Весна во Франции

— У меня, — говорит Жанна, — только на этой неделе пять смен! Сеть кофеен «Франция» последнее время не пользуется особой популярностью ни у гостей, ни у работников, и потому на недавно открывшейся точке Жанна уже которую неделю работает одна. Вернее, предполагалось, что она будет делить смены с владелицей, но… той недостаёт обаяния, а жёсткости, наоборот, через край, и это не совсем то, что нужно для работы бариста. Так, по крайней мере, считает Жанна, но статистика продаж с ней согласна, и владелица с неохотой (на самом деле, кажется, с удовольствием) уступает Жанне все смены. Поэтому у Жанны только на этой неделе пять смен, и ей совсем не до того, чтобы вдохновлять бариста с других точек, разжигать в них потухший интерес к работе и спасать «Францию» от разорения. Если бы её кто спросил, она бы честно сказала, что вместо открытия ещё одной точки стоило потратить деньги на более качественное зерно, на курсы повышения квалификации и, например, на корпоративного психолога. Но владелице виднее, во что вкладываться, с простыми работниками по таким вопросам никто не консультируется, а уж с той, что устроилась в кофейню после открытия точки, — и подавно. В разорении «Франции», говорят, страшно не само разорение — страшно то, что помещения тут же займёт «Альбион» и, значит, тягостная война между кофейнями будет проиграна. Как глупо звучит: война между кофейнями! Но все называют это конкурирование войной, и волей-неволей привыкаешь говорить так же. Жанна понятия не имеет, из-за чего война началась, знает только отдельные слухи: что владелица «Франции» благоволит то ли владельцу «Альбиона», то ли кому-то из управляющих, что молки у «Альбиона» дольше держат настроенный помол, потому и кофе у них вкуснее, и что «Альбион» точно кого-то подкупает, иного объяснения их популярности нет. «Моё дело, — думает Жанна, — маленькое: варить кофе, продавать десерты и изо всех сил делать так, чтобы гости, даже самые противные, хотя бы сюда хотели возвращаться. А война и просевшая чужая мотивация — совсем не мои заботы, я ведь даже не управляющая». Но в кофейню приходит какой-то человек в белых одеждах, наблюдает, как она возится, чтобы приструнить сбежавший помол, пробует её кофе и говорит: ты, мол, единственная, кто может спасти «Францию». Я, мол, глас Господень, и Господь велит тебе, Жанна, идти на другие точки и вдохновлять остальных бариста. «Городской сумасшедший», — думает Жанна. Улыбается вежливо, предлагает десерт за счёт заведения; когда он продолжает настаивать — мягко возражает: я в своей работе по уши, пять смен на неделе, кого я могу вдохновить? А как только он уходит — сама себе удивившись, просится на завтра в усил на другую точку, и владелица с радостью ли, с затаённой ли досадой отпускает.

***

— Я хочу просто хорошо делать свою работу: без восторженного оханья и аханья, без святой веры в то, что чашка сваренного мной кофе спасает чей-то день. Я тут не для спасения чужих дней, а чтобы деньги за работу получать; в конце концов, на мне фартук, а не супергеройский плащ. Или так нельзя? Дюнуа («Без имени, у меня и на бейдже так написано») суров и почти страшен: нахмуренные брови, недовольно поджатые губы, взгляд сверху вниз — что с его ростом, конечно, неудивительно, Жанна ему только-только до плеча достаёт. Ну не убьёт же он, правда? И не выгонит, чтобы ни с управляющим, ни с владелицей не связываться. Поэтому Жанна кивает: — Можно, если делать её хорошо. Но ты делаешь её плохо! Посмотри, сколько эспрессо у тебя выливается, давно пора помол поправить! — Как будто им не плевать! — морщится Дюнуа. — Они всё равно попросят сироп, а если не сироп, так сахар, и ничего не почувствуют. «А вот так, — думает Жанна, — уже нельзя». Хмурится как можно грознее, скрещивает руки на груди и цедит хладнокровно: — Во-первых, очень даже почувствуют, ты сам-то пробовал? А во-вторых, даже если нет, делать на отвали всё равно неправильно. Дюнуа одаривает её убийственным — не убивающим, впрочем, — взглядом, вздыхает и аккуратно подкручивает колесо молки. Тут, конечно, главное не переборщить. Хорошо, что поток гостей закончился и не приходится смущённо обещать, что вот уже сейчас, ещё немного, мы почти закончили, да-да, подождите, пожалуйста!.. Несколько порций и подкручиваний спустя Дюнуа наконец получает эспрессо идеального веса, не менее идеальной консистенции и, судя по благодушному выражению лица, как минимум неплохого вкуса. А когда он на этом эспрессо делает капучино, Жанна наблюдает за первым глотком с замиранием сердца. — Ты была права: разница чувствуется. Не знаю, конечно, как будет с сахаром или сиропом… …И словно по волшебству, воплощённая возможность узнать переступает порог через пару-тройку минут и заказывает капучино из сезонного меню, скорее сладкий, чем кофейный, явно не для оценки качества эспрессо созданный. — О, вы зерно сменили? Сегодня гораздо вкуснее! Неужели тот сумасшедший был прав и то, что делает Жанна, действительно угодно Господу? Неужели Господу есть дело до конкурирования между двумя сетями кофеен? Неужели всё и правда серьёзнее и это — война?..

