Портрет Геллерта Гриндевальда

Лето стояло томительное, выжженное солнцем и беспокойным запахом полевых трав. Девятнадцатый век клонился к концу, и словно в отзвуке этой великой эпохи Годрикова Впадина жила своей неторопливой, старомодной жизнью, залитой медовым светом. Время здесь растягивалось, как расплавленное золото, оседая на ветвях вязов, на покосившихся каменных заборах, на выцветших занавесках, колышущихся в открытых окнах. Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор ступал по знакомым дорожкам с тем чувством отрешённости, которое охватывает человека, вернувшегося в дом, ставший за годы чем-то почти чуждым. После выпускного бала в Хогвартсе прошли считанные недели, и, казалось бы, всё в нём должно было радоваться — юности, свободе, новому началу. Но вместо этого его сердце было тяжело, как свинец, а мысли скользили в тупики. Дом встречал его молчанием. Ариана — хрупкая тень прежней себя — редко покидала свою комнату. Аберфорт же встречал брата угрюмыми взглядами и немногословными репликами. Обязанности, давно навалившиеся на его плечи после смерти матери, были для Альбуса тяжким бременем, которое он носил с изысканной вежливостью, но без радости. Художником его можно было назвать только в полголоса — слишком уж серьёзно относился он к своим портретам, слишком страстно искал в лицах отблеск той неуловимой правды, которую не могла постичь ни кисть, ни перо. Он писал потому, что иначе не мог жить. Он писал — и боялся, что никогда не найдёт того лица, которое заставит его полюбить свой дар. И потому, когда старая госпожа Батильда Бэгшот, соседка и летописец их маленькой деревни, заговорила о своём юном родственнике, что прибыл к ней из дальних земель, в голосе Альбуса зазвенела затаённая надежда. — Он красив, — с улыбкой сказала она однажды, стоя на пороге их дома, — красив так, как красивы древнегреческие статуи, что ты любишь, мальчик мой. Но будь осторожен: красота — редкая добродетель и редкая погибель. Альбус только отмахнулся, не веря, что кто-то может тронуть его сердце. И всё же, в ту жаркую июльскую пору, он впервые увидел его — стоящего у старой яблони, облитого жидким, зыбким светом закатного солнца. Геллерт Гриндевальд. И в одно короткое мгновение Альбус Дамблдор понял: он обречён. Он стоял спиной к саду, будто сам был его частью, ребёнком света и ветра, вылепленным неумолимыми руками богов. Волосы его, цвета выцветшего золота, трепал тёплый вечерний ветер. Ткань белой рубашки, тонкой, как крыло мотылька, обнимала узкие плечи и ловила солнечные блики. Профиль — чистый, строгий, почти жестокий в своей безупречной ясности — был повернут к небу. На губах играла едва уловимая полуулыбка. Альбус остановился. Остановился, как путник, впервые увидевший мираж, столь прекрасный, что страшится сделать шаг, чтобы не развеять его. Когда Геллерт обернулся и их взгляды встретились, Альбус почувствовал — будто тончайшая нить, натянутая между их душами, вздрогнула под невидимым пальцем судьбы. — Вы… должно быть... миссис Бэгшот говорила о вас, — вымолвил Альбус, ненавидя, как глухо и тускло звучит его голос рядом с этой ослепительной живостью. Геллерт рассмеялся — смех лёгкий, как щебет ласточек. — И вы — мистер Дамблдор, её юный гений, о котором она упоминает в каждом втором предложении? — Его английский был чист, но в голосе угадывался лёгкий немецкий акцент, как крошечная трещинка в идеально гладком стекле. Альбус покраснел, почувствовав, как предательски горячая волна стыда обжигает шею. — Боюсь, мадам сильно преувеличивает мои заслуги. — Она сказала, что вы пишете портреты, — продолжил Геллерт, подходя ближе. В его движениях была странная смесь дерзости и грации, и каждый шаг казался выверенным до безупречности. — Меня всегда восхищала сила запечатлеть мгновение на холсте. Наверное, это сродни самой магии? Альбус едва удержался, чтобы не отвести глаза. Столь близко Геллерт был ещё невозможнее — сияющий, опасный, живой. — Иногда, — сказал он тихо. — Когда муза благоволит. — Нарисуйте меня. Геллерт произнёс это без тени застенчивости, словно бросая вызов, словно проверяя, до чего далеко можно зайти. Альбус замер. Он знал, что должен отказать — слишком