Больше, чем месяц, больше, чем жизнь

      Как вокруг всё спокойно. Слишком вдохновлённо и идеально. Темнота с лёгким зимним туманом — она не пугает, не нагоняет страха и мурашек, предвещающих об опасности; она успокаивает и кажется такой уместной и до боли успокаивающей. В ней не видно никаких чужих лиц, не видно проблеска холодного режущего металла, нет запаха пороха от обжигающего оружия. В ней никто яростно не скребётся, наровясь растерзать на части, убить, пытать до конца жизни, а потом воскресить и продолжить пытки дальше… Нет. В этой темноте всё такое… светлое. Тут всё сияет, но не чтобы ослепить и причинить вред, а чтобы успокоить и открыть глаза на прелесть всей жизни. В воздухе летают мелкие снежинки — такие незаметные, но и одновременно с этим такие крупные и прозрачные, что в них, наверное, можно увидеть своё отражение. Снежинки летят медленно, разрезая слой атмосферы и приземляясь, куда душа́ сама пожелает. Они оседают на ветви клёнов, плотно прилегая друг к другу и делая друг друга живыми, пропитанными этой жизнью. На ветвях образуется такой мягкий и нежный серебристый белый слой снежинок. Таких белых, что они могли бы ослеплять этой белизной, ведь они живые. Эти снежинки — живая душа, принадлежащая дереву, на которое их потянула уже их собственная душа.       В этом месте всё душевно, оно само является душой и зависит от душ в ней. Небо над аллеей не мрачное, хоть и глубоко синего цвета. На нём просвечиваются глубокие голубые пушистые облака, с которых и оседают на всё живое те кристаллические снежинки. Кое-где просвечиваются звёзды. Не холодные, а тёплые. Они выглядывают сквозь перья облаков, прося о том, чтобы их посчитали. Звучит по-детски, но если этого хочет душа, — а она этого хочет — то идёшь на любые действия, лишь бы было хорошо.       Извилистая тропинка, покрытая лишь тонким-тонким слоем снежных искорок. Таким тонким, что его не видно, но, вслушиваясь в тишину, можно услышать его треск, когда делаешь шаг, второй, третий… Бесцельные шаги, бессмысленные, но это место ведь душевно, а значит все действия тут лечат и приносят лишь счастье и удовлетворение. Искорки бегают по поверхности дорожки, выложенной из камня, пытаясь убежать. Или они заигрывают, чтобы побегали за ними, но при этом и искорки, и человек знают, что никто друг друга не догонят. Это вечные догонялки, где человек вечность будет бегать за сиянием, которое вечность будет убегать от человека. Так происходит сейчас и будет происходить. Но, возможно, когда-то давно, когда человек думал не только о себе и ещё являлся дополнением всего Прекрасного этого мира , эти искорки не бегали от него, не боялись, и человек не внушал им страх, и они вдвоём создавали это Прекрасное.       Лёгкий свет фонарей освещал сугробы. Неглубокие, низкие, но если в них лечь, то это будет ощущаться, словно лечь в толщу плюша — не совсем большую — чтобы не было чувства потерянности, — но достаточную, чтобы сердце трепетало от удовольствия. В потоке света заметно кружат пылинки и хрупкие прозрачные кристаллики льда, разгоняемые лёгким, но колким морозным ветром. Свет приглушённый, успокаивающий. В этом месте всё успокаивает.       Сама тропинка ведёт к деревянному дому, выложенному из больших круглых брёвен кедра.Крыша из пастельно-голубой и в меру яркой черепицы так же покрыта пушистым снегом, который продолжает изящно оседать, невесомо ложась уже на существующий слой. Снаружи так же видны окна, украшенные вдоль рамы гирляндой телесного свечения, периодически моргающей. Дверца из мербау поблёскивала от очередного слоя кристалликов, из-за чего казалось, что на неё распылили серебряную краску.       Внутри домика всё не отличалось комфортом, только было теплее. Камин, уже растопленный кем-то ранее, грел всю комнату, так ещё кухню и гостиную вместе. В нём тихонько похрустывали дрова и угольки, иногда загорающиеся красными и рыжими вспышками. Пламя танцует, съедая концами своих языков древесину и превращая её в чёрную сыпь и тёмные кубики. Концы этих язычков вертятся в разные стороны, поднимаются к самому верху и вылетают из кирпичной трубы клубками серого дыма.       Шерлок обеспокоенно подходит к окну около камина, смотрит завороженно на вид снаружи, восхищается и чувствует, как тепло становится на сердце, как это тепло разливается по телу и греет душу. Но оно не затмевает отблески и тени неосознанной тревоги, возникающей всё время без обоснований. Страх периодами всё-таки преграждает это умиротворение, подсказывая, что вот-вот что-то случится.       — Джон? — зовёт он.       