Твоя война закончится сегодня

Гермиона Грейнджер с самого детства ненавидела дождь. Ненавидела путавшиеся под тяжестью воды волосы, ненавидела прилипающую к коже одежду. Ее раздражал тот холод, который неминуемо следовал за осенними ливнями. Она просто терпеть не могла промокшие ботинки, оставляющие следы на деревянном полу гостиной родительского дома. Каждый раз, когда прохожие стукались раскрытыми зонтиками и бросали кроткую улыбку и этот понимающий взгляд, ей хотелось кричать. Ей казалось весьма ироничным, что она родилась в Лондоне, где дождь был чуть ли не главной достопримечательностью наравне с чёртовым Биг Бэном и красными автобусами. Ведьма ненавидела дождь, но вот она, пытаясь отдышаться после перемещения с помощью порт-ключа, даже не удосужилась укрыться от крупных капель, которые начали неровными прерывистыми дорожками скатываться по ее лицу и впитываться в объёмную кофту на молнии, оставляя за собой россыпь причудливых узоров. Теперь это было неважно. Привычная картина, открывающаяся перед глазами, заставила девушку сжаться в неуловимом чувстве тревоги. Старые деревья, раскинув широкие кроны, переплетали длинные ветки, едва ли пропускающие свет закатного солнца, пробивающегося сквозь дождливые тучи. Мрак, царивший вокруг, словно окутывал все пространство, не позволяя вдохнуть свежий лесной воздух полной грудью. Грейнджер понимала, что забытый богом заповедник где-то на севере Финляндии не был причиной бесконечного давления, которое ощущалось каждой клеточкой тела. Сотни защитных, охранных и отслеживающих заклинаний тесно переплетались со сложной магией крови и заклятьем Фиделиуса, создавая настолько сильное поле, что едва ли позволяли внешнему миру соприкоснуться со старой деревянной хижиной, стоящей в центре ареала волшебных чар. Это было самое безопасное место, которое только можно было представить на время войны. Хотя нет. Не так. Этого места в мире, где идет война, просто не существовало. Драко позаботился об этом. Он все держал под своим контролем, поэтому, конечно, знал о том, что Грейнджер уже битых пять минут не могла толкнуть чертову дверь. Ей было страшно. Ведьма часто думала, что к страху можно привыкнуть, что с этой бесконечной тревогой внутри, скребущей когтями грудную клетку и пускающей сотни мурашек по спине, можно смириться, принять как данность, отослать в далекий угол сознания. Но это было не так. Страх был ее верным спутником на протяжение долгих месяцев войны. Иногда он скапливался на кончиках пальцев, стремясь разразиться разрядами тока по всему телу, иногда собирался где-то на затылке, будто пытаясь найти угрозу и всячески оттягивая назад от опасности, а иногда, как сейчас, он селился прямо в сердце, внутри грудной клетки, стремясь пустить трещины в каждом ребре, разорвать легкие, чтобы выпустить весь запас кислорода и оборвать наконец-то эту жизни, которая наполнена липким грязным ужасом. Последний раз окинув взглядом покрытые свежим мхом деревья, девушка, сделав глубокий вдох, прислонилось плечом к двери. Ей так хотелось по-детски зажмурить глаза, как она часто делала, если в записанном на старые диски фильме начинался страшный момент. Стоит опустить веки, и ужасные монстры перестают существовать, туман рассеивается, а добро всегда побеждает зло. Но она уже давно не ребенок, поэтому, собрав все свою волю в кулак, она поднимает глаза. Мерлин, он чертовски красив. Девушке казалось, что эта мысль не должна всплывать в голове каждый раз, когда она его видит, но Гермиона не могла отделаться от ощущения того, что он был произведением искусства. Ведьма видела его разным - после тяжелых ночных операций с огромными синяками под глазами, опаленными волосами и грязной одеждой; после пыток, когда кровь сочилась из покусанных от боли губ, а ноги едва ли могли удержать вес собственного тела. Но эта аристократичная красота всегда шла с ним рука об руку. Вот и сейчас, сидя на потрепанном кожаном диване, он выглядел как античный бог. Как прекрасное мраморное изваяние, выполненное рукой самого искусного скульптора. Платиновая челка мягко спадает на лоб, добавляя точеному лицу небрежности. Острые скулы казались еще более четкими в неярком свете, проникающем сквозь небольшое окно позади. В редких