велико было искушение, слишком гибельным могло стать желание. Но губы его предали его. — Конечно! И Геллерт улыбнулся. Улыбнулся так, что у Альбуса перехватило дыхание. Старая оранжерея за домом Дамблдоров — выцветшая, забытая, источающая запах пыльной мяты и увядающих роз — стала их прибежищем. Здесь время словно замедлялось, сгущаясь в тяжёлых лучах полуденного солнца, пробивавшихся сквозь мутные стёкла. Здесь мир сокращался до дыхания, до шороха карандаша по холсту, до тихих голосов в замирающем воздухе. Геллерт позировал без капли смущения. Он сидел в кресле, заложив одну ногу за другую, с лёгкой, почти ленивой грацией. На нём была простая белая рубашка и тёмные брюки — одежда, лишённая всякого намёка на тщеславие, и всё же подчёркивающая его совершенство так, словно была задумана самим художником. Альбус рисовал. Рука его двигалась почти механически, но сердце с каждой минутой билось всё сильнее, неровнее, болезненнее. Иногда Геллерт нарушал тишину: — Почему ты всегда смотришь так, будто видишь что-то, что я сам не ощущаю? Альбус отшучивался или отмалчивался, но внутри каждая реплика отзывалась эхом. Он боялся смотреть слишком долго, боялся, что в его глазах Геллерт прочтёт всё, что он сам тщетно пытался вытеснить: восхищение, тоску, запретную мечту. Иногда Хелли — так Альбус про себя уже давно стал его называть — наклонял голову, и свет касался его волос, создавая ореол вокруг юного лица. И тогда Альбус едва не ронял кисть. Он работал с отчаянной страстью, как утопающий хватается за воздух, пытаясь уловить ту невинную, ещё незапятнанную красоту, которую чувствовал в каждом изгибе юного тела, в каждой линии губ, в каждом изгибе ресниц. Но вместе с восторгом в его сердце росло другое чувство — тёмное, острое, почти суеверное. Страх. Потому что он знал: ничто прекрасное не остаётся нетронутым. И ничто, что любишь столь яростно, не приносит счастья. Однажды — в душный, пахнущий дождём вечер — когда последний мазок был положен, а портрет стоял, накрытый лёгкой тканью, в глубине оранжереи, Геллерт встал, подошёл к нему и, не спрашивая, сорвал покрывало. Долгую минуту он молчал. Потом его губы растянулись в беззвучной усмешке. — Это я? — спросил он. — Ты, — ответил Альбус хрипло. И в тот самый момент, словно в ответ на неведомый зов, что-то древнее и жестокое шевельнулось в воздухе. И Геллерт, медленно, почти шутливо, проговорил: — О, если бы я мог оставаться таким всегда! Если бы портрет старился вместо меня, а я оставался бы вечно юным и прекрасным… Я бы отдал за это… душу. Он рассмеялся — звонко, легко, как ребёнок, мечтающий о невозможном. Но воздух вокруг сгустился. А Альбус, сидя за мольбертом, внезапно ощутил смертельный холод. И не знал — то ли это ночной ветер пробежал по его коже, то ли смерть, впервые за долгие годы, улыбнулась им обоим. С того дня что-то изменилось. Альбус чувствовал это кожей, слышал в шорохе листьев за окном, в дрожании пламени свечей, в приглушённых шорохах дома, который словно замер в тревожном ожидании. Геллерт тоже изменился — но не внешне. Наоборот — казалось, с каждым утром он становился ещё прекраснее, ещё живее, ещё ближе к той опасной, нечеловеческой чистоте, которую Альбус едва осмеливался переносить на холст. А портрет… портрет был другим. Он висел в глубине оранжереи, накрытый тканью, и всё же Альбус чувствовал его присутствие, словно там, за зыбкой границей материи, жило что-то, что наблюдало за ним. Однажды ночью, не в силах уснуть, он зажёг фонарь и пробрался в оранжерею. Ткань соскользнула с рамы. На него смотрел Геллерт. Но не тот Геллерт, что он знал. Глаза на портрете горели странным, тревожным блеском. Улыбка, прежде невинная, теперь казалась чуть более хищной, как у хищника, уверенного в своей добыче. Альбус в ужасе опустил покрывало. Но в глубине души он знал: это только начало. Тем временем Геллерт становился всё свободнее, всё дерзостнее. Он заводил странные знакомства — с теневыми фигурами в окрестностях, с приезжими, о которых ходили дурные слухи. Иногда он пропадал на целые ночи, возвращаясь на рассвете, с запорошенными пылью ботинками и странным светом в глазах. Альбус страдал. Он пытался говорить с