Флэш-рояль

      Серсея могла бы разорвать их всех на куски. Она стояла на церемонии помолвки и дрожала от ярости сильнее, чем от пронизывающего холода — и наблюдала, как бледный Томмен с тревогой произносит свои клятвы перед искривлённым чардревом и этой дикой девчонкой Старк в штанах и дублете. А почти половина свидетелей была дикими зверями. Любимый питомец Арьи только этим утром выскользнул из леса, поджарый, с ввалившимися боками, желающий перезимовать в каменных стенах. Теперь он сидел в строю вместе с остальными тремя, глядя голодными глазами на Томмена — а в это время его чуть менее лохматая хозяйка смотрела на отца, ожидая одобрительного кивка, и получила его.          Серсея почти хотела предупредить девчонку о том, что может случиться, если слушать лекции отца о долге и принимать их слишком близко к сердцу. Но — вместо этого — она должна была быть благодарна за то, что эту зловредную мелкую гарпию уговорили выйти замуж за её сына. Она должна была быть благодарна за то, что её братья отдают ему Штормовой Предел и планируют сделать его верховным лордом Штормовых земель — если он, разумеется, будет хорошо себя вести — если он не будет возникать по поводу того, что его трон украли и отдали ребёнку, которого вот-вот родит Маргери Тирелл.          И отец нетерпеливо требует от неё не возникать по этому поводу, потому что он внезапно не против быть запертым на Севере ещё много лет. Это ведь не так уж и много, если он будет продолжать ебать Кейтилин Старк — которая, по всей видимости, не была такой засохшей черносливиной, каковую из себя строила. Теперь она стояла рядом с отцом, висела у него на руке и улыбалась ему. Он даже выглядел довольным. Почему бы ему не быть довольным, подумала Серсея — он купил их дому корону за неё, за те шестнадцать лет, которые она раздвигала ноги перед Робертом Баратеоном — и отец, несомненно, считал это ничтожно малой ценой. А теперь они с Тирионом отобрали эту корону у неё и у её сына, и отдали Маргери Тирелл, и она не должна была возникать.          Если бы она была дома, в Королевской Гавани или хотя бы в Утёсе Кастерли, она показала бы им, как она может возникнуть. Она бы наняла отравителей или головорезов, или попросту собственными руками столкнула бы Маргери Тирелл с лестницы или скинула бы её ребёнка со стены замка. И вообще, в любом случае, если бы она была там, она в первую очередь не позволила бы Джейме заделать Маргери ребёнка. Но именно поэтому Тирион оставил её здесь. Он сказал Джейме не забивать ничем свою хорошенькую головку, просто оставить себе корону и выебать девчонку Тирелл, и всё будет хорошо. И Джейме, этот идиот, послушал его, и в результате теперь он сделал Маргери Тирелл ребёнка, который встанет выше их сына, их сына, который должен был стать королём. А она всё ещё была заперта здесь, где она вообще ничего не могла с этим поделать.          Только это не было правдой — и вскоре они должны были узнать обратное. Она кипела от ярости, когда после пиршества поднималась наверх в свои покои — свои новые покои, потому что теперь она была частью семьи, их единой счастливой мирной семьи, и они переселили её вместе со всем её гардеробом в новые большие комнаты с гостиной и более красивым видом из окон — что означало больше снега и деревьев, а не меньше. Но она была рада переменам, потому что в результате, когда она в ярости ворвалась в свою спальню, то замерла у кровати — там был белый медведь, со всей зубастой головой и когтистыми лапами, и он распластался по полу у очага огромным плоским ковром.          Она посмотрела на него, повернулась, вышла в коридор к своим охранникам и холодно сказала:          — Пусть, пожалуйста, слуга пойдёт и передаст Его Милости мою благодарность за любезный подарок. И передаст ему, что мой ответ на его вопрос — да.          