Ватсон же заносил в это время свои сумки, раскладывая неспеша вещи. Он оставил одну из сумок открытой и выглянул из прихожей, показываясь в дверях комнаты, спальни.       — Мм?       — Так мы здесь на долго?— осторожно спрашивает Холмс и смотрит в окно с тревогой и подозрительностью.       — На месяц, Шерлок, — довольный, с широкой улыбкой отвечает Джон, медленно заходя в комнату, — На целый месяц. — снова довольно протягивает он и с блаженством произносит каждое слово, пребывая в безмерном счастье.       — Целый месяц… — усмехается Шерлок в ответ и одновременно с этим выражает ужас от такого долгого времени.       — Да. Целый месяц спокойствия и нормальной человеческой жизни. — Джон вдыхает лёгкий запах костра и еле заметные нотки корицы, распространяемые по дому благодаря диффузорам.       — Я не могу так, Джон,—Холмс медленно мотает головой, вглядываясь в лесную темноту,— Не могу, понимаешь? Это меня преследовало всю жизнь, с самого детства. — Шерлок разворачивается, начинает медленно расхаживать по комнате, иногда бросая взгляды на Джона и продолжая говорить, — Эти нескончаемые насилие, преступность, боль, чужие слёзы — это всё преследует меня постоянно на протяжении всей жизни. Меня постоянно хотят убить, пытать, намеренно доставить боль; я пытался в детстве от этого убежать, но Мориарти мне дал чётко понять, что я не убегу даже после того, как он умер. У этого нет конца. Я перестал пытаться избежать боли так долго, что уже не чувствую её совсем. Моя жизнь всегда на грани смерти, это всегда адреналин, нервы, страх, тревога, бешеный пульс, и я не могу жить по другому, Джон. Такого не может случиться… — тараторит он в панике.       — Эй, эй, Шерлок. — мягко зовёт Джон, останавливая голосом друга, который теперь чуть ли не мечется по комнате перед ним, проговаривая всё это.       — Что? — останавливается тот и спрашивает значительно тише, беспомощно и потерянно бегая глазами по лицу доктора, показывая даже ими, что он действительно обречён на всё это и другой жизни ему не видать.       —Иди сюда, чего ты? — снова нежно зовёт Ватсон, подходя сам к встревоженному детективу.       Джон бережно обнимает того, одной рукой успокаивающе гладит Шерлока по лопаткам, а вторую кладёт на его затылок, от чего детектив поддаётся своей редкой слабости и лбом утыкается в плечо Джона, зажмуривая глаза, в попытках отогнать от себя действительно неосознанный страх. Джон дышит ровно, настраивая своим дыханием на такое же ровное Шерлока. Чувствует, как он мелко подрагивает, действительно боится.       — Ты не должен всё время жить в страхе и угрозах. — тихо, на грани шёпота, начинает доктор, не останавливая движения рук, — Я знаю, сколько всего ты натерпелся, слышал все угрозы в твою сторону, оскорбления, видел, как тебя пытались убить… Это ужасно. Ты не заслуживаешь всего этого, Шерлок. Это не справедливо, и я убью каждого, кто ещё раз хоть подумаето том, чтобы причинить тебе боль. Ты определённо заслуживаешь спокойной, умиротворённой жизни. Ты, наверное, даже не представлял себе такого счастья, но я хочу тебе его подарить. В знак благодарности. За всё. Всё, что ты делаешь, прекрасно. Ты заслужил минимум один спокойный и счастливый месяц, а справедливости ради — спокойную и счастливую всю оставшуюся жизнь. И я хочу тебе это подарить, кто бы что ни говорил.       Шерлок всхлипывает, тронутый словами. Он и вправду ранее не знал о спокойной жизни, а сейчас её дарит ему Джон.       — Давай сядем. — так же тихо и подбадривающе говорит доктор, аккуратно шагает назад, к дивану, и легонько тянет за собой Шерлока.       Он садится на мягкий диван с покрывалом в клетку новогодних цветов (тёмно-зелёного, бордового, красного и других), сразу же принимая позу «лотоса». Руками снова тянет к себе Шерлока, и тот сам укладывается калачиком на ногах Джона, положив голову на его колено. Слегка зажмуривает глаза, прогоняя оставшееся напряжение. Джон бережно одной рукой прижимает того к себе поперёк живота, нежно водит пальцами по боку, а второй рукой расчёсывает пальцами пушистые, мягкие кудри и массирует напряжённую голову, наполненную всякими кошмарами, убийствами и страхом, но рассеивая всё это.       —Прямо, как котик. — ласково ухмыляясь, говорит Джон, — Хороший мой…       Протягивает он, а Шерлок вздрагивает от нежности, расплываясь в благодарной улыбке. Умиляясь и благодаря этого человека за все его слова и поступки, с закрытых глаз детектива скатывается слезинка. Её сразу же ловит Джон своими маленькими и нежными пальцами, и Шерлок сильнее вжимается в него, боится вдруг по случайности его потерять и желает больше не отдаляться от него никогда.       