лучах красного закатного солнца блондин казался еще более смертельно опасным, способным словно сирена заманить в свои сети невинную жертву и растерзать на маленькие кусочки. В радужках глаз разбивались вековые льдины Северного моря, оставляя за собой вечную мерзлоту. А в зрачках не было ничего. Пустота. Ничто. Бесконечность. Казалось, протяни руку, и сможешь почувствовать стальные цепи, окутавшие разум, толстые веревки, связывающие сердце и электрические провода, окружающие душу. Он старался из последних сил. Драко сдерживал себя так, как будто от этого зависела его жизнь. Смотря на девушку, он выглядел так, как будто каждая секунда, потраченная на рассмотрение сырых прядей полос или капель дождя на кофте причиняла ему невероятную боль. Он устроил себе личный ад, выковал собственный котел в преисподние, спускаясь в царство Аида снова и снова. Лишь бы сдержаться, лишь бы не дать собственным демонам растерзать ее. Гермиона медленно подходила к нему, не отводя взгляд. Конечно, она знала, что за этим последует. Та невообразимая пустота, медленно плескающаяся в его черных зрачках, норовила стать ураганом. Чертовой Катриной, сносящей все на своем пути и превращающей все живое в прекрасную пустоту. Драко был чудовищем из детских сказок, которые родители прятали от впечатлительной девочки подальше, но ее неутолимое любопытство не давало покоя, пока она не разгадывала самые страшные секреты и самые ужасающие тайны. Малфой был ее секретом, тем, что прячут в самый дальний уголок души в надежде, что тот исчезнет. Но он появляется с новой силой, становясь реальнее, чем когда-либо. Гермиона ненавидела боль. Но вот она стояла напротив чудовища, заточенного в клетку собственного разума, и бросала ему ключ, как кусок хлеба голодной собаке, зная, что больше не сможет его остановить. Подойдя вплотную к дивану, встав напротив парня, чье дыхание напоминала качающийся маятник, который в любой момент мог соскочить с петли, и, положив руку ему на щеку, сказала: - Отпусти… - медленно, давая почувствовать каждый слог, словно по капли крови прочерчивая дорожку для его демонов прямо к её сердцу. Секунда. И он прикрывает глаза. Мгновенье. И в его расширенных зрачках появляется жизнь. Один удар сердца. И все, что девушка видит - боль. Бесконечная, отчаянная, жгучая боль. Гермиона бы соврала, если бы сказала, что не видела его таким уязвленным. Война длилась слишком долго. В день, когда умерла Нарцисса, Драко, пытаясь подавить громкие всхлипы, прижимал ведьму к себе, словно она единственное, что способно было его удержать на этой земле. Когда он узнал о том, что его «подчиненные» ПСы изнасиловали магловскую девушку, он молча смотрел в огонь, не подпуская к себе Гермиону, будто боясь, что он сделает это с ней. Когда за особо удачную операцию во Франции Темный Лорд возвел его в ранг генерала, он тупым ножом пытался вырезать Чёрную метку с предплечья, в тщетных попытках избавится от клейма, которое оставило вечный отпечаток тьмы внутри его души. Но эта боль была другой. Новой. Необузданной. Угрожающей стать концом всего. Плескающееся в глазах отчаяние выворачивало внутренности девушки наизнанку. Она привыкла быть причиной его раздражения или гнева, с легкостью научилась справляться с напускным спокойствием или холодной язвительностью. Но это чувство вины, захватывающее в кольцо серых глаз, заставляло ее сердце биться сильнее, а горло пересыхать из-за желания разделить это, забрать частичку себе, спрятать от покалеченной души в глубине сердца. Но места в нем больше не было. Поэтому это невысказанное извинение заполняло каждый атом небольшой комнаты, накрывая куполом непомерного раскаяния. Эти чувство были общими. Это всегда начиналось так. Эмоции выплескивались через край, а они делили их на двоих, оставляя остатки в этом маленьком мире на границе со вселенной. Но это не продолжалось долго. Когда первый поток разрывающего сознания урагана утихал, начинался другой - всегда новый, непредсказуемый, пропитанный кровавой опасностью. В попытках ослабить натяжение красной нити, которой навеки были связаны их судьбы, Драко отпустил глаза. Блондин медленно потянул руки к правой лодыжке девушки, заставляя ее опереться рукой на плечо, и начал расшнуровывать грубые