После этого она закрыла дверь, подошла к туалетному столику, быстро расплела всю свою причёску, чтобы её волосы окутали её мягкими волнами, и сняла всю одежду. Легла на ковёр на живот. Даже в замке все эти дни воздух был холодным, но тепло потрескивающего огня и нагретых полов, поднимавшееся сквозь мех, ярко ощущалось на её коже — и по ней уже пробегала дрожь возбуждения, причём удвоенная — она уже представляла внутри себя член Робба, а на поле боя — армию Робба, крушащую войска дома Ланнистеров.          Робб не хотел Железного трона для себя, но если нужно будет спасти свой дом, то он его возьмёт. И проще всего сейчас для этого — посадить на трон Томмена, чтобы за спиной оказались Штормовые земли. Поэтому она потрахает его ещё немного — а через несколько месяцев притворится, что влюбилась в него — и расскажет, что отец и Тирион замыслили выступить против него, как только соберут урожай. А потом Робб Старк отправится воевать в первые дни ранней весны, пока снег ещё будет лежать на земле. И отец, и Тирион, и даже Джейме могут сдохнуть, ей плевать. Они могут сдохнуть вместе со шлюхой Тирелл, которой они заменили её. И она будет смеяться, когда все остальные в доме Ланнистеров, все, кто дорог им, превратятся в грязь вместе со всеми их прекрасными планами. Она подождала, услышала стук, повысила голос и отозвалась:          — Да?          — Могу ли я войти? — спросил Робб из-за двери.          — Разумеется, и тебе не обязательно спрашивать, — ответила она.          Он вошёл в спальню.          — На какой вопрос?          И тогда она повернулась, убедившись, что её волосы лежат в нужных местах — и он замер, когда увидел её, напрягся, а лицо его стало почти непроницаемым.          Она чуть склонила голову.          — Ты можешь меня трахнуть на ковре? — спросила она. — Ведь в этом и был смысл, правда?          Он смотрел на неё сверху вниз, и в его лице был яркий голод — о да, в этом был смысл, разумеется. Он сглотнул и почти неслышно сказал:          — Думаю, да. Может быть, он там был.          Он признался в этом себе и отвернулся, поражённый.          — Тогда почему бы тебе не подойти и не сделать это? — сказала она, гордо подняв голову.          Она была королевой, она давала разрешение, граничащее с приказом.          Но он даже не пошевелился, только лишь тихо сказал:          — Потому что я клялся другой.          — Не поздновато ли об этом беспокоиться? — лукаво спросила она, хотя все её мышцы вдоль спины напряглись от ярости — о, этот жалкий ублюдок хотел заставить её уговаривать его. — Ты нарушил своё слово ради того, чтобы иметь её, и лишь потому, что ты хотел её. Разве она может ожидать, что ты сдержишь своё слово, когда захочешь кого-то другого?          Он вздрогнул и сказал:          — Да, может быть, ей не следует этого ожидать. Но за то, что я нарушил своё слово, я получил урок от богов. Я не заставлю их дать мне ещё один урок.          — Ты думаешь, так ты улучшишь ситуацию? — спросила Серсея, всеми когтями вцепившись в остатки своего лёгкого беззаботного тона, хотя в глубине души ей хотелось закричать и вцепиться в него прямо сейчас, и с каждой секундой — всё сильнее.          — Нет, — тихо сказал он. — Но, по крайней мере, я не сделаю хуже. — Он вдохнул, выдохнул и оглянулся на неё — с жёстким и мрачным лицом. — Потому что я не дурак, и я знаю — если бы я это сделал, ты хотела бы не меня. Это невозможно — ведь ты просишь меня вести себя как король, за которого ты вышла замуж и который развлекался с другими женщинами у тебя на глазах. И я не стану в твоих руках орудием, чтобы ты меня презирала, даже когда используешь, как своего брата.          — Моего брата — короля? Величайшего рыцаря Семи Королевств? — нарочито недоверчиво переспросила она, отбрасывая любое оружие, которое могла бы взять. — Или, быть может, ты просто боишься сравнения?          — Сравнения? — спросил он с коротким резким смешком, диким, свирепым, и в одном переворачивающем всё внутри рывке он наклонился к ней, припал на одно колено — так близко, что она могла видеть его глаза со сверкающими золотыми крапинками — и её сердце заколотилось от ужасной близости волка. — Если бы ты была моей, то, думаешь, я бы стоял за дверью и слушал, как тебя ебёт другой мужчина? — тихим рыком спросил он. — Я бы вошёл туда и разорвал бы его на куски, и трахнул бы тебя над его трупом, и мне было бы плевать, если бы это означало войну. — Она не могла даже дышать — всё её тело стало комком похоти, тоски и ярости. Она могла бы швырнуть в него кочергой или же наброситься на него сама — а он был так близко. Она потянулась к нему, к его губам, а он положил на неё руку, скользнул большим пальцем по всё ещё ноющему следу от укуса, а потом поднялся рукой вверх по шее и погладил её по щеке. Но потом он едва слышно заговорил. — Но ты не моя. — Он встал, словно вырываясь из силков, он тяжело дышал, а его глаза всё ещё блестели. — И я не могу обладать тобою, — сказал он. — Потому что есть лишь одна цена, за которую я мог бы тебя купить — и я знаю, что это и не мой член, и не моё сердце. Твой отец назвал тебя правильно. Ты — королева, и единственная цена, которую ты примешь — это корона. А ту корону, что у меня есть, я отдал другой. И мне жаль, — сказал он так, как будто он отдал бы ей эту корону, если бы она была у него в руках, прямо сейчас, как будто он сделал бы это, — но я не буду претендовать на то, чего я от тебя хочу, каким-либо другим способом.          Он повернулся к кровати, взял тяжёлый меховой плащ, который она сбросила, и, наклонившись, набросил обратно на неё, накрыв всё её тело, а потом взял её руку в свою и поднёс к губам. Он просто поцеловал её с внутренней стороны запястья — слишком сильно и слишком страстно для вежливости, и она содрогнулась всем телом — всего лишь по ту сторону её тонкой нежной кожи был свирепый волчий голод. Но потом он отпустил её, встал и быстро вышел из комнаты.          Когда дверь за ним закрылась, она позволила себе обмякнуть на ковёр и в одно мгновение довела себя пальцами, содрогаясь от удовольствия всем телом — я бы разорвал его на куски и трахнул бы тебя над его трупом — и она не была уверена, был бы это труп Роберта или Джейме — но она в любом случае дико кончила. А потом перевернулась, спрятала голову в руках и зарыдала, яростно и неистово. И она не была уверена, кого из всех бесполезных мужчин в её жизни ей больше всего хотелось убить.          ***          Варис отложил в сторону пятый за неделю текст, в котором живо описывалось, как однажды, когда зима слишком затянулась, и на Севере закончилась еда, Король Зимы превратил в волков всех голодающих людей за своей спиной, а потом повёл их мародёрствовать в Речных землях, и, возможно, есть людей.          — Может быть, это и к лучшему, что вы не смогли помешать потоку зерна на Север, — сказал он.          — Это действительно на то похоже, — мрачно сказал Тирион, добавляя в кучу свой текст. «Ибо, когда ехал Король Зимы навстречу Белым Ходокам из тени Стены, сердца тех, кто следовал за ним, были полны храбрости волков, и они набросились на врага с воем многих голосов, и даже мёртвые дрожали в ужасе пред ними.» Он не был уверен, был ли пробравший его холод порождён чтением, или же исходил от сквозняков и зимнего воздуха, продолжавшего находить пути через окна башни, сколько бы раз он ни заставил стекольщиков приходить и замазывать их заново.          