***

Прямое столкновение с «Альбионом» происходит на местном чемпионате бариста. Хочет ли Жанна в нём участвовать, вопрос риторический и, более того, ей не задававшийся: управляющий, довольный результатами её вдохновляющих речей (возросшая прибыль даже позволила перейти на зерно получше!), в один прекрасный день буднично сообщает, что через две недели у Жанны выступление, надо подготовить напитки. Какие? Эспрессо, капучино и один авторский, на какой фантазии хватит. Признаться, что её фантазии не хватит вообще ни на что, Жанна не решается — да и станут ли слушать, когда всё уже решено? Только и остаётся, что пожаловаться на эту вопиющую несправедливость Дюнуа, — а тот хлопает по плечу и смеётся: — Поздравляю, чемпионат — это достойно! А напиток, если хочешь, я тебе помогу придумать. …И что же, не так хороши оказываются бариста из «Альбиона», раз уж Жанна с цветочным латте «Весна во Франции» доходит до финала. Рецепт невероятно простой: обезжиренное молоко, джем из сирени, не забыть влить эспрессо (от волнения концентрация ещё и не так подводит!), украсить засахаренными лепестками, — но, видимо, чем-то он покоряет сердца и вкусовые рецепторы судей. А может, главным (и решающим) ингредиентом становится лёгкость, которую Жанна поймала за считаные секунды до своего выхода, осознав: она здесь вовсе не для победы, что бы ни думали ни владелица «Франции», ни управляющий, ни другие участники. Она здесь потому, что любит варить вкусный кофе, и ровно этому и посвятит ближайшие десять минут. Так или иначе, почти все бариста «Альбиона» повержены, и, если верить управляющему (его зовут Жиль, и на этот раз Жанна прикладывает все усилия, чтобы постараться запомнить), даже выход в финал невероятное событие для «Франции». — Наконец-то утёрли нос этим «альбионцам»! — торжествует он, а Жанна, пришедшая на чемпионат для галочки, просто чтобы не ходили слухи, мол, «французы» испугались и слились, поняли, что опять продуют… Жанна думает: а было бы интересно и в финале победить. Во время часового перерыва Дюнуа — верный рыцарь, не иначе, — прихватив положенную всем участникам пиццу, уводит Жанну в сквер неподалёку от лофта, где проходит чемпионат: выдохнуть, побыть в тишине, собраться не то с мыслями, не то с духом перед грядущим сражением. Он не пытается ни подбадривать, ни успокаивать по поводу возможного проигрыша, и Жанна сжимает его руку, благодарная за это молчание — и за пиццу. Она, оказывается, совсем не заметила, насколько проголодалась. До того ли ей было? У входа в лофт Жанна чуть не сталкивается с соперником — узнавая его в первую очередь по щегольски выбритой рыжей бороде. Джон Тэлбот, управляющий «Альбиона», победитель едва ли не всех прошлых чемпионатов; говорят — невозможно самовлюблённый человек. Ну что ж, пусть он и самовлюблён, в вежливости и галантности ему не откажешь: с изящным поклоном он пропускает вперёд и Жанну, и Дюнуа. А ещё от него пахнет сигаретным дымом. Время убивал или нервы успокаивал? По жребию Жанна выступает первой — и после, заняв место среди зрителей, наблюдает за выступлением Джона. А тот не готовит — словно танцует, скользя за стойкой: от молки к тачке, от тачки к судьям, снова к молке, к весам и ингредиентам (что это за прозрачная крошка, расколотый кристаллический сахар? конфеты?..), и ни одно из плавных движений не выдаёт нервозности — может быть, потому, что её и нет? Жанна уверена: прямо сейчас им любуются абсолютно все, чью бы сторону в чемпионате они ни занимали. Это будет достойный проигрыш, ведь оказаться в финале с таким соперником — само по себе победа. …Но судьи выбирают «Весну во Франции»; и когда Дюнуа хлопает её по плечу, Жанна не сразу понимает, что случилось, почему радуется он и — о Господи, не только он, радуются все, даже Джон Тэлбот аплодирует с искренней улыбкой, а Жиль, судя по сияющему взгляду, вот-вот велит её качать. К счастью, обходится без качания, но от желающих поздравить нет отбоя — будто всему городу надоело вечное первенство «Альбиона», и нашлась же бариста, которая поставила их на место, ах, вот это девочка, где же ты раньше была?.. «Раньше, — хочет ответить Жанна, — я просто-напросто не работала в кофейне, а значит, ко мне не мог явиться городской сумасшедший и указать дорогу, которая в конце концов привела сюда». Но вместо этого улыбается и кивает, держась за Дюнуа как за спасательный круг в бушующем море; и думает: а может, тот сумасшедший и правда был гласом Господним? Чудны дела Его! Толпа наконец редеет, они прорываются на улицу, но поздравления не заканчиваются — Джон, курящий неподалёку в компании незнакомого мужчины, подходит пожать руку. — Красивая вышла битва, — щурится он, будто бы довольный своим проигрышем не меньше остальных. — Буду надеяться на встречу на следующем чемпионате. — Я тоже, — кивает Жанна. В этот раз она займётся напитком заранее и… Рано, конечно, об этом думать, но в гудящей от усталости голове уже вертится пара идей. Кажется, ей всё-таки хочется большего, чем просто готовить гостям кофе.

***

В маленьком городе везде и всюду можно добраться пешком, но Дюнуа заботливо спрашивает: — Взять тебе такси? — А может, — задумчиво предлагает Жанна, — посидим в кафе? И гладит тыльную сторону его ладони кончиками пальцев.