помнишь, я - нет.

Жить странно, даже смешно, когда к тебе приходят. К не последнему человеку, прошу заметить. К верхушке, сливкам, если вам угодно, Партии. И говорят о том, что « ваш сын — помыслокриминал ». Даже звучит абсурдно! А ещё, этот самый нарушитель, бунтовщик, уже сейчас отправится в Министерстволюбви, чтобы.. ну, всем и без того ясно, чтобы что. Сначала хочется засмеяться. Потом - задохнуться. Потому что это невозможно. Потому что это против всех законов природы и порядка: сын высокого члена Партии (самое родное, даже ближе Б. Б.) - и помыслокриминал? Это всё равно что признать, что Партия несовершенна. А Партия не ошибается. Партия и есть совершенство. Стоишь перед двумя офицерами в чёрной униформе. Лицо деревянное, будто долгими вечерами резчик вырезал его. Шевелиться нельзя - даже моргнуть опасно. И где-то, в самой глубине сознания, еле слышно, шёпотом. Его шёпотом. Не так давно детским, теперь чадо подросло, но вернёмся к фразе. «Они наблюдают». — Товарищ Грейсон, — говорит старший. Наверное, не только по званию, но и внешним признакам. — Ваш сын признал наличие неверных мыслей относительно Партии. Добровольно. Вы должны выразить полное одобрение его задержания. И вот тут наступает тот самый момент, вряд ли истины - её никогда не существовало. Ты понимаешь, что выражаешь. Что другого пути, просто-напросто, нет. Что иначе следующий визит будет уже не за твоим мальчиком, а за тобой. — Да, — хрипло отвечает мужчина. — Да, товарищ. Полностью одобряю. Он уже в состоянии нести ответы за все свои поступки. Могли бы даже не приходить. Рядом что-то скрипит - это, оказывается, его собственные зубы. Но громко только лишь потому, что в ушах шумит кровь, мешая не только сосредоточиться. И через секунду его уводят. Твоего мальчика. Шестнадцатилетнего. Того, которого ты точно не учил вслух цитировать лозунги и молча - думать совсем о другом. Он брал пример с тебя, просто ты - умелый лжец, а он только жалкая пародия, которая восхищалась и пыталась стать такой же, как прекрасный оригинал. Ты остаёшься один. В абсолютной тишине. Даже воздух кажется застывшим. Окна они никогда не открывали. Мальчик был болезненным, одно дуновение ветра - и, потом с целую неделю, он кашляет, надрывает горло, сплёвывает комки крови в раковину. Смотрит на тебя большими глазами. Хочет объятий и того, что всё будет хорошо, того, что скоро он снова выздоровеет.. только ты больше не можешь ему этого пообещать. Ты остался жив, да. Но в какой-то изломанной, изъеденной формуле этого в « жизни » уже нет. Простое существование в глазах Партии. Ты слишком хорошо знаешь, что произойдёт дальше. Сын исчезнет. Не в физическом смысле, хотя и это не исключено. Он исчезнет из записей, из памяти. Его имя будет стёрто из семейных архивов, которые нельзя было бы даже таковыми назвать, с фотографий, а главное - из твоих слов и мыслей. Не потому, что ты этого хочешь. Потому, что ты обязан. « Мальчика не существовало ». Вот та фраза, с которой ты начнёшь свой день, может, закончишь, но будешь про себя как мантру повторять. Сначала через силу, со спазмом в горле, потом привычнее, потом - почти на автомате. Как приговор. Как побег. Как помещение один ноль один. Включаешь телекран, чтобы казаться занятым. Чтобы тебя не сочли подозрительно молчаливым. Голос диктора - безэмоциональный, твёрдый, с оттенком искусственного оптимизма. Пролы, которые слышат эту трансляцию где-то на площади, такого не ощущают - он вещает об очередной победе на фронте. Был взорван мост, в дребезги разбит и уничтожен враг. Всё по плану. Всё к лучшему. А в голове только один образ. Он так и стоял, опустив глаза. Не от вины, от страха. Знал, что ты его никак не спасёшь. Он давно осознал, что система, которой служишь, намного сильнее. Сильнее любви. Твоей любви к нему. Сильнее правды. Хотя, что из себя представляет любовь и правда, сверяясь с последним, кажется одиннадцатым, выпуском новояза? Не существует этих слов в понятии того, какое он застал раньше. На экране улыбается Большой Брат. Улыбаешься в ответ. Лишь уголками губ, вяло, но достаточно для