Флэш-рояль

      Разумеется, Тайвин понимал, как именно эта сделка должна была на него подействовать. Более полугода он был лишён всего, кроме необходимого для выживания — активности, компании, вызова, и он мог лишь тягостно поддерживать себя. Теперь ему всего за несколько дней предоставили свободу, интерес и самое пагубное из всего — удовольствие. И это было удовольствие, смешанное с глубочайшей опасностью — потому что Кейтилин Старк не была шлюхой, которой можно было бы насладиться быстро и тихо ради пары часов отвлечения и облегчения. Она была дочерью великого дома, воспитанной хранить его честь, и она была леди другого дома и основой его силы.          Он уже видел доказательство этого — в её сыне и других детях. Но уже даже за пару недель замужества она ясно показала себя такой, какая она есть. Она делала всё возможное, чтобы извлечь хоть какую-то пользу для дома своего сына из той дуры, на которой он женился — но, когда он заставил её увидеть тщетность её попыток, она не возмутилась. Она встретилась с неудачей лицом к лицу, и, отказавшись от этой идеи, быстро и решительно пошла работать в другом направлении.          Всего через несколько дней после свадьбы она как следует прибрала к рукам всю прислугу. К концу недели дюжина бесполезных слуг отправились собирать вещи, им были наняты замены, а оставшиеся отправились выполнять свою работу надлежащим образом. Эти перемены произошли прямо у него на глазах. С тех пор, как его освободили, он стал позволять себе удивительную роскошь дважды в день прогуливаться по просторам всего замка, изучая коридоры, залы и дворы — и с каждым днём видел, как везде наводится порядок. Комнаты были убраны, очаги очищены, свечи зажжены, подстилки заменены. По утрам мимо него сновали мальчишки, забегали в комнаты, чтобы поправить угли в очагах, оставив несколько влажных поленьев и охапку щепок сушиться. По вечерам они делали то же самое в гостиных и залах. Когда солнце заглядывало в комнаты, окна открывались на проветривание — ненадолго, чтобы не впустить внутрь холод. Еда становилась разнообразнее и подавалась к столу горячее.          В середине недели разразилась ещё одна буря, её вой был слышан даже сквозь каменные стены. Утренние колокола прозвонили на час позже, а вместо трёх смен блюд было подано лишь две, но всех домочадцев пригласили к общей трапезе в Большом зале. К утренней каше подали маленькие блюдца засахаренных фруктов. После ужина разносили горячее вино, а потом целый час звучали песни и музыка. Потом все снова вернулись к своим делам, а вечерний колокол зазвонил раньше.          И всё это было организовано без малейших признаков усилий или напряжения со стороны Кейтилин — наоборот, он мог видеть, что больше усилий она прилагала раньше, сдерживаясь. Он не слишком хотел, но не мог не уважать её ловкость и мастерство, что стояло за этой работой.          Потом наступила вторая неделя, она обратила внимание на людей из гвардии своего сына. Тайвину никогда раньше не приходило в голову, что женщина может иметь какое-то место в поддержке порядка среди воинов. И тем более ему не приходило в голову, что у людей Старка есть, что исправлять. Северяне были неуправляемым народом, они быстро друг на друга сердились и удерживались от открытых конфликтов только по воле своего лорда. Он сам требовал бы более жёсткой дисциплины, но Старк явно предпочитал, чтобы люди любили его, а не боялись, и у него был дар управлять ими и их гордостью. Они были хорошо вымуштрованы, соблюдали порядок и были готовы ему служить — так чего бы ещё желать?          И к концу второй недели в результате её трудов он получил на это ответ. Многие мужчины получили из запасов новые плащи, сапоги или ремни. Ни в чём из этого они не нуждались, но они брали их с большим удовольствием — как от подарка, так и от самих вещей. Ничто не было потрачено зря — старые вещи были отданы отработавшим своё служанкам, которые проводили свои дни, тепло укутавшись и сидя у очагов в нижнем зале — и те их почистили, починили и вернули на склады.          