О маяке и скалах

Сколько бы лет ни прошло, этот маяк всегда оставался неизменным. Он гордо возвышался на утёсе, глядя на бесконечную гладь воды, освещая каждый её уголок, достигая ими даже до города. Рядом же стоял старый дом, который уже давно стоило снести. Однако никто этого не делал. Сколько бы лет ни прошло, этот маяк всегда оставался неизменным. Он гордо возвышался на утёсе, глядя на бесконечную гладь воды, освещая каждый её уголок, достигая ими даже до города. Рядом же стоял старый дом, который уже давно стоило снести. Однако никто этого не делал. Первый раз, когда Лололошка ступила на эту землю, у неё ничего с собой не было. Она была потеряна и выгнана с позором из родного дома отцом. Тогда ей ничего не оставалось, кроме как бесцельно ходить по улицам города, цепляя к себе не всегда дружелюбные взгляды. Таким образом, проходя одну улицу за другой, она забрела на пирс. Пирс в их городе был небольшой, и изредка кто привозил продовольствие в город через море на кораблях — слишком неблагоприятные воды, на телеге их было намного легче перевозить. Чаще отсюда уезжали корабли, увозя древесину и продовольствие на маяк либо в уже крупные города. Но и это с недавних пор прекратилось. Не так давно отец семейства зарезал всю свою семью, проживавшую с ним на маяке. Маяк и так был прославлен своей дурной репутацией, а после нескольких подобных инцидентов его даже пытались закрыть, но безуспешно — кораблям нужен был свет и путеводитель, а кто, как не маяк, справится с подобной работой? Тогда, уходя с пирса, её взгляд зацепился за доску с объявлениями, а точнее — за один единственный лист: работа смотрителем маяка. Быть смотрителем тяжело, и условия — адские, а дурные слухи, ходившие среди горожан, оставляли желать лучшего. Однако это был шанс. Лололошка долго мешкалась, стоя у объявления: ухватиться ли ей за этот шанс? Может, её вообще даже на порог не пустят? Выгонят, скажут, что она невоспитанная девица, которой стоило бы сидеть дома да вышивать. Но она рискнула. И не зря. Пришла она в местную церквушку. Воздух был пропитан тяжёлым запахом горящих свечей и воска, которые не вселяли в неё уверенности. Однако при входе её взгляд зацепился за одну леди. Её прямая осанка, дорогие украшения и платье выдавали её принадлежность к знатному роду. Незнакомка что-то объясняла одному из послушников церкви, указывая на письмо. Ей было поручено отправиться на местный одинокий остров с маяком и следить за его состоянием. Другими словами, она требовала предоставить ей работу на маяке. На её слова мужчина мягко ей отказывал, указывая на то, что хрупкая леди не сможет справиться с подобной работой, да ещё и в одиночку — даже без одной служанки. Это значило, что если она хотела попасть на остров и начать работать, то ей надо было иметь при себе либо мужа, слугу или служанку. В чём-то служитель был прав. Та леди и впрямь не выглядела той, кто способна в полной мере обслужить маяк со всей той тяжёлой и громоздкой работой. Она была создана для балов, высшего общества, прогулок по роскошным садам и, в конце концов, к браку по расчёту, чтобы повысить статус своей семьи ещё сильнее. Однако если она хотела отправиться на маяк — так тому и быть. Лололошка ей в этом поможет. Слегка откашлявшись — тем самым привлекая к себе внимание, — она обеспокоенным голосом обратилась к леди: — Ох, и долго вы меня ждёте, моя леди? — держа виноватое лицо и отвесив реверанс, опустив взгляд и сложив руки, — спросила Лололошка. Лицо незнакомки пришло в лёгкое замешательство, незаметное для церковника, который был, мягко говоря, удивлён внезапным появлением «служанки». — Вы знаете эту... молодую девушку? — спросил он с неким замешательством. — Конечно, моя леди меня знает! Я тут, чтобы составить ей компанию на рабо... — не успела она закончить свою яростную речь, как незнакомка подняла свою ладонь в белоснежной перчатке, тем самым заткнув её. Сердце пустило удар, и, борясь с желанием сорваться с места и бежать