наблюдателей. Ты всё ещё лоялен. Ты всё ещё достоин. Ты всё ещё жив. А он..? Но внутри, загнанным зверем, мечется тишина, комки крови, и маленькое дыхание, которое когда-то звалось твоим.. То есть, никогда не звалось твоим, и не было у него ничего - ни имени, ни возраста, ни той любви, которая была не по новослому. В комнате становится темнее, хотя ещё не вечер. Просто лампа моргнула. Совсем не старая, а трещит, как и всё в этом мире. Телеэкран всё такой же яркий, громко говорит, требует внимания. Ненавязчиво читая призывы, которые только-только поступили из министерстваправды. Не может замолчать. Не в силах? Нет, просто не хочет. Даже когда ты молчишь. Подходишь к столу. На нём аккурат перо, отчёты, портрет Б. Б., обложенный рамкой из холодного металла. Когда-то мальчик спросил, зачем ставить его в рамку. « Чтобы не забывать, кому мы обязаны всем », — тогда ты ответил именно так. А сейчас не можешь вспомнить, говорил ли на самом деле, если нет, значит кто-то другой? Может, это был один из тех стандартных ответов, встроенных в тебя, как команда в машину? Не спишь. Не ешь. Не думаешь - только правильно думаешь. Можно ли это таковым обозвать? Добродумание. Чистомыслие. Благослужение. Всё по букве новояза. Ещё и по инструкции! Не прекрасно ли? Правда, ещё есть и ночь. Иногда ночью, если позволить себе роскошь сна, приходит он. Такой, каким был в последний вечер. С этой же тенью страха в глазах, молчаливым, невозможным вопросом: « Почему? » Ничего не отвечаешь ( а должен? ). Он уходит. И каждый раз после этого сна ты просыпаешься с криком. Беззвучным, внутри. Ты не кричишь вслух. Нельзя. Тебя слышат. Всегда. Несмотря на то, что находясь в той должности, в которой сейчас, можно позволить себе отключать экран, не пользуешься. Появятся вопросы. Ты повторяешь лозунги. Повторяешь их без запинки. Война — это мир. Свобода — это рабство. Невежество — сила. Любовь — это предательство. Ты улыбаешься. Ты лоялен. Ты чист. Ты один. Ты пуст. Работаешь из дома. Покидаешь его только тогда, когда нужно появится в министерстве. Не важно каком. Нужен везде, если понадобится - то и с разу. Дорога через площадь полна партийцами, ниже их могут быть только крысы, про пролов в приличном обществе не говорят. Хотя, что из себя нынче представляет приличное общество? Аллея парка кажется слишком широкой, непропорциональной и вымощенная плиткой, неестественно длинной, просто не красивой. Вкус, как и запах, вина на языке никуда не исчезает, даже после особой таблетки. Наверное въелся настолько сильно, что уже нельзя понять, присутствует ли он по-настоящему. Сталкиваетесь случайно. Никто бы в здравом рассудке не пошел на целенаправленное.. что это вообще было? Напомнить стоит и о том, что везде, если не экраны - то микрофоны, камеры. Тонкая фигура отскочила резко, будто сейчас, не сделай она этого, тут же могла поплатиться. Получить удар, или ещё что-то такое, чего точно не хотелось бы ощутить. Опять? Снова. Фигура была молодой. Может, чуть старше твоего мальчика. Или тебе только показалось. Здесь все лица похожи. Одинаково испуганные, пустые. Ты задержал взгляд. На долю секунды дольше, чем положено. И понял свою ошибку. Она, эта страшно знакомая фигура, поняла тоже. Опустила глаза, выпрямилась, как по команде, и пошла прочь, слишком быстро, слишком правильно, слишком.. слишком. Как тень, может призрак. Так умеют только те, кто мечтает исчезнуть до того, как их заметят. Или те, кто уже исчезал. Правда ты о последнем не думаешь. Остаёшься стоять, не двигаясь. Пальцы незаметно сжались в кулак, по инерции - по древней человеческой привычке. Защищаться, когда поздно. Осознание не придет сразу, но к нему мы ещё вернёмся. « Не видел. Не запомнил. Не существует ». Ты повторяешь это про себя, и ритм этих слов напоминает стук крови в висках, который, кажется, даже не проходил с того момента. Вокруг идут люди. Они все серые, правильные, одобренные. Не бегут, спешат, но все их движения продиктованы одним и тем же. Вряд-ли страхом. Скорее отсутствие всего. Никто не задерживает взгляд. Никто не смотрит в глаза. Только ты и