Кейтилин позаботилась о том, чтобы каждый, кто был на Пайке, получил стальную бляшку с клеймом лютоволка с одной стороны и башни — с другой, поблагодарила остальных за заботу о них в Винтерфелле и пообещала желающим возможность пойти с Роббом в поход в другой раз. Она поговорила с каждым воином, некоторым сменила места в казармах, чтобы им было удобнее. Троих, которые делили постель с замковыми женщинами, она убедила узаконить их отношения браком, а потом устроила им и их товарищам небольшой пир в нижнем зале, чтобы это отпраздновать. Конфликты прекратились, дисциплина улучшилась, боевой дух поднялся.          Тайвин с нарастающим изумлением наблюдал за её работой — а потом это переросло в своего рода гнев. Он, конечно, не считал этот брак великим злом, которое следовало вытерпеть, или каким-то унижением для дома Ланнистеров или для себя — Кейтилин Талли-Старк была бы достойной партией для любого лорда, и она оставалась красивой женщиной с безупречными манерами. Но одно дело — просто признавать  это, и совсем другое — поймать себя на мысли, что она могла бы стать достойной леди Утёса Кастерли. И ещё хуже — начать представлять, что могла бы сделать такая женщина в таком месте, имея в своём распоряжении всю власть и богатство Ланнистеров.          Но хуже всего было то, что она делала всё это вовсе не затем, чтобы произвести на него впечатление. Напротив, она старалась делать всё это как можно тише, чтобы сохранить хоть какую-то видимость, будто та никчёмная шлюха, которую привёл её сын, хоть в какой-то мере была хозяйкой замка. А ведь с каждым днём Тайвину становилось всё яснее, что эта потаскуха была чудовищным оскорблением, которого даже юное безрассудство не могло простить человеку, воспитанному этой женщиной.          — И заслуживает она этой видимости, если сама ничего не делает, чтобы её создать? — спросил он её одним вечером.          Он был не в силах сдержать обиду, которую он за неё чувствовал, когда просто стоял рядом и на это смотрел.          Это было слишком близко к тому, что он пережил в детстве — самодовольное торжество низких шлюх, которых его отец ставил на место его матери после её смерти. Он позволял своим невоспитанным девкам носить её драгоценности, сидеть в её кресле, отдавать приказы её слугам — а Тайвин, его братья и сестра были вынуждены смотреть на это и признавать, что достоинство их отца и их дома ушло вместе с ней в могилу.          Кейтилин удивлённо подняла глаза — было поздно, и они уединились у очага в своих покоях, приятно согретых горячими источниками под полом и тяжёлой тканью, которой покрыли стены ради сохранения тепла. Но она всё ещё работала, просматривала блюда, которые кухня предложила в меню на неделю.          — Сейчас я должна думать о Роббе.          — Он сам её себе выбрал, — категорически заявил он.          — И ты бы порадовался, если бы твой ребёнок всю жизнь страдал от последствий глупой ошибки, совершённой даже не от похоти, а в горе и в гневе. Я и сама немного виновата в этой ошибке. — Она отвернулась, плотно сжав губы и глядя с ясной печалью. — Роббу было так больно, когда я отпустила твоего сына, — сказала она с тихим сожалением. — Теон его уже предал. Его знаменосцы упрямились. А потом я доставила ему ещё больше проблем, когда попыталась сама спасти девочек, а не доверилась ему. Я оставила его одного держать на плечах весь наш дом. Он никогда об этом не расскажет, но я знаю, что это повлияло на его выбор. Он хотел, чтобы рядом был кто-то, кто был бы его и только его, и он думал, что Талиса — будет.          — В этом он был прав, — сказал Тайвин. — Потому что у неё нет ничего, кроме того, что он — и ты — решили ей дать. И она берёт это и ничего не даёт взамен.          — Если бы она была такой пустой, Робб бы её не полюбил, — возразила Кейтилин. — Нам трудно увидеть в ней ценность, потому что она не та, кем должна быть, она не на своём месте. Но она не бесполезна. Хуже всего только то, что она не светская леди и не интриганка. Если бы она была таковой, всё было бы чуть-чуть лучше, — сухо добавила она. — Может быть, она не слишком способная, но она бы хотя бы попыталась. Но вместо этого — она просто была достаточно глупой, чтобы сбежать из дома и стать целительницей, и достаточно глупой, чтобы думать, чтобы выйти за короля по любви.          Он хмыкнул. Это было куда щедрее, чем заслуживала эта женщина.          — Ты называешь ценностью эту глупость, да?          — Это хотя бы чисто.          — Кусок свинца тоже чист, — сказал он. — Из него не выйдет хорошего меча.          — И из Талисы… не выйдет для нас королевы, — со вздохом сказала она. — Но, по крайней мере, я могу любить её. Я не могла бы, будь она бесчестной женщиной или выйди она за Робба из жадности, желая занять высокое место и не собираясь для этого ничего делать. Но она хочет его любви — и дать ему свою.          Он покачал головой, он всё ещё был недоволен.          — И ты не думаешь о том, как это влияет на других твоих детей — когда она стоит на твоём месте, не заслуживая этого?          Должно быть, в этот вопрос прорвалась часть его собственных чувств.          Она помолчала, а потом честно ответила:          — Честно говоря, я об этом не думала. — Она замолкла и задумалась. — Но я не верю, что Бран и Рикон так это ощущают, — решительно сказала она через пару мгновений. — Им тоже нравится Талиса. Они только расстроились бы, если бы я что-то такое сделала. Санса просто разделяла моё беспокойство за Робба. Арья… — она тихонько фыркнула. — Арья злится, но это не имеет никакого отношения к тому, что Талиса заняла моё место. Она злится, потому что Талиса позволяет твоей дочери управлять другими дамами. Но, если бы своего добилась она, вы с Серсеей были бы закованы в кишащую крысами темницу на воде и на чёрствых корках, — едко закончила она.          Он тоже фыркнул с невольным весельем — он уже насмотрелся на возмущённый взгляд Арьи на их свадебный стол.          — Тебе будет весело искать этой девочке мужа.          — Я знаю, — сказала Кейтилин, качая головой. — Я буду рада, если она не сбежит воевать при следующем же походе Робба. Она была трудным ребёнком ещё до того, как начался весь этот ужас, а теперь она совсем одичала.          Разговор смягчил его обиду, но позже он пожалел об этом — когда лежал в постели рядом со спящей Кейтилин, ощущая приятное тепло её тела. Ему нужно было сохранить любые причины для презрения, а не давать ей больше возможностей показать ему больше своего ума и характера. Её сын всё ещё был его врагом и величайшей опасностью для его дома — и она вышла за него замуж только чтобы этому сыну помочь. Он мог бы хоть послать своему кастеляну приказ открыть ворота Утёса Кастерли — даже это не было бы таким предательством его семьи, как позволить себе восхищаться Кейтилин Старк, и уж тем более — позволить возникнуть каким-либо другим чувствам.          Ещё больше его раздражала собственная неспособность проявлять больше телесного самообладания. Он ожидал, что брак будет консумирован, как полагается, а потом он будет лишь время от времени искать здоровой разрядки. Он не ожидал, что такие ограничения вызовут у него какие-либо трудности. Он редко прибегал к услугам шлюх и никогда не позволял себе длительных связей — проводить долгое время в обществе подобных женщин было ниже его достоинства.          Но теперь оказалось, что он был не в силах ложиться в постель с благородной женщиной, своей законной женой, зная, что она его достойна и не против близости, и при этом оставаться холодным к ней. А Кейтилин действительно была не против — она была скромна и никогда не настаивала, но он ещё в первую ночь понял, что он способен доставить ей удовольствие. Для него это было в новинку — Джоанна всегда была готова исполнить свой долг и рада доставить удовольствие ему, но она не могла скрыть, что близость причиняет ей боль. Ему потребовалось три года для рождения Серсеи и Джейме, и ещё шесть — для Тириона, и он не мог заставить себя часто причинять ей эту боль, даже несмотря на серьёзную необходимость в наследниках. Чаще было даже так, что она ему предлагала, а не наоборот.          И тем сильнее он удивился, когда Кейтилин охотно согласилась принять его — откликнулась на это так, что он не мог не ответить. А он был не из тех, кто будет лежать рядом, возбуждённый, и притворяться, что это не так. Она бы всё равно догадалась, так что это было бы и грубо, и бессмысленно — какой смысл был её избегать, если проблема была в его желании. Но это означало, что он занимался с ней любовью почти каждую ночь — и, хоть он и ожидал, что со временем вожделение пройдёт, он уже неосознанно начал думать о ней, как о своей. Уже скоро — если не уже, блять — он не откажется от неё добровольно. И этим он давал Роббу Старку оружие, он знал это — и ничего не мог с собой поделать.          