, да хоть бы значка NSDAP*, — ничего из этого не красовалось на Кригере. Жители между собой шептались, что полковник не нацист. От того все сильнее страдал Дюран, прибегая к прежним методам: алкоголю, сигаретам. И никак, никак было мысли не победить. Потому молодой человек с фабрики направляется не в бар и не домой, а по протоптанной в тот день дороге к комендатуре. Первую странность, которую Дюран замечает почти сразу: прежде пальцам рук, затем и телу в целом, стоит молодому человеку на проселочную тропинку выйти, вдруг становится нестерпимо холодно, хоть погода на улице терпимая для весны, вполне обычная, около +15 градусов. Леландэ смотрит на краснеющие кончики пальцев: будто бы синий камень кольца, имеющий удивительно глубокую огранку, испускает из себя лучи холода, как лучи солнца, напротив, поглощая тепло. Дюран тишь слабо улыбается, пряча руки в карманы брюк: да, именно такую любовь он и заслужил, ему должно быть холодно, плохо, больно, он должен понимать, что совсем не прав, что выбрал не ту сторону, что сошел, в конце концов, с ума. Дорога быстро пропадает из под ног, по честному Дюран и не замечает, как проходит охрану, пролепетав, наверняка, стыдливо на ломанном немецком нечто вроде: — Ich muss den Oberst sehen, ich weiß um die Verschwörung des Widerstands. Дюран с себя смеется где-то в глубине души: действительно, год прошел и тут вдруг он очухался, проснулись в душе чувства коллаборационистического толка. Ну кто в это поверит? Однако охрана верит, пропускает Леландэ, приставляя к нему только конвойного, чтобы: «унтерменш не ходил, где не следует, не общался, с кем не имеет права.» Вместе с солдатом, одетым в привычную глазу зеленовато-серую форму, единственное, не имеющим на голове железной каски — незачем головной убор в здании, — Дюран поднимается по лестнице, за ним поворачивает направо, подходит к первой двери с начала коридора, обрамленной белой и синевато-фиолетовой эмалью по краям, имеющей небольшую, мозаичную, цветастую вставку ближе к ручке, в форме глаза павлина. «Символично.» — тихо усмехается Дюран. «Также, как павлин, следят они за нами, не офицеры и солдаты, они, протекторы, захватчики и оккупанты.» Второй голос в голове отвечает мгновенно и достаточно самокритично: «Не тебе судить об этом, твоя честь без того запятнана по горло, не строй из себя нравственного моралиста.» — Herr Oberst, ein Informant ist für Sie da. Darf ich? — прежде в струну стальную вытянув спину, — от того даже Дюран немного поправляет края рубашки и прячет в карманы руки, пытаясь скрыть свою природную сутулость, — проговаривает с жаром караульный, кладя на дверную ручку руку. — So Komm schon. — из-за двери доносится приглушенный, спокойный голос, и то не настолько мёртвый, каким казался он Дюрану в баре. Молодой человек уже, кажется, жалеет, что решил прийти, осмелел так сказать, поверил, что мог позор его за неделю испариться из общественной памяти, однако уйти теперь никто не даст, потому Леландэ медленно заходит в кабинет, сначала не решаясь даже поднять глаза. — Ты.. — голос вздыхает отчетливо, с досадой, Дюран полагает, что сейчас полковник прикажет выдворить его отсюда, но проходит мгновение, солдат, отдав честь, удаляется, — мерно звучат его зычные шаги, отражаясь ударами-хлопками от стен и потолка, — Вильгельм фон Кригер же снимает с головы фуражку, осторожно откладывая на стол поодаль, чтобы не помять или не запачкать чернилами, после чего взъерошивает пепельные, вымытые начисто волосы, приглаживая их осторожно, чтобы легли красиво и без фуражки, и притягивает к себе чистый листок. — Молчишь. Язык проглотил? Пришел зачем? — Дюран поднимает глаза, ощущая, как укалывает ледяной взгляд синиватых глаз фон Кригера под дых, горло замерзает, руки коченееют, прежде краснея, будто их опустили в снег. «А голос-то ещё не мертвый. Может и ненависть напускная прошла? Может обойдется. Совру что-нибудь.» — Пришел про Сопротивление сказать.. — выдавливает из себя слово за словом дрожащим, тихим голосом Леландэ, то и дело пальцами касаясь носа, подбородка, чтобы хоть как-то успокоить себя. Вильгельм фон Кригер опускает голову, — для Дюрана было бы явно честью, если бы ещё хоть секунду Кригер на него смотрел своими глазами чудесными, — начиная механически записывать. Леландэ понимает, поглубже в карман брюк прячет руку с кольцом: с самого утра на руках отеки, спал плохо, от того серебро врезается в кожу до видных белесых отметин. Не нужно, чтобы Кригер видел, хотя он и не заметит. А если заметит — почти сразу забудет. — ..Их план состоит в том, чтобы подрывать вашу связь. Они хотят изгнать вас, они собираются повсеместно и обсуждают, как именно хотели бы убить вас.. — молодого человека начинает слабо потряхивать: объект его обожания напротив, можно было бы взять и лишь дотронуться, осторожно, а потом пусть и убьет. Но нельзя, не поймет, не убьет ведь, оставит мучится на земле, покроет позором имя. Нельзя, да хочется лишь сильней. «Ich sterbe in dir, Dein Herz in mir.» — невпопад вспоминаются Дюрану строчки из любимой песни и молодой человек в ужасе осознает, в какую же огромную пропасть чувств падает он с бешеной скоростью. Приходить сюда было ошибкой; от мурашек на кончиках пальцев мутит, голову, истерзанную височными тиками, кругом ведет, хочется в фанатичной ярости вырвать себе позвоночник по кусочкам, с усердием, животным голодом разорвать себя, захлестать комнату кровью, чтобы Вильгельм фон Кригер увидел капли красные на бледных кистях своих, не защищенных перчатками, и, с отвращением оттирая их, поднял бы, наконец, голову, прежде ручку перьевую отбросив прочь, и посмотрел бы вокруг своими пустыми, фарфоровыми глазами, в презрении скривив малиновые, тонкие губы. Монотонный, теперь почти столь же мертвый, как и у Кригера, голос Дюрана, совсем позабывшего первичный нарратив, говорящего сейчас скорее общими фразами об идеологической ситуации в деревне, прерывает яростный стук в дверь. Вильгельм фон Кригер, не останавливая своего гостя, не говоря ему даже слова, будто и вовсе не слушал, будто и нет никого рядом, поспешно выходит из кабинета. Дюран, не имея права обижаться или злиться, — еще бы, неужто думал, что Кригер к нему будет как к остальным относиться, предупреждать, просить и все такое, — пользуясь случаем, стыдливо осматривает кабинет. На небольшом письменном столе, заполненном рукописными бумагами, видит Леландэ аккуратно отложенную, отмеченную особым бережным отношением бумагу, на ее краю лежат фотографии молодой девушки, обычного вида, с русыми волосами, с карими глазами, как все француженки или немки. Заинтересовавшись, Дюран, то и дело кося глазами на закрытую дверь, за которой шумно ругаются на немецком два грубых мужских голоса, вычитывает предложения, за которые, как тогда за кольцо, цепляется взгляд:

Hallo, Geliebte.

«...»

Ich bin in Berlin, wir haben hier einen Schub im öffentlichen Geist, die Deutschen sind begeistert von dem Triumph, den sie sehen.

«..»

Ich denke viel über dich nach.

«...»

Deine Catherine schreibt.

«...»

— дальше Дюран решает не читать, уже незачем. «Он и правда чей-то муж.. Я знал это, неужели, вправду, все это время-таки пытался себя переубедить?» — Леландэ срывается на нервный смешок, прикрывая рукой рот, чувствуя, как губы сохнут, слипаются, а гематома болит, все еще болит; екается в груди сердце, его глаза, парящие над головой, в воздухе искажаются, рассыпаются; осколки грез болезненно врезаются в кожу, мешаются в волосах, густеют а крови, удавливая собою... «Кэтрин..красивое имя. Красивая Frau, красивые Kinder. Он любит ее, он счастлив с ней. Ну неужели я хотел поступить как последний человек, лишить полковника счастья? С Кэтрин ему хорошо, со мной не будет никак, даже если и было бы в нем хоть что-нибудь положительное, по отношению ко мне, если бы хоть на секунду полюбил бы он меня, как люблю его я, без нее он бы не был таким. Разве хотел бы я, чтобы важный мне человек, допустим, жил вечно, пусть и со мной? Чтобы мучился, чтобы страдал? Он выбрал Кэтрин давно, он любит ее, о чем я мог даже думать, какая могла проскочить в голове позорная мысль? Никогда, ни в жизни не сделал бы я ему плохо, не настолько еще сошел я с ума..»