Внезапный хлопок входной двери, на странность, не заставляет ни одного из двоих вздрагивать. Доктор полностью на готове защищать своего Шерлока, а тот доверяет ему полностью и всегда.       В дверь спальни настойчиво и грубо стучат три раза и, не дожидаясь ответа, дверь распахивается. На пороге стоит Майкрофт с недовольным выражением лица. Видит Джона, заранее смиряющего названного гостя взглядом, и Шерлока, лежащего на ногах доктора, словно кот, с закрытыми глазами и подрагивающими ресницами — он не проявляет никакой реакции на появление брата, даже больше — он даже не удосужился посмотреть, кто зашёл к ним в комнату так дерзко.       — Шерлок! Я тебя просил перед отъездом рассортировать мои сумки от твоих, и ты благополучно решил меня проигнорировать. Я сложил и твои, и свои сумки в кэб, мы приехали, я начал их разбирать и тут понимаю, что оказывается раскладывал вещи своего братца! Чу́дно! Будь так добр, Холмс, сейчас же встать и забрать свои вещи, потому что я не…       — Майкрофт. — громко по-солдатски перебивает старшего Холмса Джон, хмурясь, но продолжая успокаивать детектива на своих ногах, как бы говоря: «Не тревожься», — Выйди из нашего дома и будь так добр, отдай нам дубликат наших ключей.       — Что? — через несколько секунд недоумённо переспрашивает Майкрофт, удивляясь заявлению.       — Ключи.— повторяет Ватсон без тени улыбки, но не мрачно и угрожающе.       Майкрофт лишь, в качестве поражения, хмыкает. Бросает взгляд на умиротворённое лицо младшего брата и бросает ключи в его сторону, намеренно, чтобы их шум побеспокоил эту «спящую красавицу». Уловив тихий звук этого движения, Шерлок приоткрывает глаз и видит не спеша летящий в него предмет. Ожидает, что те больно заденут его по лицу, зажмуривает глаза вновь, но крепкая солдатская хватка и реакция Джона ловят ключи, задерживаясь лишь на мгновение перед лицом Холмса младшего. Тот лишь снова приоткрывает один глаз, а затем облегчённо выдыхает, прикрывая глаза, и проясняет благодарную улыбку, которая так раздражает Майкрофта, особенно в данный момент.       Старший, что-то ворча, закрывает, чуть ли не захлопывает, за собой дверь комнаты, а потом и хлопает входной дверью. Какое-то мгновение ни один, ни второй не двигаются, Джон лишь вкладывает больше любви и заботы в свои ласки, но вдруг Шерлок переворачивается с бока на спину, чтобы заглянуть в любящие глаза Джона, а потом аккуратно и осторожно толкает его в бок, побуждая лечь на диван.       — Ну что ты? —хихикая, задаёт вопрос Джон, не сопротивляясь немым просьбам.       Он почти что упал на бок, на диван, а перед ним, лицом к Джону, лежал Шерлок, мило и устало сощурив глаза, улыбаясь ими и своей ухмылкой. Холмс быстро подаётся вперёд, оставляет быстрый, но чувственный поцелуй в щёку Джона, потом опускает голову, пряча её в полосатом джоновском свитере. Прижимается всем телом, всё ещё лежит, свёрнутым калачиком, чувствует как вновь одна рука Джона приобнимает его, оставаясь на лопатках, а вторая ложится на макушку, продолжая гладить кудряшки на голове и успокаивать, защищать.       — Безумно тебя люблю. — шепчет Холмс и ощущает, как тепло Джона, его пальцы и его простое присутствие убаюкивают его.       — И я тебя люблю. —спустя несколько секунд и одну счастливую усмешку шепчет в ответ Джон, утыкаясь носом в макушку этого большого кота, вдыхая родной и лечащий душу запах его волос.       В камине всё ещё потрескивают угольки, а пламя продолжает властно жечь воздух вокруг себя, разбрызгивая волнами своё тепло. За окном ветер и мороз разукрашивают окна снаружи, выделывая всякие завитки, изгибы, совершенно в непроизвольных местах, но они появляются там, где так нужны и подходящи, что смотреть на этот узор можно очень долгое время не отводя глаз. Продолжают освещать комнату гирлянды своим тёплым и уютным светом, которого не кажется много, но и вместе с тем не мало.В воздухе кружит комфорт, покой и умиротворение. Изредка слышен шёпот доктора: «Тише, тише, я с тобой, я рядом», когда дыхание детектива сбивается, становится шумным, или он начинает не слишком заметно (но Джон всё заметит) хватать ртом воздух, которого становится недостаточно из-за кошмаров, и это сопровождается мелкой дрожью и мурашками. После заботливого шёпота и нежного поглаживания по голове кошмары вновь отступают, страх забивается далеко-далеко и растворяется, а тревога бесследно уходит, оставляя двоих в покое и уюте и позволяя наслаждаться их счастьем.