Следующие несколько дней он попытался хотя бы поменьше с ней говорить, но это не помогло. Она чувствовала себя одинаково уютно и в тишине, и во время разговора, и спокойно занималась своей работой, письмами или чтением книг — и ему было слишком приятно просто ощущать её присутствие после столь долгих месяцев полного одиночества.          Потом он совершил ещё более ужасную ошибку, оставшись после ужина внизу, чтобы почитать в гостиной. Кейтилин, не спрашивая, пришла составить ему компанию. Вместе с ней тихо проскользнула служанка, разожгла огонь, открыла ещё несколько труб с водой под полом, сделала комнату теплее и уютнее. Через пять минут появился Рикон, желающий посидеть с матерью, чуть позже — Арья. Она зло хмурилась на него, но после резкого взгляда от матери перестала. Вскоре дети увлеклись какой-то игрой за столом, и немного позже в комнату привезли Брана Старка в кресле с книгой. К ним присоединилась Талиса, а потом даже Робб, сразу осветив комнату — дети тут же облепили его, загалдели, он усмехнулся и стал расспрашивать, как прошёл их день.          Кейтилин улыбалась своим детям со своего кресла с таким невероятным светом во взгляде, и Тайвин, смотря на это, с острой завистью отложил ставшую ненужной книгу на колени. А потом Кейтилин посмотрела на него, наклонилась вперёд и коснулась плеча Робба, и тихо с ним заговорила. Он кивнул, встал и вышел, и вскоре вернулся с Серсеей и Томменом, а её охрана осталась за дверью — и Тайвин слишком поздно осознал ловушку, неизбежную и непреодолимую, как зыбучие пески.          Рикон и Арья тут же втянули Томмена в свою игру. Серсея подошла и села рядом с ним, и они обменялись взглядами — в её глазах блестело возмущение и недовольство, она так же прекрасно видела, что их засасывает в ловушку, и всё же в этом не было смысла — потому что от приманки нельзя было отказаться. Он не мог отказаться от их присутствия здесь, с ним. Один из слуг постарше подошёл к нему с бутылкой крепкого дымного зернового ликёра, который любили северяне, и предложил ему чашу — и он принял её с чувством мрачной обречённости.          В течение следующей недели это отвратительно легко стало их привычной рутиной, и он обнаружил, что его неумолимо тянет в это место, где его ждут, потому что дети хотели внимания взрослых — и даже у самого Робба всё ещё пустовало то место, которое раньше занимал Эддард Старк. Тайвин не собирался намеренно заполнять это место или учить их — но все последние сорок лет он учил делать разные дела всех вокруг, от королей до слуг, не говоря уже о членах его собственного дома, раздражающее большинство которых были идиотами. Он давно усвоил, что ему нужно объяснять большинство, а не меньшинство своих мыслей, чтобы хоть как-то мочь надеяться на адекватное исполнение своих идей или понимание преподанных им уроков. Это была привычка столь давняя, что ей сложно было противиться.          И это прекрасно вознаграждалось, потому что дети Старков не были идиотами. Да, их воспитали высоко ценить принципы и почти не ценить практичность, и они предпочитали не задумываться о последствиях, когда гнались за первым, пренебрегая вторым. Но они все были сообразительны, и часто ему не требовалось ничего, кроме пары фраз — даже брошенных с раздражением — чтобы они усвоили что-то полезное.          Почти каждый вечер Робб приносил им на обсуждение наиболее сложные судебные разбирательства, желая выслушать совет матери и дать младшим уроки правосудия — и эти обсуждения нередко перерастали в оживлённые споры. В одном из таких случаев двое знаменосцев-соседей явились с жалобой на ссору между своими сыновьями, по причине которой произошла мелкая кража овец, а две овцы были убиты. Старки долго и серьёзно рассуждали о том, кто из них более виновен. Но потом Тайвин не выдержал и прямо сказал, что это совершенно ничего не значит — потому что один из этих знаменосцев ведёт за собой четыреста воинов, а второй — двенадцать человек, отару овец и глупого сына, которому позволил поссориться с более крупным домом.          — Если оказываешь милость идиотам, то скоро окажешься окружён одними лишь идиотами, — сказал Тайвин. — Этот второй человек имеет достаточно власти, чтобы решить вопрос самостоятельно. Если он дошёл до тебя, то он даёт тебе возможность смягчить ситуацию. Он проявляет сдержанность и уважение. Он пришёл сюда не для того, чтобы ты судил его как равного этому буйному. Если ты это сделаешь, то остальные твои лорды уже не будут тебе так доверять.          