походные ботинки. Его теплая ладонь так крепко сжимала голень, что казалось, он едва ли сможет ее отпустить. Гермиона завороженно наблюдала, как его длинные тонкие пальцы медленно, неторопливо развязывают грубую шнуровку, словно боясь пропустить переплетение, похожее на ленты корсетов, которым не суждено было существовать в их мире боевых заклинаний и битв насмерть. Ведьма прекрасно знала себя, а еще лучше знала его, поэтому в отточенных движениях искала намек на тот взрыв, на огненный шторм, который минуту назад видела в его глазах. И нашла. Пальцы блондина мелко дрожали, едва заметный тремор был знаком - ничего не в порядке. Они не в порядке. Все вокруг охвачено смертельным танцем, где они - ведущая пара. Драко не смотрел ей в глаза, стараясь сосредоточиться на монотонных движениях. Его сердце так сильно билось, что грозило перебить шум крови в ушах. Он не мог бороться с этим. Он не мог бороться с собой. Малфой проиграл. В этой битве с войной он снова был вторым. Не смог защитить. Не смог удержать. Не смог спасти. Он погряз в темноте. Там, где была Вечность. Там, где была Тишина. Там, где была Смерть. Драко чувствовал её дыхание, чувствовал запах крови, чувствовал боль. Гермиона Грейнджер была его смертью. Она была его страхом. Она была его Всем. Конечно, храбрая гриффиндорка знала, что шагала прямо в руки монстру, смакуя каждое движение, словно испытывая его выдержку. Но контроля больше не было. Ничего не имело значение. Только карие омуты с крапинками света, который с каждым днем скрывался за густыми тучами надвигающегося мрака, как жизнь скрывалась за смертью. Вдох. Он снимает второй ботинок, откидывая в его сторону. Выдох. Ее сердце перехватывает то адское пламя, которое горит в его душе. Вдох. Он смотрит на нее, топя вину в необузданной страсти. Выдох. Она впитывает все без остатка, отдавая последний глоток кислорода. Так было десятки раз, но это никогда не было так. Свободно. Необходимо. Безусловно. Малфой не заставляет себя ждать, одним резким движением стягивает узкие джинсы вместе с бельем, магией заставляя всю её одежду исчезнуть. У него больше не осталось сил сопротивляться. Он больше не может бежать от крупиц жизни, которые ему подбрасывает судьба в надежде, что тот отступит. Но этого не случится. Никогда. Драко одним движением поднимается с колен и подхватывает девушку за бедра. Он не отпустит. Не даст упасть. Его сильные руки удерживают вес хрупкого тела. Его плечи выдерживают груз войны. Его судьба выдерживает тяжесть смерти. Сегодня он не будет нежен. Он дал понять это, когда буквально отбросил девушку на едва стоявший старый комод. Когда не дал поцеловать себя, отворачивая губы, оставляя перед глазами лишь тень аристократичного профиля. Когда заставил опереться руками позади себя, не давая женским пальцам зарыться в платиновые пряди, провести короткими ноготками по затылку, вызывая довольное шипение. Один взгляд, брошенный на Гермиону, щеки которой уже залились возбужденным румянцем, а волосы выбились из тугой косы, не справившись с попытками девушки быть ближе, показал, что она поняла все без слов. И хотела этого. Всего, что он мог ей дать. Этот пронизывающий понимающий взгляд пустил табун мурашек по его спине. Мерлин, она знала, что будет. За одно мгновенье, которое прошло после того, как он отпустил щиты, она докопалась до самых глубоких тайн, провела языком по кровавым шрамам, предложила себя вместо боли. А он принимал. Выпивал ее чувства до дна. Не убирая руки с ее бедер, блондин лишь сильнее раздвинул их, оказываясь прямо перед сочащейся возбуждением промежности. Готовой к нему, жаждущей всего, что он мог ей предложить. Ему не нужно было разрешение, не нужно было ее согласие. Только она. Только сейчас. Всегда. Гермиона была прекрасна. В своей ярости. В своем страхе. В своем отчаянии. Но больше всего Драко любил такую Грейнджер - открытую, умоляющую, свободную. Им не нужны были слова, высокопарные речи, ничего не значащие фразы. Этим вечером не будет места нежным комплиментам или грязным разговорам. Только тихие вздохи, низкие стоны и хрипота в горле. Все и ничего. Так, как любила она. Так, как нуждался он. Перестав растягивать эту пламенную пытку, Драко наконец придвинулся ближе, обводя взглядом