Он не хотел смущать бедного великого мейстера Пицеля или кого-то из прошлых ведущих светил Цитадели своими очень конкретными вопросами, и поэтому он осторожно приобрёл все необходимые тексты о варгах через тайный канал. Цитадель приютила немалое количество эксцентричных старых чудаков, которые всё своё время проводили за нытьём о недостаточном финансировании исследований, которое выделялось именно их собственным любимым проектам — и среди них был некто, интересовавшийся легендами Севера и историей Великой Войны. Варис устроил так, чтобы мейстер Арбори получил неожиданный грант от короны и дюжину мелких пташек, которые должны были приносить от него книги и тексты, и даже двух умных помощников, которые помогали ему всё это читать и с широко раскрытыми глазами задавали ему вопросы о варговании и варгах, которые посылали его на масштабные раскопки в библиотеку.          В результате мейстер Арбори более-менее замуровал себя заживо в своих покоях за башнями из книг, но при этом все те книги, в которых была соответствующая информация, умные помощники тихо отсеяли и отправили в Башню Десницы. И это не было успокаивающее чтение перед сном. Помолвка прошла две недели назад, и теперь Тирион должен был быть за это благодарен по совершенно новым причинам — всё начинало выглядеть так, как будто мир с Роббом Старком был необходим любой возможной ценой.          — Что ещё поют о новом лорде Болтоне? — спросил он.         — Ничего, что вам бы понравилось, — ответил Варис. — Он продолжает ходить хвостиком за Роббом Старком, когда ему это позволено, и они продолжают приносить из охотничьих вылазок неестественное количество дичи. И, как это ни прискорбно, в последнее время несколько человек достаточно осмелели, чтобы их сопровождать.          — Чудесно, — поморщился Тирион. — Его стая уже растёт.          — М, — ответил Варис.          С лестницы, запыхавшись и жадно дыша, прибежал Подрик.          — Милорд, — прохрипел он, и был вынужден замолкнуть.          — Под, я уже говорил тебе — нет новостей настолько срочных, чтобы ты не мог просто подняться по лестнице, так, чтобы ты был способен всё мне рассказать, когда доберёшься сюда, — поучительно сказал Тирион, а потом увидел лицо Подрика и замер. — Какая из них?          — Обе, — выдохнул Подрик. — Обе.          Тирион уставился на него.          — Это неразумно! Они что, специально? — Подрик в ответ лишь посмотрел на него огромными глазами, а Тирион нахмурился и встал. — Я думаю, это займёт некоторое время, но я должен присутствовать, — сказал он Варису. — Не слишком ли нагло просить тебя продолжить без меня? Я кого-нибудь за тобой пришлю, когда настанут последние часы?          — Всё в порядке. Я не вижу необходимости присутствовать лично, — ответил Варис. — Я полагаю, что дело пойдёт своим чередом, и без моего вмешательства, а результаты заявят о себе достаточно громко, чтобы я мог их услышать.          Он не ошибся ни в том, ни в другом, и не ошибался, решив всё это пропустить. Первые восемнадцать часов Тирион провёл, сидя и скучая, читал и дремал, и время от времени посылая кого-то за едой и питьём. Потом, около двух часов ночи, Бриенна скривилась и тихо заворчала, а Оленна отложила книгу и сказала:          — А, ну вот!          И велела ему убираться.          И следующие минут сорок прошли в гораздо более тревожной скуке. Он снаружи мерил шагами комнаты до тех пор, пока не раздался рёв и не вышла одна из септ, вся сияющая, и не сообщила ему, что Джейме заполучил двух сыновей.          Вскоре после этого ему разрешили вернуться, и он обнаружил Бриенну, спящую сном праведницы, и Джейме, выглядящего поражённым видом двух спелёнутых свёртков с бело-золотыми волосами.          Потом прошло ещё четырнадцать часов бессмысленной скуки.          А потом он проснулся из очередной полудрёмы от звуков тихой конференции между двумя мейстерами и двумя повитухами — и Оленна говорила:          — Да, тут уже ничего не поможет, нам самим нужно что-то делать.          