Никому из них не понравилась мысль о том, что правда не имеет значения. Даже Робб нахмурился — но, когда он возразил, то это оказалось не так уж и глупо.          — Но правда имеет значение — у меня больше мелких землевладельцев, а не лордов, — сказал он. — Больше половины моих солдат и налогов — от них. Они должны верить, что я не позволю могущественным лордам безнаказанно их притеснять. Иначе в следующий раз они станут вершить правосудие сами. Северяне не уступят кому-то только потому, что у него есть власть и возможность убить их.          — Ты так говоришь, как будто все северяне идиоты, — сухо сказал Тайвин.          — Это не так уж и глупо, — возразил Робб. — Если человек, ограбленный сильным соседом, просто смирится, то он и его семья всё равно не выживут в суровую зиму, а его сосед отнимет слишком много, чтобы сохранить. А суровые зимы случаются достаточно часто, чтобы мы усвоили этот урок.          Тайвин хмыкнул, признавая его правоту.          — Хорошо. Значит, в этом случае тебе нужно удовлетворить обоих, а не только одного. Всё равно неважно, кто первым украл овцу. Важно, что ты можешь сделать, чтобы это уладить. И лучше разделить мальчишек, иначе они найдут свежий повод для драки.          В результате Робб справился с этим весьма неплохо. Он пригласил крупного знаменосца выпить у себя и сказал ему, что благодарен за его сдержанность и знает, что две овцы для него были не слишком важны, потому он просит его закрыть на них глаза, а потом, чтобы очистить кровь, он организует его сыну воспитание у лорда Мандерли — он не мог ожидать для сына лучшего, чем место в одном из величайших домов Севера, и по цене двух овец это было очень дёшево. Мелкому землевладельцу было сказано, что он не потеряет двух ценных животных — которых он не мог позволить себе потерять. Он немало обрадовался и признал — после доброго кубка — что его сын немного распустился за его отсутствие во время войны, и, видимо, был более виновен. Робб позвал парня и сказал ему, что если он так сильно хочет заняться чем-то опасным, он может отправиться надевать чёрное. А если нет, то он должен перестать приносить неприятности своему дому — и, если он будет в этом неплох, то сможет занять место отца в следующем походе Робба. Тайвин слегка кивнул сам себе, когда Робб рассказал о своём решении — он невольно это одобрил.          Кроме того, Томмен с нетерпением рассказывал ему каждый день об охоте, и Рикон следовал его примеру — когда Тайвин выражал готовность слушать и хвалить обоих. По крайней мере, в этом с его стороны имелся осознанный выбор — он, для начала, хотел послушать о дичи в Волчьем лесу, но куда важнее было то, что для мальчишек нет ничего лучше, чем иметь рядом равного соперника, который будет мотивировать на лучшее. Для Томмена было даже полезнее слушать, как хвалят Рикона, чем слушать, как хвалят его самого. Но нельзя было отрицать, что это привело к неожиданному последствию — Тайвин начал интересоваться и обучением Рикона. Но хотя бы это он мог перед собой оправдать — одна лишь эта зима сделает из них названных братьев. Это будет та же связь, что держала Неда Старка на стороне Роберта Баратеона семнадцать лет. А там, может, и найдётся способ это использовать.          Но вот Бран Старк слишком много времени проводил в бездельи в замке или в богороще, хотя ему следовало бы больше времени заниматься с мейстером или с матерью, учиться управлять хозяйством и людьми. Он не сможет командовать армией в поле — а значит, он должен был взять на себя часть управленческих обязанностей и облегчить бремя Робба. Что до Арьи, Тайвин видел, что Кейтилин правильно беспокоилась — девочка воображала себя сказочной героиней и готова была рисковать по-глупому. Робб не находил в себе духа приструнить её как следует, а Кейтилин справедливо опасалась, что, если она попробует натянуть поводья без чужой помощи, то дочь просто сорвётся в неясную сторону.          