ним, пытался напоминать о том, как прекрасна юность, как легко её растратить — но Геллерт только смеялся: — Что такое мораль, Альбус? Только цепи для слабых. Ты же сам знаешь, что нет ничего важнее свободы. И всё же, несмотря на растущую между ними бездну, тянущее притяжение не ослабевало. Они могли спорить до изнеможения, могли молчать часами, и всё же в каждой тишине, в каждом обмене взглядами таилось больше страсти, чем могли бы выразить тысячи слов. Альбус писал ещё один портрет. Не для Геллерта. Для себя. Портрет, в котором он пытался запечатлеть не лицо, а чувство: томление, надежду, безнадёжность. Каждый мазок был молитвой, каждой тенью он пытался спрятать свою любовь. Но полотно рвалось из-под кисти: оно жило, и его дыхание было дыханием боли. Был полдень, когда они вновь остались вдвоём в оранжерее. Геллерт стоял у окна, свет скользил по его фигуре. Он казался почти нереальным, созданным из света и мечты. Альбус сидел за мольбертом, притворяясь занятым, но сердце его билось так громко, что, казалось, Геллерт должен был слышать его. — Альбус, — вдруг сказал Геллерт негромко, не оборачиваясь. — Да? — голос Альбуса предательски дрожал. — Ты никогда не задавался вопросом… почему мы встречаем людей, которые способны разрушить нас? Альбус поднял глаза. И в тусклом отражении стекла увидел: Геллерт смотрит на него. Не так, как прежде — с насмешкой или вызывающим интересом. Нет. В этом взгляде была тоска. Тоска, сродни той, что гложет сердце, когда человек стоит на краю бездны — и знает, что шагнет. Альбус хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что могло бы спасти их обоих. Но слова застряли в горле. И тогда Геллерт отвернулся. И солнце скрылось за тучами, унося с собой последнюю надежду на спасение. Лето медленно стекало в осень, как расплавленный воск по дрожащей свече. Всё вокруг начинало увядать: листья темнели, воздух густел, ночи становились длиннее и холоднее. Но Геллерт оставался прежним. Нет — не прежним. Он был ещё прекраснее, ещё ярче, ещё более невыносимо живым на фоне меркнущего мира. И Альбус любил его. Любил с такой мучительной силой, что иногда по ночам задыхался от собственного сердца, от этой запретной, горькой нежности, что жгла его изнутри. Он пытался бороться. Пытался убеждать себя, что всё это — мимолётная юношеская страсть, игра воображения, обманчивый свет на воде. Но стоило Геллерту улыбнуться ему — той своей ленивой, сводящей с ума улыбкой, — стоило случайно коснуться его пальцев в проходе, и все стены рушились, все доводы рассыпались в прах. Иногда Альбус ловил на себе взгляды Аберфорта — тяжёлые, полные подозрения. Иногда слышал, как соседи шепчутся за его спиной. И всё равно — шёл в оранжерею. Шёл туда, где жил его грех. Портрет Геллерта менялся. Теперь, когда Альбус, снедаемый мукой, ночью поднимал ткань с картины, он видел перед собой не юного ангела, а существо, в котором красота была искажена, испорчена. На щеках проступали едва заметные тени порока, в уголках глаз затаился холод, губы стали чуть жестче, взгляд — чуть пустее. Портрет старился. Портрет гнил. А сам Геллерт был всё так же безупречен. Альбус пытался говорить с ним. Пытался, как слепой путник, искать дорогу в темноте. — Хелли, — сказал он однажды, поздним вечером, когда ветер гнал сухие листья по дорожкам сада, — почему ты избегаешь меня? Геллерт обернулся. Его глаза в тусклом свете лампы казались почти нечеловеческими. — Я не избегаю тебя, Альбус. Я берегу тебя. От самого себя. Он подошёл ближе, так близко, что Альбус почувствовал его дыхание на своей коже. — Ты слишком чист. Слишком веришь в добро. Ты бы возненавидел меня, если бы узнал, кем я становлюсь. Альбус хотел возразить. Хотел сказать, что любит его — любит любого, кем бы он ни стал. Но в глубине души знал: это ложь. И потому молчал. Дни становились всё короче. Геллерт всё чаще пропадал. Иногда он возвращался с глазами, в которых отражались кошмары. Альбус писал портрет за портретом, пытаясь поймать ту хрупкую грань, за которой кончается невинность. Но каждый новый холст был мрачнее прежнего. Была поздняя осень, когда всё стало необратимым. Они стояли в оранжерее. Старое стекло дрожало от ветра, дождь