набухший клитор, розовые половые губы, уже насквозь пропитанные естественной смазкой. Он хотел бы застрять так навечно, ощущая аромат ее сладкого возбуждения. Гермиона больше не могла сидеть смирно. Она начала нетерпеливо ёрзать на месте, в попытках приблизиться к его лицу. Еще пара сантиметров, одно движение и она сможет ощутить его губы между своих ног. В попытке снова придвинуться к краю комода, ведьма забыла о руках, все еще крепко обхватывающих ее бедра. Пальцы, которые до этого лишь слегка надавливали на бархатную кожу, теперь захватили ее в кольцо, не давая пошевелиться. Это было больно. Причиняло дискомфорт. Гермиона знала, что останутся синяки, но даже не пыталась высвободиться. Её тьма наслаждалась этим ощущением потери контроля, когда вокруг не существует ничего, кроме белых полос на бедрах, выступающих под давлением крепких пальцев. Драко, наконец потеряв и собственную выдержку, подул на разбухший от возбуждения клитор, пуская разаряд тока по позвоночнику девушки, заставляя поджать пальцы но ногах и провести ногтями по гладкой поверхности мебели, после чего провел языком снизу вверх - от истекающего соками входа до гладкой кожи лобка, вырывая из пересохших губ девушки громкий стон. Почувствовав на кончике языка солоноватый вкус ее естественный смазки, он довольно ухмыльнулся, после чего с яростным желанием начал двигать языком, то погружая его внутрь, дразня сжимающиеся стенки, то наоборот начиная грубо вылизывать клитор, надавливая на него до боли или проводя по нему кромкой белых зубов. В его действиях читалось яростное отчаянье и первобытный голод. Скольжение языка было таким быстрым и безрассудным, что Гермиона едва ли могла разобраться в паутине собственных чувств. Впадая в беспамятство, она умоляла его заставить ее кончить, однако в такие моменты блондин останавливался, поворачивал голову к бедрам, оставляя багровые следы рядом с бледно розовыми, успевшими почти зажить. Малфой никогда не отпускал ее без напоминания о том, кому на самом деле она принадлежит. Возвращаясь обратно к набухающей плоти, Драко становился все боле яростным и жестоким. Поглаживания превратились в грубые надавливания. Касания зубами стали настоящими укусами. Драко никогда не переступал черту. Он внимательно следил за тем, как страсть отражалась на лице девушки. Как ее губы приоткрывались в сладких стонах, как она прикусывала язык, чтобы не сорваться на крик, как жадно она втягивала воздух, в попытках унять нарастающее пламя внутри. Но когда в ее горящих глазах появилась боль, Малфой больше не отрывал взгляд. Он упивался ей. Он хотел ее. Он был ее причиной. Девушка так сильно хотел кончить, что больше не могла сдерживать подступающие слезы обиды. Как только она была достаточно близко, Драко тут же отрывался от ее вылизывания и просто смотрел. Видел ее ярость. Виде ее отчаяние. Видел ее боль. И она ему чертовски нравилась. Гермиона ненавидела боль. Ненавидела шрамы на теле, свидетельствующие о страданиях. Ненавидела разбивающееся на мелкие осколки сердце, которое всегда теряло один кусок, и не его месте оставалось пустота. Ненавидела железные путы, лишающие ее воздуха. Грейнджер ненавидела боль. Но она не могла без нее жить. Гермиона любила боль. Поэтому, когда в очередной раз Малфой оторвался от мокрой плоти, она встретила боль как свою давнюю подругу. Она видела боль в его глазах. Видела, как недостающие кусочки сердца находят отражения в глазах напротив. Видела, как член натягивает ткань брюк, явно вызывая ужасный дискомфорт. Боль видела его насквозь. Когда Драко поднялся с колен, лицо Грейнджер уже было мокрым от слез, скатывающихся по розовым щекам. Она смотрела на лицо блондина, еще сильнее возбуждаясь от того, как вокруг губ и на подбородке блестела слюна, смещенная с ее смазкой. Один шаг, и Гермиона сжалась от трения сосков о грубую ткань рубашки. Один вдох, и он с восхищением уставился на то, как контрастирует ее голое тело с его внешней собранностью. Одно мгновенье, и брюки были спущены вниз, обнажая твердый член, жаждущий оказаться там, где еще недавно был язык. Один стон, и Драко вошел на всю длину. В этот раз не будет мягких поглаживаний по волосам и хриплого голоса, повторяющего «моя девочка», не будет поцелуев, дорожкой