Они, глаза его, как инквизиции патруль, как первитин, важнее алкоголя и сигарет, каждодневно проявляются в каждом цвете радуги, колят укором и злобой, материализуясь везде, холодом обдают тело Дюрана, будучи с ним всегда, в его сердце-тюрьме, будто термоядерный взрыв в ледяной пустыне, наполненный не радиацией — отравленными любовью шипами ярких, мертвых роз.

«..У нас никак не получилось бы ничего, не при каких обстоятельствах. А я разве чего-то ждал? Неужели ждал?.. У меня точно проблемы с головой.» Дверь резко открывается и так же резко закрывается, потрескивая в районе петель. Фон Кригер, насупившись, садится за стол, подпирая голову ладонью, крутя между пальцами ручку, так, к слову, и не сняв перчатки. — Ну. Дальше. — сухо бросает Вильгельм фон Кригер, видя, что Дюран не решается продолжать, видно боится. Прокашлявшись Леландэ потирает пальцами красные от волнения и усталости глаза, осторожно и медленно продолжает что-то говорить. — Я слышал на днях, что группа эта расширилась и теперь они собираются чаще организовывать терракты в вашем штабе. «..» Про участников, каюсь, знаю мало, но я слышал, что Фернанд — сочувствующий группе Сопротивления.. — Genug! — резко выкрикивает полковник, прерывая Леландэ, и ударяет кулаком по столу, отчего стоящий на нем железный канделябр жалобно звенит, а несколько бумаг даже подлетают на пару миллиметров. Дюран взгдрагивает. Вильгельм фон Кригер, отодвинув от себя чуть стол, встает из-за него, переводит взгляд пустых глаз с бумаг на сжатого Дюрана. — А еще француз. — заметно осуждающе, с отвращением протягивает Кригер, Леландэ невовремя замечает, насколько ломанное его произношение, надрывыстое, гавкающее — верно привычка Кригера, с немецкого перенятая, кричать, рычать на всех. — Да я по более тебя патриот своей страны. Пришел сюда, значит, на детей доносить? Знаешь, что с такими в Германии делали, пока не пришел этот псих в тридцать третьем? Дюран с мгновение молчит, пытаясь выйти из состояния оцепенения и шока, а после тихо отвечает, пытаясь себя защитить: — Я же помочь вам хотел.. — и вправду, Дюран даже не знал ничего более, нежели знали другие, отчего бы его информация смогла бы кому-то навредить? Дюран пришел сюда не ради денег или смертей других, якобы неугодных себе людей, а ради того, чтобы только увидеть полковника, но не скажет же ему молодой человек об этом прямо в лицо. — Ваш предшественник насильно заставлял говорить, я думал.. — Ich sah deine Hilfe im Sarg. — яростно огрызается Вильгельм фон Кригер, стягивая с рук перчатки, со злостью швыряя их на стол, и, пытаясь себя привести в чувства, расстегивает верхнюю пуговицу на кителе, надеясь достать воздуха легким. Дыхание сбивается у обоих: у Кригера от недовольства, злости; у Дюрана от переизбытка чувств и эмоций, от захватывающего мозг животного страха. — Мне передали Фернанд уже в концлагере, благодаря, полагаю, твоим россказням. — Фон Кригер сжимает руки в кулаки, а Дюран, опираясь на стол, смотрит на происходящее, ощущая собственное растущее защитное отстранение, в груди сердце делает кульбит, от чего начинает слабо подташнивать. Он никому до этого и слова не говорил. — Ганс иначе узнать не мог, а ведь он требовал, не поленился, в штаб командования поехал, чтобы мальчика за решетку посадить. Мальчика! — Вильгельм фон Кригер начинает откровенно рычать, едва сохраняя рассудок, говоря практически по-немецки, оставив от французского лишь колющие интонации гавкающего распева. — Ich habe diese Uniform satt, die Mitarbeiter, die Mitarbeiter, die alles satt haben, meine Frau ist zu Hause, schwanger und ich, anstatt ihr zu helfen... Hier. Sie riefen an, dachten einen Monat lang, gaben ihm einen Titel für Tapferkeit oder auf andere Weise und setzten sie auf wehrlose, unschuldige Menschen, um sie zu verspotten. — голос полковника крепчает, глаза, вдруг, оживают, принимают естественный серый, внутри желтовато-красный цвет, ненависть по всему телу разгоняет кровь и даже щеки Вильгельма покрываются здоровым румянцем. Дюран совсем раскисает, ощущая, как подергиваются нервно руки, а слезы, скапливающиеся пока во рту, горькие, стягивают горло металлическим привкусом, ударяют в голову парами ядовитых испарений — пока их совсем мало и глаза даже не увлажняют, но ресницы молодого человека от страха и обиды подрагивают, говоря о том, что