хлестал по крыше. Геллерт был зол. Его руки дрожали. — Почему ты цепляешься за меня, Альбус? — выкрикнул он. — Почему ты не отпустишь меня? Альбус молчал. — Ты хочешь спасти меня? — голос Геллерта был насмешлив, но в нём дрожала едва скрытая боль. — Спасти, как какого-то падшего ангела? Альбус подошёл к нему. Подошёл так близко, что между ними оставался лишь вздох. — Я люблю тебя, — сказал он. И в этом признании было всё: любовь, страх, отчаяние. Геллерт смотрел на него долго. Потом усмехнулся. И поцеловал его. Это был поцелуй не нежности — нет. Это был поцелуй прощания. Когда их губы разъединились, Альбус понял: он потерял его. Навсегда. После того вечера всё пошло кувырком. Геллерт исчез. Иногда Альбус слышал о нём: слухи, обрывки рассказов. Говорили, что юный красавец бывал в мрачных тавернах на окраинах деревень, водил дружбу с ворами, алхимиками и колдунами, о чьих именах шёпотом говорили даже самые отчаянные. Говорили, что он учится тайной магии — запретной, чёрной, той, что ведёт не к знанию, а к власти. Альбус молчал. Он ни с кем не делился своей болью. Он запирался в оранжерее и сидел перед портретом — уже не для того, чтобы любоваться, но чтобы караулить его, как караулят чумную рану. Портрет изменился. Теперь в глазах Геллерта светилось что-то страшное, злое. Черты лица, некогда совершенные, исказились: здесь — затаённая жестокость, там — циничная усмешка. И всё же Альбус не мог уничтожить картину. Не мог поднять руку на образ того, кого он любил. Иногда Альбус выходил на улицу в дождь, бродил по полям, теряя счёт времени. Иногда садился за старый фортепиано в пустой гостиной и бессмысленно водил пальцами по клавишам, выжимая из них глухие, разбитые ноты. Иногда он хотел забыть. Иногда — умереть. Но чаще всего он молча смотрел в темноту — и ждал. Геллерт вернулся в самую глубокую осень. Он появился на пороге Дамблдоров поздним вечером, в лохмотьях, промокший до нитки, с грязью на сапогах и кровью на рукавах. Но он был всё так же красив. Ещё красивее. Только глаза его были пустыми. — Альбус, — сказал он, и голос его был сорван, словно он шёл слишком долго и слишком много молчал. — Я скучал. Альбус впустил его, не сказав ни слова. Той ночью они сидели вдвоём у очага. Огонь плясал на стенах. Тени метались по полу, словно демоны. Геллерт пил вино из старого бокала, болтал ногой, улыбался лениво. — Ты не хочешь знать, где я был? — спросил он. Альбус покачал головой. — Нет. Геллерт рассмеялся. — Правильно. Ты всё ещё веришь, что я могу быть спасён? Альбус долго молчал. Потом ответил: — Нет. И Геллерт замолчал тоже. Была поздняя ночь, когда Геллерт попросил: — Покажи мне портрет. Альбус долго сидел в кресле, глядя в огонь. Каждое волокно его души кричало против этого. Но он не мог отказать. Молча поднялся, взял ключ со стены. И повёл его в оранжерею. Портрет ждал их в тени. Когда Альбус сдёрнул покрывало, Геллерт вздрогнул. На полотне было чудовище, покрытое незримой грязью греха, с глазами, полными пустоты и ярости. Геллерт долго смотрел. Молчал. Потом медленно повернулся к Альбусу. — Это я, — сказал он. — Это всегда был я. И в его голосе была такая тоска, что у Альбуса сжалось сердце. Геллерт подошёл ближе. Провёл пальцами по сухой, растрескавшейся краске. — Это я. А не тот мальчик, которого ты любил. Альбус закрыл глаза. — Я любил тебя всегда, — прошептал он. И в этих словах было прощение. И обречённость. Геллерт улыбнулся. И в его улыбке было всё: любовь, ненависть, сожаление. Потом он выхватил нож. И вонзил его в полотно. В тот же миг закричал. Закричал так, что стены задрожали. Альбус кинулся к нему — но было поздно. Геллерт рухнул на пол, на губах его застыла тонкая кровавая улыбка, в глазах — облегчение. И портрет, наконец, вновь стал прекрасен. Альбус склонился над телом. И понял, что жить без него не сможет. Он остался в оранжерее до утра. Когда первый свет пробился сквозь мутные стёкла, он поднялся. Подошёл к старому шкафу. Достал оттуда запылённую бутылку. И выпил всё содержимое, до последней капли. Когда через несколько часов его нашли, он сидел в кресле перед разбитым портретом, глаза его были закрыты, лицо спокойно. Он, наконец, был свободен.