рассыпающихся по шраму на предплечье, не будет укусов, заставляющих розовые соски еще сильнее выступать на теле. Будет только бесконечный хищный голод. Теперь Драко не мог смотреть на нее, не мог смотреть, как боль смешивается с восхищением, не мог смотреть, как благодарно она принимает то немногое, что он может ей дать. Продолжая скользить внутри, Драко отпустил голову, зарываясь ей в шею. Он продолжал двигаться, продолжал растягивать тугие стеночки, так восхитительно обхватывающие его член. Драко не сдерживался, входил полностью, давая почувствовать, как головка задевает шейку матки, как выступающая вена то и дела проходит по внутренней стенке, создавая неповторимое ощущение. Своими пальцами он оставлял синяки на бедрах, своими размашистыми движениями он заставлял девушку непроизвольно отодвигаться, пытаясь ослабить напор, с которым он двигался. Он был монстром. Чудовищем из древних легенд. Демоном из преисподнии. Кошмаром во снах. Её всем. Когда стало совсем невыносимо, когда боль и вина добралась до его разума, он наконец поднял взгляд, встречаясь с чернотой глаз, дающих трещину, и, оторвав руку от бедра, попутно замечая оставленные синяки, обхватил горло кудрявой ведьмы, которая растеряла остатки разума, ведь до сих пор не прогнала его, а лишь сменила громкие стоны на хрипы, вырывающиеся из сорванного горла с каждым толчком. Пальцы сживались вокруг, лишая кислорода. Серые зрачки, почерневшие до грозовых туч наполняли легкие тьмой. А она тянулась к нему, задирала подбородок, открывая шею. Давая ключи от своей жизни. Рисуя дорогу к смерти. Быстрые толчки сменились ожесточенным темпом, не оставляющим за собой ничего. Пальцы на горле окончательно сдавили трахею, так, что язык начал опухать, а губы безвольно приоткрылись. Больше не существовала мира. Только серебренные плети, только ртутные прутья ее личной клетки. Только он. Она была близко. Ей нужно было еще немного, совсем немного, чтобы отпустить. Совсем немного, чтобы боль растворилась. И он дал ей это, всегда давал. Не отрывая взгляд, он склонился к ее груди, и, сомкнув зубы вокруг соска, прикусил. Так, что до звезд в глазах. Так, что до пустоты в теле. Так, что до дрожжи в ногах. Драко кончил вместе с ней, убирая руку от ее шеи, расцепляя затекшие пальцы на бедре. Пока его сперма, смешанная со свидетельством ее возбуждения, стекала по ягодицам, оставляя мокрые следы на комоде, Драко искал в ее глазах свою смерть. Боль. Вину. Обиду. Ненависть. Страх. А нашел то, что видел в этих янтарных обручах так долго. То, что видел всегда. Каждый раз, когда выигрывал ее взгляд у самой жизни. Любовь. Его склонившаяся над ней фигура напоминала падшего ангела. Выступающие лопатки напоминали обрезанные крылья того, кто не был способен летать. До нее. Она всегда напоминала, что боль была общей. Что нужна была ей не меньше, чем ему. Что всегда была частью их жизни. Что они не могут положить этому конец. Но он мог, просто пока ведьма об этом не знала. Пространство вокруг то сжималось до нескольких миллиметров, то снова растягивалось, оставляя километры пустоты. Гермиона знала, почему он здесь. Она знала, почему здесь она, поэтому, когда из его глаз потекли слезы раскаяния и гнева, она первая потянулась к нему, обрушивая на его губы все свои чувства. Все невысказанный слова. Все уверения, что она жива. Этот поцелуй был как многие други. Со вкусом боли, крови, смерти. С ощущением конца света. С отчаянием. С громкими криками, оставленными позади. С воспоминаниями. С болью. Поэтому они были рядом. Поэтому они были вместе. Они давно сошли с этой дорожки жизни прямо в руки друг другу. Соленый поцелуй с остатками ее возбуждения был нитью к свободе. К сердцу. К душе. К жизни. Пока мягкие касания сменялись жесткими мазками языка, они могли дышать. - Покажи, - прохрипел Драко, выпуская девушки из кольца свои рук. Гермиона, отходя от оргазма, едва ли могла двигаться, но подчинилась, осторожно отпуская ноги на деревянный пол. Держась за рукава рубашки Драко, она развернулась к нему спиной и услышала звук, напоминающий последний вздох раненого хищника. Он заслуживал знать, как выглядит ее спина, после того как лично вытащил ее из-под когтей Сивого. Уродливые красные шрамы украшали