Первая заповедь

Рассветные лучи разлились по умиротворённым улицам города. Пронизывая витражи зданий, они рассыпались по тротуарам мозаикой из сапфировых, рубиновых и изумрудных бликов. В привычном месте, возле церкви, Стэнли ждал Ксено. Они встречались там каждое воскресенье и вместе шли на службу, делясь по пути новостями и обсуждая предстоящую проповедь пастора. Но сегодня что-то было не так. Ксено появился не в своём привычном виде, а усталый, бледный и опухший. Его выразительные чёрные глаза выглядели потускневшими, красными, будто он проплакал всю ночь. Библию он сжимал в руках сильно, до побеления костяшек пальцев; казалось, вот-вот раздавит кожаный переплёт, и даже не улыбнулся при виде Стэнли, что совершенно не похоже на него. — Ксено, что случилось? — Стэнли подошёл ближе. В его груди кольнуло беспокойство. Ксено лишь мотнул головой, губы его дрожали. Он выглядел таким потерянным и разбитым, что у Стэнли сжалось сердце. Он осторожно взял друга за руку — кожа под пальцами была холодной и липкой от пота. — Пойдём, присядем, — Стэнли мягко, но настойчиво увлёк Ксено к небольшой скамейке в тенистом сквере напротив церкви. Под сенью старых дубов, среди шелеста листьев и ласкового пения птиц, всегда получалось хоть на мгновение укрыться от тяжестей мира. Они сели. Стэнли принялся терпеливо ждать, пока Ксено соберётся с мыслями. При этом с каждой секундой волнение всё сильнее накатывало на обоих. Наконец, Ксено прервал молчание. Голос звучал непривычно хрипло и надломлено: — Я страшно согрешил, Стэн. Господь никогда не простит меня. Стэнли возразил. — Не говори так, Ксено. Бог милостив и всепрощающ. «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды». Стэнли сжал его руку, пытаясь через прикосновение передать хоть немного тепла и поддержки. — Помнишь, пастор читал это на прошлой неделе? Расскажи мне, что случилось. Мы вместе помолимся, и всё будет хорошо. — Но я даже не уверен, раскаиваюсь ли. И не знаю, как ты это воспримешь, — Ксено опустил голову ещё ниже. Сердце Стэнли замерло, заставило невольно вздрогнуть. Что мог сделать Ксено, такой набожный и преданный религии? Неужели усомнился в своей вере? Ксено медленно повернулся, затем — наклонился, губами едва не касаясь уха Стэнли. И слова, сказанные им, были еле слышным шёпотом: — Я возлюбил тебя сильнее, чем Господа, Стэн. Он тут же отвернулся, не в силах смотреть другу в глаза. Ожидал увидеть там ужас, отвращение. Ведь раньше они вместе мечтали о вечной жизни в раю, читали Библию, молились. А теперь… Но Стэнли не отшатнулся, наоборот, крепче сжал руку Ксено в своей. И, обычно мягкий наедине с Ксено, сейчас он звучал твёрдо и решительно: — Ксено, я тоже. Я тоже грешник, с давних пор. И ты не представляешь, какой. Немного неуверенно, но Ксено всё же прислушался. Он невинно похлопал широко раскрытыми от удивления глазами и поджал сухие губы. Выжидал, заинтригованный. — Я нарушил Первую Заповедь. «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим». — Ты- ты что, — запинаясь, Ксено не смог озвучить начатое до конца. «Политеист? Язычник?» — осталось недосказанным. Стэнли поспешил объясниться. При том он поднял взгляд, полный такого любования, что у Ксено само собой перехватило дыхание. — Я тоже люблю тебя, Ксено. Сильнее всего на свете. Настолько, что чувствую… мой настоящий Бог — это ты. Ты — то, ради чего я живу. Ксено окончательно потерял дар речи. Всю ночь проведя в рыданиях, он ожидал чего угодно, но не этого. Не понимания, абсолютного и всеобъемлемого. — Я знаю, что ты хочешь спросить. «Как же ад, вечные муки», да? Ксено кивнул. Предсказуемо. Если для него прозрение произошло буквально несколько часов назад, то Стэнли, спокойный, явно каялся не первую неделю. — Писание учит любви, и наша любовь — дар. Всё ещё Ксено молчал. Но теперь Стэнли заметил, как его щёки и уши стали приобретать новый, красновато-розовый оттенок, а руки — теплеть. — А что до ада, я готов гореть в нём вечно, если рядом будешь ты. — Но пастор говорит, что-, — начал Ксено, но Стэнли перебил его. — Пастор говорит о многом, но он не знает, что творится в наших сердцах. — А если мы ошибёмся? — в глазах Ксено всё ещё плескалось что-то, похожее на страх. — Если наше раскаяние… не искренне? — Тогда ошибёмся вместе, — Стэнли был непоколебим. — Ты же постоянно говоришь мне это. Каждый раз, когда мы идём преступать закон. — Это другое, — Ксено смутился, но губы его тронула весёлая улыбка. Ему нравилось вспоминать бесчисленные разы, когда они сбегали от полицейских. — Не-а. То же самое, — Стэнли упрямился. Но, глядя на то, как изменился в выражении лица Ксено, он сам ободрился. — «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». А я верю в тебя, Ксено. В нас. Теперь Ксено откровенно не мог скрывать чувств: воодушевления, вдохновения, смущения, радости. Они отражались в каждой его черте, каждом жесте. Стэнли, не сдержав очарования, поднёс тыльную сторону ладони Ксено к губам и оставил на ней невесомый поцелуй. — Пойдём, купим мороженое. Я так понимаю, с утра ты был не в настроении для завтрака. — Ты очень хорошо меня знаешь, — Ксено, всё ещё немного дрожа от наплыва эмоций, принял помощь Стэнли, чтобы подняться со скамейки. — Мы ведь успеем на службу сразу после этого? Стэнли промолчал. А Ксено не был уверен, что хотел знать ответ.