Тайвин всё ещё противился искушению вмешаться, но с каждым днём это требовало от него всё больше усилий. Кейтилин вышла за него ради дома и детей, но она была не из тех женщин, кто легкомысленно относится к своим обетам, и она поставила перед собой задачу заботиться и о его нуждах — насколько могла себе это позволить. Это касалось не только того, что он мог наслаждаться обществом Серсеи и Томмена. Он видел, что всей прислуге было приказано относиться к нему с почтением. Робб предложил ему пользоваться своей собственной библиотекой и дал ему лошадь — а всякий раз, когда Робб не появлялся в зале, Кейтилин предлагала ему сесть во главе стола. Это был лишь символический жест — Робб всё ещё не был идиотом, и рядом с ним всегда были стражники, ненавязчиво за ним наблюдавшие. Но этот жест был ценен. Тайвин ещё в детстве вынес немало унижений и презрения в доме отца, а потом в молодости — на службе у Эйриса, и ради его дома ему приходилось это терпеть. Но он не собирался терпеть это снова в старости. А ведь стоило Старкам хоть немного его задеть, как это было бы неизбежно. И он был благодарен за обратное.          Но если жена исполняла свой долг, то и муж должен был исполнять свой. И он знал, что он мог бы послужить ей в этом. Только вот он не мог стать отцом её детям — ведь Джейме нужно было, чтобы он был им врагом. Он изо всех сил боролся с этим искушением — в этот же самый день, сидя с Кейтилин у очага в одной из светлиц, читая и старательно игнорируя раздражающие вещи, в которые так и тянуло вмешаться. Талиса бессмысленно тратила время, делая саше с гвоздикой простому люду. Арья угрюмо полировала свой клинок, сердито посматривая на Серсею, а Бран сидел у окна, тупо пялясь в пространство, как дурак. А тем временем Кейтилин читала еженедельный отчёт о замковых припасах, а потом должна была просмотреть ещё другую учётную книгу.          Но потом Бран внезапно резко и шумно выдохнул, мгновенно выпрямился и сказал:          — Арья! Иди к Роббу!          Та испуганно вздрогнула.          — Что…          — Беги! — крикнул ей Бран. — Он в северном дворе со стражей! Быстро! — и она ещё раз остро глянула на него, а потом выбежала из комнаты с мечом в руке.          — Бран… — начала Кейтилин.          — Не сейчас! — резко ответил он. — Не давай никому меня трогать, я должен им помочь… — Его голова откинулась на спинку кресла, как отвалилась, рот приоткрылся, а глаза побелели.          В одно мгновение Кейтилин отложила книгу и встала, подошла к Брану с обеспокоенным лицом — и всё же не с таким удивлением, как должна была. Тайвин на мгновение замер, но потом отложил свою книгу и подошёл к ней.          — Ты уже видела это раньше? — спросил он.          — Он… видит глазами волка, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от лица мальчика и крепко вцепившись рукой в спинку кресла около его головы.          — Волка, — повторил Тайвин.          Внутри него всё сжалось — он внезапно вспомнил тот страшный момент, жёлтое свечение глаз Робба Старка и присутствие в нём зверя. Он почти позволил себе забыть это как сон, слишком нереальный, чтобы за него цепляться. Но теперь в лице Брана была почти столь же ужасная пустота, как будто мальчик ушёл куда-то, оставив своё тело.          Подошла хмурая Серсея — он повернулся к ней.          — Убери отсюда этих женщин, — он кивнул в сторону толпы дам, которые пялились на них с другого конца комнаты, пытаясь разглядеть, что происходит.          Она кивнула и пошла всех отослать.          Талиса тоже подошла к Кейтилин.          — Нужно послать за мейстером Квиберном, — тихо сказала она Кейтилин. — Он мог бы сварить Брану зелье, которое он варил для Робба…          — Брану не нужно зелье, — немного резко возразила Кейтилин — и облегчённо подняла глаза, когда вошёл хмурый Робб вместе с Арьей. Он посмотрел на неё, и она покачала головой. — Он не сказал, что случилось, Робб. Он только сказал, что мы не должны его трогать.          Бран внезапно судорожно вздохнул, как будто вынырнул из воды. Его взгляд прояснился, и он сказал:          — Робб, тебе нужно торопиться. Это Рикон и Томмен. — Снова судорожный вздох. — За ними что-то идёт, очень большое и опасное, они не знают об этом. Лето его почуял и испугался. Я заставил гнать их и кусать, чтобы они сели на коней и поехали домой, но я думаю, что оно всё ещё идёт по их следам.          