Любовью излечу твои раны

Сознание возвращалось медленно и тяжело. Натаниэлю казалось, что голова будто сжата в тиски и любая мимика отдавалась отвратительной болью в висках. Он попытался вспомнить, где он находится, и, даже приоткрыл глаза, как услышал уже ставший родным французский: — Ne bouge pas, stupide diable. Tu m'entraves. [Не двигайся, глупый дьявол. Ты мешаешь мне.] — послушно замерев, он облегчённо выдохнул. Жан здесь, а значит, Веснински всё же смог отвадить Рико от него. Только сейчас к телу возвращалась чувствительность, и он смог осознать, где именно партнёр его зашивает. Аккуратными, но быстрыми движениями он делал стежки где-то в области рёбер. Жан научился этому в первые две недели. Ещё до его прихода Натаниэль был причиной многих срывов капитана, из-за чего ему пришлось научиться основам шитья в любом состоянии. Ни сломанные пальцы, ни перерезанные ладони вдоль и поперёк не мешали ему. И с появлением Моро в его жизни эта часть (уже общей) беды перешла на него. Нат до сих пор помнит тот потерянный взгляд француза и трясущиеся руки, которые не могли продеть нитку в иголку из-за вида истерзанного тела перед ним. Поэтому Веснински старался отвлечь его всякими бредовыми разговорами и медленными неуверенными, но успокаивающими поглаживаниями по тем местам, до куда он мог дотянуться без вероятности снова открывшейся раны. Натаниэль снова дёрнул головой и наконец смог посмотреть на партнёра. На правой скуле расцветал тёмно-фиолетовый синяк, а на тонких запястьях красовались следы от рук. Внутри всё похолодело от мысли, что он всё-таки не успел. — Ils ne t'ont rien fait? [Они тебе ничего не сделали?] — хриплым голосом, из-за сорванного горла, спросил рыжий. Пока он был в сознании, он видел, что Грейсон и Джонсон не ослушивались приказа Рико и только удерживали Жана. Натаниэль без колебаний убьёт их, если они посмели сделать что-то ещё. — Pas. Pas. C'est Rico. Il ne voulait pas s'arrêter quand tu t'es évanoui. [Нет. Нет. Это Рико. Он не хотел останавливаться, когда ты потерял сознание.] — потому, как поспешно оправдывался Моро, стало ясно, что он разглядел обещание кровавой расправы всем, кто причастен. Видимо, наваждение спало, так как француз вновь запричитал: — Et en fait, vous êtes un idiot incroyable! Pourquoi ne peux-tu jamais vivre une journée sans l'ennuyer? [И в самом деле, ты невероятный идиот! Почему ты никогда не можешь прожить и дня, не раздражая его?] — Ты любишь меня, мой дорогой багет, — пробормотал Натаниэль уже по-английски, чувствуя, как силы медленно покидают его. — Ça ne veut pas dire que j'encourage tes pitreries. [Это не значит, что я поощряю твои выходки.] Сделав последний стежок, Жан быстро завязал его и, отложив иголку с ниткой, устало взглянул на Ната и, найдя что-то в его взгляде, наконец встал с колен и осторожно, будто боясь спугнуть, присел на кровать. — Ты хочешь, чтобы я остался? — и, увидев его кивок, медленно, как бы давая возможность передумать, перелез через Веснински и улёгся спиной к стене. Привычно устроив голову в сгибе шеи Жана и там же руки, Натаниэль сразу уловил запах латте, которое его партнёр любил делать в кофемашине в общей комнате, и аромат любимых булочек с корицей, которые Натаниэль недавно купил ему, возвращаясь с очередного задания Ичиро. "Это было по-домашнему", — размышлял Натаниэль перед тем, как заснуть. Сам Моро был причиной того, что он не боялся этого ощущения и позволял этому чувству оплетать его сердце, как лозы, из которых он никогда не захочет вылезти, ведь шипы были направлены не на него, а на тех, кто попытался бы навредить их маленькой семье из двух человек. Моро ощутил, как его партнёр расслабился, когда он осторожно притянул его к себе, загребая в плен своих объятий, и, спустя время, уснул. Медленно поглаживая это рыжее чудо в своих руках, француз вспоминал, как всё начиналось. Жан никогда бы не подумал, что найдёт в таком месте, как Гнездо, семью. Не тогда, когда у него забрали первую. Но его партнёр доказал обратное. То, как легко Натаниэль пробрался в его сердце, должно было пугать, но Моро почему-то было наоборот легче. Он впервые мог спокойно уснуть, зная, что его спина постоянно будет прикрыта. На утро он всегда лицезрел сонного Веснински, что оберегал его отдых, а после обоим, уже умывшись, приносил кофе из общей комнаты, пока все остальные спали, при