отсюда, куда глаза глядят, она вернулась в прежнюю позу "виноватой в опоздании служанки". — Это моя служанка, она едет со мной на маяк, — этими простыми, на первый взгля д, словами знатная леди сбросила камень тревог и страхов Лололошки, заставив её уголки губ невольно расплыться в благодарной улыбке. — Вот оно как... — задумался церковник. — Что ж, раз уж у вас всё-таки есть сопровождающая, то я могу одобрить ваш запрос. Инструктаж вам проведут уже на корабле. Тогда ещё она не осознавала, как вверх дном перевернётся её жизнь и что последующие годы станут лучшими в её жизни, что она, несмотря ни на что, сможет найти на одиноком острове с маяком маленькие и большие радости. Но, конечно же, самой большой радостью оставалась Эграсса — именно так звали ту знатную незнакомку и леди, которая великодушно решила подыграть бездомной оборванке, то есть Ло. Позже, по рассказам Эграссы, оказалось, что в уединение её отправил отец из-за сильного сходства с погибшей женой. Он строжайше отказывался как-либо контактировать с дочерью, кроме как редкими письмами. Несмотря на это, Эграсса была наполнена надеждой, добротой и чуткостью к окружающим её людям. Она всегда приветствовала всех — будь то знатный купец или обычный крестьянин — с нежной улыбкой на губах. Совершенно спокойно относилась к разного рода трудностям, легко с ними справляясь. Физической силы хоть и не доставало, но после высадки на остров Эграсса все свои силы тратила именно на тренировки. Лололошке оставалось только прикрывать рот от восторга и смотреть на — уже свою — леди с нескрываемым восхищением, всячески пытаясь ей помочь. Маяк был местом, где они могли делать, одеваться и есть всё, что душе угодно, — главное, чтобы дело своё делали. Настоящий райский уголок на земле, где они вдвоём провели многие дни, недели и даже годы. На том островке с маяком они разделили множество поцелуев, моментов страсти и нелепых касаний. Проводили вечера в компании друг друга у горящего камина, прижимаясь всё ближе и ближе, пытаясь запечатлеть каждое касание, каждый вздох в памяти. Разделяли совместный завтрак, обед, ужин. Но в один момент всё изменилось. Одно единственное письмо переменило всё, разорвав в клочья все надежды на счастье и мнимую свободу. Это был пятый год проживания на острове с маяком. Лололошка, как и Эграсса, уже давно привыкла к рутине на острове. Раз в неделю с большой земли к ним приходили письма и вырезки из газет. Отец Эграссы, несмотря ни на что, никогда не скупился на хотелки своей дочери, и стоило только ей отправить письмо с просьбой — как на следующий же день корабль плыл к ним на всех порах. Эграсса любила читать книги, сочинять стихи, рисовать — из-за чего маленький сарай, до этого служивший складом лишь для инструментов да досок, был сплошь наполнен разного рода книгами, исписанными листами и настоящими произведениями искусства. Жили они тогда в небольшом домишке, который, несмотря на свою старость, был надёжным ночлегом и убежищем для них. Там часто стоял запах сырости, и Лололошке нередко приходилось соскребать слой вросшей плесени то со стен, то с мебели. Один раз даже пришлось полностью заменить кровати на новые, потому что девушки не успели вовремя заметить распространившуюся плесень. С той замены кровати они спали вместе и тщательнее следили за домом. Чаще стали проветривать дом, и редко можно было увидеть закрытые ставни окон. Тот день был таким же, как и все остальные. Они, как обычно, проснулись поутру. Проверили состояние линз и запасов жира, дожидаясь еженедельной почты. Письма в тот раз принимала Эграсса, и Лололошка не заметила одно — лишнее и богато украшенное письмо. В последующие дни всё было хорошо. Даже слишком хорошо. Эграсса буквально липла к ней — подставлялась под прикосновения, искала любой повод остаться рядом. Она с готовностью наблюдала, как Лололошка вырезает что-то из дерева или колет дрова. Сначала Ло не придавала этому значения. Но однажды вечером, когда они в очередной раз лежали на кровати, Лололошка не выдержала и спросила: — Эграсса, я же вижу, что что-то не так... — мягко начала она, перебирая её волосы пальцами. — Ты же знаешь, что можешь доверить мне всё, что угодно. Я всегда буду на твоей стороне, — заверяла Эграссу Ло, чуть ли не шепча. Комната погрузилась в звонкую тишин у, прерываемую лишь звуками обрушивающихся волн о скалы.  — Ло, ты по... — начала та, но на полуслове осеклась. Губы поджались в дрожащую линию. Лололошка заметила, как в уголках глаз заблестели слёзы, но от них Эграсса лишь отмахнулась, помотав головой и перевернувшись на другой бок: — Всё в порядке. Просто в последнее время неважно себя чувствую, — отнекивалась она хриплым голосом, избегая ответа. А потом Эграсса пропала. В очередной раз уехав в город, она не вернулась. Просто пропала. Как будто её и не было никогда.  Больше некому было ей улыбнуться, рассказать об очередной книге. Больше не с кем было делить слишком большую и пустую для неё кровать. Некому было встречать её объятиями и нежным поцелуем в лоб. Эграсса не поможет с маяком. Не напишет. Не пришлёт вестей. Она осталась абсолютно одна. Одна на этом чёртовом острове, который теперь был сродни клетке. То, что когда-то дарило ей ощущение лёгкости и свободы, повисло массивными цепями. Дом больше не казался уютным гнездом, в котором можно спрятаться в холодную погоду. В нём было тихо, холодно, пусто и одиноко. Будто бы и не жила тут никакая Эграсса. Как будто она вернулась в то время, когда её выгнали из дома — потерянной и разбитой. Пришлось учиться жить заново. Дежурить одной. Встречать корабль одной. Завтракать одной. Проводить холодные вечера одной. Одной. Когда-то казавшийся ей настоящим чудом камин больше не грел, а лишь дарил чувство упущенного сквозь пальцы времени. Она часто ловила себя на том, что начинала говорить в пустоту. Спросонья желала доброго утра, жаловалась на погоду, рассуждала о том, что приготовить на ужин — но в ответ лишь тишина. А потом пришло время разбирать вещи. Они были единственным напоминанием и подтверждением, что прожитые годы вместе не были иллюзией, глупым сном, от которого не хочется просыпаться. Открывая тумбочку, глаз зацепился за конверт. Богато украшенный, такой, какие ей присылал отец. Вот только все письма отца Эграсса придавала огню.  Руки сами взяли его, раскрыли, достали письмо. С каждой прочитанной строчкой что-то внутри неё рвалось. По одной ниточке. Те, что ещё удерживали её на плаву. Позволяли жить с надеждой, что Эграсса вернётся. Нити рвались с треском, оставляя на душе уродливые разрывы, превращаясь в кровоточащие раны. «Эграссу выдал замуж отец», — вот что произошло. Одно единственное письмо смогло разрушить всё то, что Лололошка выстраивала годами. Руки рвали, рвали, рвали ненужный, предательский клочок бумаги. Клочок бумаги, что был сродни смертному приговору. Она долго приходила в себя. Думала. Размышляла — и в конце концов смирилась. Жизнь — штука сложная: кто-то готов бороться, а кто-то — смириться со своей судьбой и плыть по течению. С тех пор утекло много воды. Лололошка больше не та юная девушка, познающая радости и трудности жизни. Сейчас она — одинокая старая дева, что не смогла отпустить былые воспоминания.  Эграсса же — замужняя женщина. У неё трое детей и хороший, любящий муж. Лололошка для неё осталась выцветшим воспоминанием и давно увядшим цветком юности, отдающим лишь горечью во рту. Лишь иллюзорной свободой и вырезанными из дерева фигурками. Иногда вечерами Эграсса устремляет задумчивый взгляд в сторону всё ещё горящего маяка. Но и в мыслях не смеет допустить сценария возвращения туда. А Лололошка... Лололошка продолжает ждать. Столько, сколько Эграссе потребуется. Она зажигает маяк, надеясь, что когда-нибудь её ушедшая звезда найдёт дорогу назад. А пока — она будет ждать. Даже если ради этого ей придётся прожить вечность в одиночестве. Даже если её единственными собеседниками останутся маяк и разбивающиеся о скалы.