И после этого они все погрузились в два часа всё нарастающего ужаса. Маргери рыдала и задыхалась, становясь всё слабее и слабее, Джейме совсем побелел, а Оленна стала очень тихой и нежной, говоря со всеми окружающими, а Маргери тихим шёпотом надрывалась:          — Я не могу, я не могу…          А этот ублюдок Пицель говорил Джейме:          — Ваша Милость, больше ничего нельзя сделать, она не может больше тужиться. Мы должны вырезать ребёнка…          И тогда со своей постели встала Бриенна, в запятнанной кровью сорочке, и подошла к Маргери, забралась прямо к ней. Она подняла к себе на колени всё тело Маргери, обняла её и сказала:          — Ты должна, а значит, ты можешь. Давай. Тужься и не останавливайся.          И Маргери снова зарыдала, а потом закричала — и продолжала кричать — а                                                                                     потом повитуха между её ног облегчённо воскликнула и вытащила ребёнка, покрытого кровью и слизью.          Ребёнок тоже закричал, как только они почистили от слизи его рот — и теперь уже все зарыдали от облегчения. И сам Тирион тоже. И он даже забыл спросить, кем был третий ребёнок — и не помнил об этом до тех пор, пока кто-то не спросил его, в какие колокола звонить. Последний ребёнок к тому времени уже был туго спелёнут, и ему пришлось опросить трёх человек, и только тогда он смог наконец передать весть о том, что это будут колокола Отца, Воина и Кузнеца в честь их нового наследного принца.          Оленна к тому времени уже полностью пришла в себя. Но он — нет, и он планировал напоить Джейме, да и себя тоже, не позже чем через полчаса, когда обе матери заснут — и любоваться тремя маленькими свёртками, которых всех вместе сложили в большую корзину у очага. Их несложно было отличить — Дункан и Галладон были заметно крупнее третьего, посередине, с копной рыжевато-золотых волос. Но даже принц Тайланд Ланнистер, по всей видимости, был вполне приличного размера, и все трое хорошо начали есть — Бриенна с момента их появления уже несколько раз их покормила — и теперь они все представляли собой возмутительно обманчивую картину ангельского спокойствия.          — Ну, лорд Тирион, это зрелище, которое порадует сердце любой бабушки, — сказала Оленна. — Ваш брат, безусловно, отличный племенной лев. Может быть, вам стоит подумать о расширении его услуг. Я уверена, что смогу найти ещё несколько знатных домов, которые заинтересовались бы вливанием львиной крови.          — Давайте не жадничать, — сказал он. — Я вполне доволен и этим уловом.          — Тогда нам нужно дать матерям лунного чая, — заметила Оленна. — И ещё им лучше самостоятельно заниматься уходом за своими детьми. Иначе, я не сомневаюсь, мы через год вернёмся к тому же самому. Ладно, уводи своего беднягу и дай ему выпить — все решат, что он раньше никогда в жизни не был отцом.          Тирион в ответ уставился на неё — а Оленна невозмутимо от него отмахнулась — и ему и правда невероятно нужно было выпить. Джейме всё ещё желал торчать у постели Маргери. Бедная женщина и правда выглядела как выжатое кухонное полотенце, но, видимо, все важные вещи после главного события были в порядке, и он точно не сделал бы ей ничего хорошего, стоя там, поэтому Тирион проигнорировал его неуверенные протесты и вывел его наружу до первого же кувшина с вином.          Они прикончили уже четыре кувшина и далеко продвинулись в пятом, когда Джейме внезапно разрыдался и прерывистым голосом сказал:          — А как же Серсея?          А Тирион был так пьян, что просто расхохотался.          А Джейме сказал:          — Это не смешно!          А Тирион ответил:          — А она ебётся с Роббом!          Получилось в высшей степени весело — раньше это было совершенно абсурдно, а теперь вдруг стало самой смешной вещью в мире.          А Джейме растерянно ответил:          — Что?          А Тирион просто заполз на диван и уснул.          Утром он получил головную боль и бледного короля, у которого не хватало благопристойности забыть пьяные разговоры, как у нормального человека.          — Чем ты недоволен? — со стоном спросил Тирион с дивана. — Разве это не к лучшему? Мы не вынесем сейчас, если она вернётся — разве что ты хочешь посмотреть, как она будет драться с Маргери.          — Зачем, ты думаешь, она с ним ебётся? — зарычал на него Джейме.          И от этого он очень быстро протрезвел и почувствовал себя идиотом. Потому что да, разумеется, именно поэтому Серсея и ебала Робба — ей нужен был кто-то, кто убьёт их всех — и кто подошёл бы лучше, чем Король Севера, который уже весьма неплохо начал. Не говоря уже о том, что, видимо, у него и правда были магические силы и зарождалась армия безумных волков-берсерков. И, как бы решительно она ни была настроена до этого, новость о ребёнке сделает её раз в десять злее.          ***          Зима стала ещё жёстче, но, хоть постель Робба и была пуста, в холоде он не спал. Его ночи стали постоянным мучением, всю его кожу жгло в лихорадке, и просыпался он от снов, которые старался не вспоминать. Он почти желал быть тупым настолько, что смог бы поддаться соблазну — но он слишком ясно понимал, какую сделку предлагала ему Серсея. Ей нравилось с ним спать, но это была слишком малая причина продолжать это делать — для неё. Она хотела, чтобы он пошёл войной на дом Ланнистеров и убил её неверного брата, который женился на другой женщине. А потом — она хотела, чтобы он посадил на Железный трон Томмена вместо того ребёнка, которого эта женщина родит. Ей даже было всё равно, что Томмен не имел ни малейшего желания владеть короной. Он так явно хотел быть лишь тем, кем он был — хорошим, золотым, добрым, великодушным мальчиком, который шаг за шагом учился быть храбрым. Он был бы прекрасным лордом, и Робб даже согласился с Тайвином — Арья и правда была бы ему хорошей партией. Она позаботилась бы о том, чтобы никто не осмелился злоупотреблять его добротой, опасаясь острых зубов его жены — а он приносил бы в их дом благодать. Но Томмен не имел ни ума, ни сердца для игры престолов. Серсея жаждала короны лишь сама, и она в первую очередь хотела, чтобы мальчик был марионеткой в её руках.          Но Робб не мог отдать ей себя и свою корону — и мог предложить ей лишь корону юга, вместе с той резнёй и теми страданиями, с которыми можно её получить. И она имела право ждать этого в обмен на себя. Пусть даже он и мог видеть, что она сама сделала себя несчастной, подняв цену так высоко, что вряд ли кто-то мог её заплатить — и отказавшись принимать хоть что-то меньшее. Она даже не была готова принять того короля, что был из простого металла, с короной из лжи и денег её отца. И она не хотела принимать что-либо меньшее.          И всё же у неё было право отказаться и быть несчастной — так же, как и у него было право сделать неправильный выбор и всю жизнь сожалеть. И у него не было права просто так её трахать. Даже если он всё равно хотел её ужасным противным голодом, потому что волк внутри не понимал ни одной из причин, мешающих ему её получить. Талиса отвергла волка, и потому волк нашёл себе другую согласную пару — великолепного рычащего золотого зверя, утолившего весь его голод без запаха страха. И она была там, наверху, в его собственном логове, готовая, мокрая, ждущая — почему он не мог пойти и взять её снова — и снова, и снова?          И сопротивляться было ещё труднее, потому что волк всё ещё был в нём. Он должен был быть благодарен за зелье, которое Квиберн дал ему после Пайка — но после того, как он его выпил, он несколько недель чувствовал себя едва ли полуживым — волк в нём был связан, как огонь, задушенный пеплом, и весь мир казался вязким, тусклым, серым. Но после того, как он лёг с Серсеей — волк не ушёл. Он лишь насытился, и теперь будто бы уютно устроился у очага и жил в нём так же, как Серый Ветер жил рядом с ним — верный товарищ, дающий ему свою силу, остроту и ярость тогда, когда это было нужно.          