Дюран готов заплакать, да не может себе этого позволить, цепко сжимает палец кольцо, как бы говоря: «Ты сам этого захотел, сделал выбор, а теперь терпи.» — Ich bin es leid, und so gibt es hirnfressende Würmer, die verlangen, alles meinen Vorgesetzten zu melden. Und dann siehst du, wie du helfen kannst. Nur du ruinierst dein Leben und verschwendest meine Zeit. Вильгельм фон Кригер, дойдя до крайней точки, задыхаясь, захлебываясь этой злобой, стягивает с себя офицерский серый китель, на который с тоскливым восхищением весь вечер поглядывал Дюран, и бросает его на стол к перчаткам, железный крест с металлическим лязгом ударяется об угол стола. — Nimm diesen Gräuel, du wirst besser geeignet sein. Дюран не двигается с места, смотря в одну точку глазами, совсем уже полными слез. Стягивает болью даже виски. — А-а, немецкого не понимаешь. Скажу на твоем. Не стой. Надевай. Кригер, не удосужившись расправить примятую льняную голубовато-белую рубашку, подвернутую в рукавах, поднимает со стола, как мешок, грузный китель, — Дюран скользит глазами по его кистям, замечая на костяшках пальцев — фиолетовые нити, обвивающие пальцы по сгибам; сами костяшки, — отмечает Леландэ, пытаясь себя этим наблюдением отвлечь от нервоза, — переломанные, сине-фиолетовые, как свежие гематомы, суставы как будто в размерах уменьшены, торчат местами угловатые кости, локти, обнаженные рукавами, разодраны до красных, сукровичных пятен; поперек левой руки располагается небольшой ножевой шрам. Вильгельм фон Кригер наконец набрасывает китель на плечи Дюрана, стараясь не касаться его тела руками, словно брезгует.— Ну вот, теперь ты на своем месте. А мне пора сваливать. После Фернанда... Нет! Не желаю оставаться здесь более. И с моим ребенком могло бы такое же..случиться. — Дюран в удивлении открывает широко глаза, и, видимо, полковник замечает это, ибо говорит: — И учти, если скажешь кому, что я дезертировал, не поленишься, как Ганс, поедешь в ставку, чтобы испортить мою жизнь, уж поверь, как кавалера железного креста меня не расстреляют, попросту не поверят сразу, отправят прежде на восточный, а там задействую связи, вернусь и убью тебя. Убью. Не запачкав рук. Звери, вроде командования, идейных, как Ганс, предателей, как ты, только такого заслуживают конца. Дюран, наконец, отойдя от опьянившего оцепенения, оживает окончательно, стискивает на мгновение зубы, цепляя сукровичную, зеленовато-фиолетовую гематому на губах, а затем улыбается болезненно, вынимает из кармана руку: по пальцам, сжимающим небольшой предмет, на пол стекают капли крови, предательски набухает изодранная кожа в области фаланги. — А это больше подойдет тебе. — Дюран, осмелев, бросает окровавленный предмет на стол: со звоном кольцо ударяется об столешницу и подкатывается к краю стола, у которого стоит Вильгельм фон Кригер. Не снимая с плеч кителя, не говоря более не слова, Дюран выходит из кабинета полковника, понимая: делать здесь ему более нечего, как и было нечего все это время. Фанатизм нужно было твердо вырезать из собственной груди и не тратить время на страдания. А теперь, коли уже опозорился, показал себя откровенно слабым человеком, остается только одно: гарантировать себе горение в адовом огне, в каком-то смысле нарезать собственную личность на куски ножом (с синей ручкой?) и нанизать на веревку вечной скорби. Продолжить жить как раньше уже нельзя, чувства давно взяли верх над всем, что есть в теле Дюрана, он просто не сможет удержаться от прихода, а потом от еще одного. Либо сопьется. Либо его убьют. — Was für ein Gräuel. — кривит малиновыми губами Вильгельм фон Кригер, смахивая неказистое кольцо рукой со стола в какой-то угол, на грязный пол. — Meine Catherine wäre unglücklich, wenn sie herausfinden würde, dass ich ein Geschenk von einer unehrlichen Person angenommen habe. Und deine Finger sind beschäftigt, willst du, dass ich immer einen Teil davon herumbehalte? Ich würde nicht einmal Geld von ihm nehmen, geschweige denn persönliche Sachen. Ich musste einen Weg finden, es den Kindern zu sagen. Aber jetzt habe ich genug. Ich würde lieber an einer Straßensperre erschossen werden, als mich weiterhin zu ermutigen, diese Hölle fortzusetzen. Wir wurden von den Leuten hier als Befreier begrüßt, und in nur einem Jahr sorgte das Kommando dafür, dass wir zu Mördern von Helden wurden.