этом сам предпочитая зелёный чай, но нужно было выбирать что-то одно, и он делал это в пользу бодрости. Удивительно было то, как Нат обожал его волосы. Хотя он никогда никому их не заплетал, Жану же он попытался. В первые его дни пребывания Натаниэль попытался сам расчесать его волосы расчёской, но смог разглядеть в его реакции напряжение, поэтому отложил её и стал руками распутывать волосы. Как же это было хорошо. Тело француза тут же покрыли мурашки. Он закрыл глаза, откинул голову и упёрся ею в плечо Веснински, наслаждаясь массажем. Спустя минут 15 Жан получил свою неумелую и слегка кривую косичку, но сделанную с такой искренностью, что он не расплетал её до конца дня. С тех пор это стало их утренним ритуалом. Забота Натаниэля была яростной и непоколебимой. Он никогда не позволял сомневаться в себе, доказывая слова действиями. И, несмотря на всю свою жестокость, он никогда не вредил Жану. Только его обидчикам. Из раза в раз он доказывал, что Моро не ошибся с решением приспустить свои стены для него. Самым любимым воспоминанием Жана был их первый поцелуй на крыше университета в день рождения Веснински. В этот день они играли против Брэкенриджа и одержали победу. Обычно Натаниэля в этот день забирал отец на несколько дней, и возвращался он подавленный и молчаливый, но не сегодня, поэтому отпраздновать решили в единственном месте, где их никто не доставал, и они могли побыть только вдвоём. Крыша. Стащив из запасов Рико два гранёных стакана и бутылку ликёра, они поднялись наверх, не забыв про куртки. Фасад крыши постоянно прибирали, поэтому, выйдя туда, они спокойно сели ближе к краю и молча наблюдали за яркими красками на небе. Закат – это природная магия, размышлял Жан. Он обнимает нас своими лучами, вращает в ритме своих красок и наполняет душу эмоциями. Всё временно, в том числе и закат, но каждый раз, когда мы встречаем его, он дарит нам частичку вечности, раскрывает наши глаза на красоту мира и помогает нам ощутить бесконечность пространства и времени. — У тебя когда-нибудь было ощущение, что если ты не сделаешь то, о чём мечтаешь, то в какой-то момент потеряешь эту возможность насовсем? — вдруг спросил Нат тихо, почти шёпотом. Когда Жан повернул голову в его сторону, то заметил, как глаза напротив уже пристально смотрят на него с какой-то необъяснимой надеждой. — Не знаю. Может быть? — ответил Моро, не понимая, к чему сейчас этот вопрос, и только поднял стакан с налитым на дне ликёром, как Натаниэль произнёс: — За храбрость, которая решает множество судеб, включая и нашу, — глотнув одновременно напиток, они оба закашлялись и засмеялись. На душе сразу стало тепло. — Что за приторную мерзость ты притащил, Нат? — прошипел Жан. — Это Рико такое пьёт! Кто ж знал… — помолчав с глупой улыбкой на лице, он вдруг повернул голову и завис, глядя Моро в глаза, а потом прошептал: — Вероятно, это будет самая большая глупость, которую мы и не вспомним с утра, но можно я тебя поцелую? — это действительно было глупая затея, но, возможно, дело было в том, что Натаниэль смотрел так доверчиво и ласково, или в том, что сейчас вся атмосфера навевала именно на такой расклад событий, потому что Жан кивнул, доверяя, что тот не зайдёт дальше сказанного. Так и произошло. Их первый поцелуй он запомнил как нежный и неторопливый. Веснински ни к чему его не обязывал, лишь мягко направлял, и будто говорил: "Я держу тебя — не бойся". Натаниэль всегда был опорой для Жана, даже на следующее утро, когда он спросил о событиях вечера и что будет теперь, тот лишь пожал плечами, подошёл ближе и сказал: — Сейчас, конечно, не лучшее время. Я понимаю. Но если ты всё же согласен, то я хотел бы быть твоим парнем. Если нет, то можно остаться и друзьями. Всё в твоих руках, — и Жан попробовал. Почему бы и нет? Другой возможности у него, скорее всего, и не будет. Не то чтобы у Жана была плохая самооценка, но он понимал, что вряд ли сможет кому-то довериться настолько сильно, как Натаниэлю. Тот уже был настолько прижившимся в его жизни, что переход на новый уровень их отношений Моро не слишком пугал. Дрёма подкрадывалась незаметно. Ему всегда было легче засыпать, вспоминая что-либо. Как сейчас. Закрывая глаза, Жан прошептал, вдыхая аромат любимых Натом духов, который въелся Моро под кожу, и позволяя себе тоже расслабиться: — Doux rêves, mon amour. [Сладких снов, любовь моя.]