та.. Подходишь к зданию Министерства. Высокие колонны, высеченные лозунги над входом, из динамиков льётся музыка. Сегодня день благодарности. День, когда нужно особенно искренне любить Большого Брата. Впрочем, как и во все остальные дни. Перед дверью снова замечаешь её. Ту самую тонкую фигуру. Стоит в очереди на досмотр. Всё правильно. Всё как должно быть. И только когда её руки касаются карманов, простой нервный, неловкий жест. Ты видишь: между пальцами торчит что-то маленькое. Сложенное несколько раз. Листок бумаги? Раньше ему говорили о том, что листок нельзя сложить больше пяти раз. Он попробовал. Получилось целых семь! Дальше не успел. Бумаги в этом мире почти нет. Тем более той, на которой кто-то что-то написал. Ты отворачиваешься. Медленно. Нарочито. Потому что за твоей спиной могут стоять наблюдатели. Потому что сам станешь мишенью, если проявишь хоть намёк на интерес. Странно, что ты живёшь не так как полагается « сливкам », хотя, если захочешь, можешь спокойно пройти без очереди. Никто тебя не будет останавливать, досматривать. В голове молнией проносится столь длинное, но по смыслу короткое, « помыслокриминал ». Одного слова хватит, чтобы закончить твою жизнь. Или его. Или вас обоих. Когда вообще появилось это, " обоих "? Не знаешь. Легко обходишь этот строй, ухватить субтильное тело под локоть, потянуть от рук людей в форме, те вот вот бы залезли чуть ли не под комбинезон. Партиец смотрит на тебя со страхом, она все ещё кажется тебе знакомой. Бросить фразу на подобие « с ней мы сами » и рослый работник в черном сразу переходит к следующему. Это самое « мы ». Кто? Большой Брат? Те кто выше простых партийцев? Ведёшь её в сторону, куда-то в серый закоулок между зданиями, вглубь, подальше от глаз. Пальцы её дрожат - ты чувствуешь это, даже не глядя, не зачем это делать. Ничего не говоришь. Слово может убить, взгляд может убить, жест - тоже. Тут, в этой трещащей, отвратительной тишине, любое неверное движение сродни смертному приговору. Она поднимает глаза. В этих глазах откровенный ужас, затоптанная надежда, остатки чего-то ещё более хрупкого, чем сама жизнь. Веры, что кто-то может не предать. Ты отпускаешь её руку. Медленно. Осторожно. Всё ещё молчишь. Она протягивает тебе тот самый сложенный листок. Прямо в ладонь. Ни слова. Ни вздоха. Как передают смертельную весть. Как передают память, которая никому не нужна, кроме вас двоих. Ты не разглядываешь его здесь. Ни за что. Лист исчезает в кармане твоего костюма, почти сливаясь с тканью. На миг вам кажется, что время остановилось. Нет. Это иллюзия. Оно не остановится. Оно перемелет вас обоих, как жернова. Рано или поздно. — Иди, — хриплым шёпотом произносишь ты. Ощущается это так, будто с момента, когда ты говорил прошло много времени. — Быстро. Она кивает. Не благодарит. Нельзя благодарить. Иначе вы оба погибли, не приувеличивая, в ту же секунду. Просто растворяется в толпе, становясь снова серой, незаметной. А ты стоишь. И медленно разворачиваешься, туда, куда обязан был идти. Всё как положено. Лишь потом, в кабинете за тяжёлой дверью, которая закрывается автоматически с лёгким щелчком, позволишь себе вынуть из кармана. Бумага шуршит предательски громко, по крайней мере для тебя. На клочке написано всего несколько слов. Строчными буквами. Торопливым, но красивым, почерком. « Я его помню. Ты - тоже. » Ты помнишь. Его голос. Его кашель. Его глаза. Его желание быть похожим на тебя - на тебя, который научил его правильному лицу, правильным словам, но не смог научить правильной пустоте. Твоё сердце простой предатель. Оно бьётся. Оно сопротивляется. Пальцы замирают над отверстием трубки. Всего на секунду. Потом поток теплого воздуха практически вырывает его у тебя, где-то внизу вспыхивает. Всё. Оно уничтожено. Нет. Ты - не помнишь. И никакая сила не вырывала у тебя клочок. Сам его выбросил. Сам забыл. А девушка просто бредит, наверное после посещения министерства любви. У многих такое бывает. Болезнь отступает не сразу, не сразу они все осознают. Ты осознал, без вмешательства. Ты - не помнишь. Никогда не помнил. Ничего не было.