*

Вскоре, после пропажи Вильгельма фон Кригера, на чьи поиски были брошены почти все солдаты его пехотного гарнизона, и Дюрана Леландэ, китель полковника находят на пустыре, неподалеку от окраины Грейнджвилля. Там же неподалеку откапывают пистолет. Окровавленный и чуть затертый китель, это единственное, что достается командованию от полковника. Не находят даже тело. От того командиры выдвигают правдоподобную версию: «Был убит и растащен на кусочки, или сожжен». Дюрана ищут сотрудники фабрики, но спустя месяцы безуспешных попыток окрещают его, «пропавшим без вести», после чего жизнь в деревне продолжается. Командование ставки Вермахта отправляет нового, сурового, как Гюнтер Траунинг, наместника. Все начинается с начала. Отто, как близкий друг погибшего фон Кригера, вызывается добровольцем, увозит китель в Берлин спецбортом, где, за счет привязавшихся к боевому товарищу солдат и офицеров организуется хоть и не очень пышное, но вполне достойное прощание. Командование мало занимается этим. Среди немцев, пришедших почтить память «героя великой войны, пашего от рук злостных убийц-партизанов смертью храбрых.», оказывается стройный человек в тщательно выверенной одежде гражданского типа, скрывающий голубо-серые глаза под солнечными очками, под фуражку то и дело подтыкающий выползающие черные волосы, похожий на погибшего разве что ношением перчаток, тоже черных. Под одной из тканевых пальцев перчатки, на среднем пальце, при детальном рассмотрении можно заметить небольшую выпуклость, в форме ромбовидного граненого камушка, а так же нечто вроде дуги, огибающей палец по всему периметру. На безымянном пальце правой руки мужчины также можно увидеть выпуклость. Это — обручальное кольцо. С мужчиной приходит жена, в той же мере спрятанная под слоями одежды. — Чем ты думал? Как ты будешь жить, если вот тут твоя могила? — шепотом, на чистом французском, восклицает женщина, придерживаясь рукой за недавно разродившийся живот, взволнованно вздыхая. Мужчина натягивает поглубже на глаза фуражку, склоняет над свежей, пустой (он точно это знает) могилой голову и с женой отходит чуть поодаль, пропуская к могиле другого, рыдающего навзрыд немецкого юношу, обвешанного значками NSDAP* и Hitlerjugend*. — Пока — уйду в леса. Знаешь, Кэти, во Франции я встретил человека, я видел, что он слаб духом, много пил, по слухам, но он, несмотря на страх, явился ко мне и говорил о действиях сопротивления. При нем я услышал о судьбе Фернанда. Ему я отдал свой китель, таким образом окончательно разорвав связь с происходящим. Я отказался от службы, я, долго мечтая о дезертирстве, наконец решился на это, в большой степени благодаря тому, что этому человеку удалось вывести меня из себя. Если бы не он, я так бы и сидел в штабе, отписывая бесполезные рапорты, все больше греха брал бы на душу свою, ведь никогда не смог бы я высказать подобное желание немецкому солдату или офицеру, что в основном окружали меня; а также не признался бы истинным коллаборационистам, ведь тотчас они сдали бы и меня. Этот человек, Дюран, он спас мне жизнь, он и подстроил то, что сейчас происходит, он обеспечил мне отсуствие контроля, свободу. Его кольцо я сейчас ношу. (Для Кригера оно не было маленьким, а стало в самый раз, из-за его переломанных суставов.) Поэтому, я уйду к нашим партизанам, буду, как прежде, с оружием в руках бороться против нацистов, пришедших оккупировать чужие земли. Женщина лишь вздыхает еще тяжелее, идя с мужчиной под руку в сторону своего нового дома. — Keine Sorge, Baby, война скоро закончится, а мы останемся теми людьми, что не запачкали душу и сердце, что остались верны истинно человеческим принципам.