практически всю спину - от лопаток до поясницы. Благодаря магии на месте кровавых полос останутся лишь тонкие серебрянные нити, однако вспоминать ту боль было невыносимо. Грейнджер знала, что Драко все равно на внешний вид. Тот вздох был скорее подтверждением того, что она видела в его глазах раньше. Это было свидетельство его вины. Бесконечной и опасной, причиняющей боль всем, кто мог коснуться ее кончиками пальцев. Она могла. Вновь становясь к нему лицом, она протянула руки к его шее в попытках получить хотя бы каплю его тепла. И, конечно, получила сполна. Призвав из кожаной сумки свободные штаны, он быстро натянул их на девушку, начинающую дрожать от холода, и, подхватив за бедра, усадил их обоих на диван. Обнимая блондина за шею, Гермиона не думала, она плыла по течению, слушая биение сердца и уханье сов за окном. Она не заметила, как в ладони Малфоя оказались два бутылька с бадьяном - количество, которого хватило бы на целую группу людей из Ордена. Успокаивающие движения позволяли чувствовать себя такой защищенной и свободной, что мягкие прикосновения пальцев с зельем к шрамам почти не вызывали дискомфорт. Он хотел нанести целебную мазь на бедра и шею, но Грейнджер отказалась. Она любила метки на своем теле. Она не могла без них жить. Вокруг снова была тишина. Они не говорили. Они все знали без слов. Драко не ругал девушку за ее безрассудную смелость. Гермиона не извинялась, что подвергла себя опасности. Они проходили это десятки раз. Каждая операция грозила стать последней. Каждая встреча с Темным Лордом могла закончится казнью. Но они каждый раз возвращались сюда, в объятия друг друга. В кольцо сильных рук. В тепло бьющегося сердца. В любовь. В Вечность. Когда последние капли зелья впитались в кожу на спине, затягивая особо глубокие раны, Драко, не скрывая своих чувств в дрожащем голосе, сказал: - Это была твоя последняя битва, Гермиона. Это был последний раз, когда я нес твое окровавленное тело в лазарет Ордена. Это последний раз, когда я залечиваю твои шрамы. Я больше не буду сидеть у твоей постели часами и молиться всем известным богам, чтобы ты очнулась после того, как потеряла больше половины своей крови, - от этих слов Гермиона сжалась, еще сильнее прижимаясь к теплой груди Малфоя. Он выносил ей приговор. Он был её судьей. Самым жестоким палачом. А еще самым близким человеком, который знал ее лучшем, чем кто-либо. Ведьма знала, что это не пустые угрозы. - Я заключил Непреложный обет с Поттером, поэтому если ты попытаешься оказаться на месте битвы, он умрет, - Гермиона уже почти было вскочила с его колен, однако Драко крепко удерживал ее за бедра, стараясь не тревожить раны на спине. - Это был справедливый обмен на информацию, которую я достал о Хогвартсе. Финальная битва будет через несколько недель. Во время нее ты будешь сидеть и ждать конца. В безопасности. Здесь. Как и всегда, его тон не предполагал споров. Он был генералом армии ПСов, прирожденным солдатом и воином. Тело Гермиона тут же пронзила острая волна несправедливости. Гермиона Грейнджер ненавидела боль. Но не могла без нее жить. Поэтому сидеть взаперти казалось предательством всех, кто погиб в этой войне и кто мог отдать жизнь в финальном сражении. - Ты можешь ненавидеть меня сейчас, Гермиона. Но когда я заберу тебя отсюда, независимо от того, как закончится война, ты будешь жива. Это самое главное. Для меня. Для нас. Я люблю тебя и больше не дам тебе возможность испытывать судьбу. Конечно, он был прав. Она пообещала ему себя. Сейчас и навсегда. Гермиона Грейнджер ненавидела боль. Но не могла без нее жить. Гермиона Грейнджер любила Драко Малфоя. И это всегда было больше, чем она сама. Лежа в его объятья посреди всеобщего хаоса, она Была. Она чувствовала его тепло. Его боль. Его вину. Его любовь. Гермиона Грейнджер ненавидела любовь. Но без нее она бы давно была мертва, поэтому, поднимая голову, она ловила губами воздух, которым дышал блондин, и пропускала через себя его страх. Его нежность. Его Всё. - Твоя война закончится, Гермиона. Навсегда. Гермиона Грейнджер ненавидела дождь. Но слушая его удары по стеклу, смешивающиеся с биением сердца, которое она бы узнала из тысячи, она понимала, что не могла без него жить. Её война закончилась сегодня.