С тех пор он даже начал охотиться с волком — немного пробуждал его в себе и отправлялся за большими хищниками, которые теперь чаще приходили с дальнего севера — чтобы они не отобрали у людей слишком много дичи. Его охотники с беспокойством смотрели, как он уходит, но с ним пойти не предлагали. Они чувствовали в нём волка — и он это знал, и он их не просил.          Но каждый раз со своей стаей приходил Рамси — и они оставались с ним и Серым Ветром каждый раз, даже когда охота ярко горячила кровь. И в третий раз, когда они отправились вместе, они наткнулись на чудовищного серого полосатого кота с огромными зубами-пилами, в три раза больше Серого Ветра — он не был похож ни на что, что Робб когда-либо видел даже в чащобах Волчьего леса. Они сражались с ним, не говоря ни слова, как одна стая — гончие с лаем бегали туда-сюда, подстрекая большую кошку, загоняя её, а Серый Ветер и они вдвоём по очереди набрасывались на неё и рвали. Когда, наконец, они её завалили, Рамси стоял над ней и тяжело дышал, его лицо горело, а глаза мерцали золотом — и он опустился на колени у ног Робба, схватил и поцеловал его руку — безмолвно, и по его лицу текли слёзы — на этот раз утих и его бесконечный голод.          Он говорил об этом с другими — после. Робб не знал, что Рамси сказал им. Но в следующий раз, когда они отправились на охоту, во дворе молча появилась Оша со своими ножами и со своей лошадью — и пошла с ними. А на следующий день, не желая выглядеть хуже, присоединились несколько его домашних знаменосцев. Они попросили разрешения отправиться с ними, хотя он мог точно сказать — он чётко ощущал запах их страха, он ясно видел дрожь их рук — что они тоже сначала боялись. Но, несмотря на это, они пришли — и после нескольких охот они тоже начали мочь следовать за волком, как он стал называть это в мыслях. И это тоже было по-своему естественно — волк не мог быть настоящим волком один, без стаи.          Но он ясно чувствовал, как уходит время. Волк не мог утолить свой голод за один раз. С тех пор, как Серсея попыталась его соблазнить, он стал ещё нетерпеливее, и нетерпение его росло каждый день. А Талиса — Талиса не могла его утолить. Она не хотела. Вместо этого — она почти непрестанно умоляла его позволить мейстеру помочь ему, умоляла принять больше зелий, чтобы задушить волка — она ведь тоже ощущала волка в нём.          Она даже пыталась сказать ему, что ему не стоило использовать эту силу для захвата Пайка. Не стоило — чтобы отомстить за Север и изуродованных людей в Винтерфелле, чтобы убедиться, что через поколение железнорожденные не придут за ними. Он прямо сказал ей, что Бейлон Грейджой стал бы ножом у него в спине в тот же момент как он отправился бы на юг — ведь Ланнистеры заставили бы его. А Талиса только сказала:          — Тебе не нужно воевать с Ланнистерами!          Как будто это был вопрос лишь его желаний. Как будто при желании он мог игнорировать своих врагов.          Он вышел из себя и сказал ей не говорить как дура — и она заплакала и отправилась спать в старую комнату Сансы. С тех пор она не возвращалась. Она ждала, что он придёт к ней, как после Пайка. Она ждала, что он выпьет это зелье, оправится от него, изгрызенный пеплом, и попросит у неё прощения за то, что напугал.          Но в этот раз он этого не сделает. Потому что Талиса не была дурой. Было бы менее горько, если бы он верил, что она дура. Но он достаточно говорил с ней об опасностях, с которыми столкнулся их дом — и он знал, что она всё это понимает. Но правда была лишь в том, что она боялась волка. И она любыми доступными ей способами бежала от него — даже если ей приходилось говорить как дура и притворяться, что это с ним случилось что-то злое, а не он получил в дар силу, которая могла бы спасти его семью, его дом и её.          