Лицо Робба тут же исказилось в тревоге. Он мгновенно исчез, побежал обратно во двор, к лошадям. Тайвин — за ним, бросив лишь последний взгляд на Брана. Мальчик сидел, вновь откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами и прилипшими ко лбу от пота волосами.          Зимний холод снаружи будто ударил, даже несмотря на тяжёлый плащ, накинутый в дверях — тепло светлицы мгновенно исчезло. Люди уже собирались во дворе, созванные Роббом. Тайвин подошёл к нему и напряжённо спросил:          — Ты позволишь мне пойти?          Робб глянул на него, коротко кивнул и сказал одному из стражников подать его коня. Тайвин послал мальчишку за перчатками.          Через несколько минут они выехали, подгоняя лошадей, у которых из ноздрей вырывались струи тёплого пара, густые, как дым костров. Тайвин держался ближе к первым всадникам. Ему не нравилось всё это — они все в панике бросились на выход, потому что четырнадцатилетний мальчишка заявил, будто у него было видение. И всё же он и сам не мог избежать этого волнения — он ведь был в одной комнате с волком, чьи жёлтые глаза видели его насквозь — и, если это было возможно, то возможны были и видения. А если игнорировать то, что не нравится, то оно вскоре может тебя уничтожить.          День был совершенно ясным, небо — безоблачным, тёмно-синим и таким ярким, что ему приходилось щуриться на снег. Следы были чёткими — утром лютоволки вышли с мальчишками и оставили на снегу характерные отпечатки, необычные углубления на месте их задних лап. Хоть они иногда и расходились, играя, общая линия их следов не отходила от линии следов копыт.          Под деревьями стало сложнее идти по следу — снег был мельче, а порывистый ветер сдувал его с деревьев, скрывая следы. У Старка во главе отряда были два охотника, хорошие ребята, но при пересечении ручья и они потеряли след. Тайвин некоторое время наблюдал за ними, а потом пришпорил коня и пошёл на другую сторону вверх по берегу — если следы на земле можно было найти, они найдут их, а если нет — то потеряют час.          Снег на вершине берега был девственно чист, если не считать мелких оспин там, где с веток упали снежные комья — случайный рисунок, не значивший ничего. Но он посмотрел по сторонам и увидел к востоку рощицу из деревьев, которые сплели своего рода туннель над оленьей тропой — такой проход, он знал, мальчишки нашли бы привлекательным. Он подъехал к нему и снова увидел нужные выбоины.          — Сюда! — закричал он.          Погоня подошла к нему по берегу, и они снова пустились в путь. Минут десять спустя они услышали вдали вой волков и голос Рикона.          — Беги, беги!          Тайвин пришпорил коня и вылетел из-под деревьев на вершину небольшого холма. Рикон и Томмен лихорадочно неслись к нему вверх по склону — и Тайвин даже не сразу увидел белого медведя. Он был таким огромным, что даже не опознавался как зверь — пока не убил лошадь Рикона. Та закричала, когда когти оторвали ей почти весь зад, а мальчик покатился через её голову.          Томмен развернулся и кинулся назад, протягивая вниз руку. Тайвин аж зарычал на ближайшего охотника.          — Дай это мне!!          И он выхватил у него из руки копьё — они были слишком далеко, чтобы попасть точно, но зверь был слишком большим, это было неважно — время было важно. Он первым послал коня вниз по склону — для инерции — и кинул копьё. Оно поразило медведя в плечо, тот встал на дыбы и взревел так громко, что с окрестных деревьев посыпался снег.          Мальчишки в ужасе уставились на него, Рикон вскочил и потянулся к руке Томмена, но у того лошадь в ужасе встала в свечку, и он тоже упал. Тайвин всё ещё нёсся к ним, но слишком медленно — лошадь Томмена унеслась, а тварь рухнула ближе к ним.          Но вдруг медведя со всех сторон окружили лютоволки, разрывая зубами мех. У Тайвина всё внутри сжалось от инстинктивного ужаса, а его конь тоже вскинул голову и дёрнулся в сторону — и он едва успел удержать его, чтобы в панике не понёс. И в это время мимо него пронёсся Старк.          Только вот то, что пронеслось мимо, не было человеком. Не было даже тем желтоглазым существом, которое было в той комнате с ним и Серсеей. Старк пошёл дальше — как и это пошло за пределы обычного мира. Он спустился по склону, перелетев через мальчиков и поверженную лошадь, словно волк, перепрыгнувший препятствие, и, рыча, со всей силы ударил медведя и распорол его от брюха до макушки блестящим ножом.