Но Робб никогда бы не позволил волку получить от Талисы желаемое против её воли — или даже просить её это терпеть. Но — он не мог хотеть от неё ничего другого после того, как она отвернулась от него в страхе. Он увидел её впервые на поле битвы, покрытую кровью и грязью — и он любил эту смелость, смелость, которая заставила её ответить королю на его же поле победы. Он задавался вопросом, проникал ли в него волк уже тогда, не он ли заставил его смотреть жадным взглядом на её дух, желая женщину достаточно храбрую, чтобы встретиться с его неистовством.          Но она обладала не этой смелостью. Она была целительницей, и его она любила за его доброту, несмотря ни на что. Она встретила лорда, который выслушал её упрёки, не разозлившись и не прибегнув к насилию — и она думала, что он был мягок, потому что он был мягок с ней. Она не хотела короля-волка — она на самом деле не хотела даже короля. Она хотела мальчика, которым он тогда был — того, который созывал свои знамёна дрожащей рукой, не знал цены на озимое зерно, не представлял себе измены на свадьбе и женился как дурак. Но этот мальчик уже почти исчез даже к тому моменту, как он её встретил — и теперь он насовсем ускользал в прошлое, унося с собой и любовь.          И Робб с болезненной уверенностью знал, что ребёнок — единственный ребёнок, которого Талиса когда-либо ему даст — не станет королём-волком. Как ребёнок сможет когда-либо достичь этой силы, если его мать будет отталкивать от неё его руки — со всей силой, с самого момента рождения? Она научит его ненавидеть и бояться этой силы, как боялась она сама. И единственный шанс будет, если он заберёт у неё этого ребёнка — а он не мог представить себе такой жестокости. И вместо этого ему придётся позволить ей забрать ребёнка у него, отобрать всё, кроме имени — и обратиться за настоящими наследниками дома Старков к Арье и Рикону.          Но ему придётся заплатить эту цену. Он никогда не сможет бросить её, как советовал Тайвин — так, как будто и она, и принесённые им клятвы были старым плащом, и он из него вырос. Это было бы гораздо более мерзким клятвопреступлением, чем уже совершённое им. Но он не мог и отказаться от волчьего дара только ради того, чтобы сохранить любовь Талисы. Он никогда больше не выберет её вместо своего долга перед всеми, кто на него надеется. Он получил свой урок и усвоил его — даже если слишком поздно, даже если он уже не мог спасти и себя, и её от печалей и сожалений.          Но при этом он не мог и сделать себя только волком — иначе он станет чудовищем, ужасом мира, а не человеком чести и королём. Он был безмерно благодарен богам за силу, с которой он мог защитить себя, Север и тех, кого он любил. Но — он с острой уверенностью ощущал, и с ростом этой силы всё сильнее — что он не должен был обращать её против тех, кого он не должен был убивать. Даже на Джейме Ланнистера. Если бы Цареубийца принёс ему весной войну — то да. Но Джейме не принесёт, теперь — не принесёт. Он отдал Арье собственного сына, и Робб не собирался сам приносить войну на юг просто чтобы получить Серсею.          Но тогда — когда волк, наконец, потеряет терпение и полностью проснётся в нём — или когда ему придётся использовать больше его силы, чем на Пайке или с белым медведем — он не сможет тогда его успокоить. И он не мог последовать за волчьим голодом к Талисе, если она не желала, и не мог последовать за ним к Серсее, если это значило бы войну, начать войну самому, а не защищаться в ответ.          Ему придётся использовать зелья Квиберна, выталкивать волка из себя и терпеть всё, что это с ним сотворит. Но после последней дозы ужасная ноющая усталость преследовала его несколько недель. Он знал — даже до того, как ему стало с чем сравнивать — что отторжение волка создало в нём глубокую ядовитую ущербность, совершенно обратную призыву волка. И он был уверен, что с каждым разом это будет всё хуже. И в самые тёмные часы, лёжа без сна, Робб с оттенком страха задавался вопросом, как же долго он сможет это выносить, и что же он будет делать, когда больше не сможет.