Дар любви.

Оркан/Айтал

      Уже неделю от меня не отходит лекарь. Это хрупкое тело, как, в принципе, я и предполагал, не выдержало столь зверского издевательства. В тот миг, когда глашатай зачитывал приговор, мне стало немного радостнее на душе оттого, что никто не умрёт: никого не казнят по моей вине. Пусть даже и не по моей, ведь, по сути, это не я велел привести мне эту, чёрт бы её побрал, лошадь. Но всё же я уже был здесь и не смог отменить столь жестокий приговор, вынесенный, по сути, невиновному. Как можно казнить человека за то, что он хочет жить? Это уму непостижимо. Как можно жизнь одного человека ценить больше, чем другого? Я понимаю, что жизнь любимого человека для нас значит больше жизни любого незнакомца, но ситуация с конюхом не укладывалась у меня в голове. В ночь перед казнью я так и не смог сомкнуть глаз. Будь я здесь подольше и имей верных товарищей, то я наверняка бы придумал план побега для конюха, а так я был совсем один. И, судя по тому, что я успел узнать о бывшем владельце этого тела, он был, мягко говоря, ещё тем говнюком.       Полное осознание того, что я разделю наказание со всеми остальными, и, в отличие от владельца этого тела, невинными людьми, пришло ко мне, когда меня подвели к остальным и начали раздевать. Меня, если честно, обуял страх. Страх за это юное и хрупкое тело. Будь я в своём прежнем, то это было бы совсем другим делом. А так я не знал, смогу ли это выдержать. Умирать на позорном столбе совсем не хотелось. Поначалу, глядя на Худаи Тайгуна, я злился. Да, я был просто в бешенстве, но потом в моей голове начали звучать его слова об ответственности, о последствиях поступков. Сегодня на площади пятеро невинных людей расплачивались за прихоть одного говнюка. Это напомнило мне об истинной причине моей смерти. И мне ничего не оставалось, как, сцепив зубы, молча терпеть, терпеть удар за ударом и быть благодарным милости Тайгуна, что отменил смертную казнь. Если такова цена, то я рад, что смог её заплатить.       Тайгун часто наведывался ко мне, и каждый раз я притворялся, что крепко сплю. Я не был готов к разговору с ним, не знал, как и о чём. Зато с лекарем, имя которого Арси (как я позже узнал, его имя означает «отшельник», и он и правда всегда жил один, у него не было семьи, и всё своё время он посвящал изучению медицины и лечению горожан), с ним у меня всегда было о чём поговорить, так сказать, на общие медицинские темы. Спустя месяц такого общения я даже напросился к нему в ученики. И не будь я наследником, он, наверное, мне отказал, а так у него не было выбора. Я думаю, что он решил, что это очередное моё баловство, которое мне быстро надоест. Но не тут-то было!       Я хоть и был в своём мире дипломированным доктором, но было одно «но»: здесь не было современной аппаратуры или аспирина, не говоря уже о более сложных препаратах, которые могли помочь со множеством болезней. Поэтому, если вы подумали, что это я буду его учить, тут вы не правы. Мудрость и знания этого человека были невероятны, и я, как губка, впитывал всю информацию о здешней медицине: настойках, лечебных травах. И многие травы здесь были похожи на наши, на те, о которых мне рассказывал наш шаман. Его наука в этом мире была полезнее курса фармацевтики, хотя и из него я тоже кое-что смог применить, а именно – создал простой антибиотик из плесени на апельсинах. Это всё благодаря нашему старенькому профессору на кафедре. Он любил давать материалы о старых способах изготовления простейших лекарств, говорил, что во время войны на фронте доктора таким образом многим смогли спасти жизнь.       После моего полного выздоровления отец (а в своих мыслях я именно так и начал его называть, ведь прошло уже много времени, и я успел убедиться, что всё это не сон и не моя больная фантазия, что это теперь моя реальность, моя ответственность) вызвал меня к себе в кабинет на разговор.       — Айтал, как я понимаю, ты уже полностью оправился. Пришло время возобновить твоё обучение. Так что с завтрашнего дня ты вновь начнёшь посещать учебный класс. И никаких возражений. И ещё: тебе нужно выбрать новых компаньонов.       Теперь я уже знаю, что компаньон – это не просто соседский мальчишка. Здесь это весьма почётная должность. И если человек её лишается, и неважно, по какой причине, то это позор для всей его семьи, и в дальнейшем он уже не сможет занять хорошую должность. И одно дело – лишиться её из-за реального предательства, а другое – из-за прихоти вздорного мальчишки. Я не мог так поступить с невинными людьми, которые и так уже понесли незаслуженное наказание.       — Зачем мне новые компаньоны? Меня и те, что есть, вполне устраивают.       — Они не справились с поставленной перед ними задачей. Не смогли тебя уберечь.       — Отец, мне не нужны другие компаньоны. Я хочу, чтобы со мной остались те, что были. Я думаю, что они, как и я, вынесли из этого урок. Но если они сами не желают быть рядом со мной, то тут другое дело. Тогда я предпочитаю быть без компаньонов.       — Ты прекрасно знаешь, что это недопустимо. Твои компаньоны впоследствии станут твоими тенями.       — В таком случае именно они станут лучшими для меня, ибо мы с ними разделили одну боль на всех.       — Хорошо, я тебя услышал. Если это твоё твёрдое желание, то пусть так и будет. Завтра в восемь вы все должны явиться в учебный класс.       С теми ребятами я был незнаком. Знаю только, что Кундул и Мургун – родные братья, а если быть точным, то двойня, как у нас говорят, а Октом – их троюродный брат. Я видел их мельком, когда прибыл в этот мир и в день публичной порки. Но, как вы понимаете, нам тогда было не до разговоров. И, если честно, я понятия не имею, о чём и как нам общаться. Прогнать я их не могу, совесть не позволяет, но и общение ведь не будет искренним. А я привык к тому, что если друг, то друг. Родственников мы не выбираем, они идут общим пакетом при рождении, а вот друг – это особый человек. Его мы долго ищем, чувствуем душой и делаем сознательный выбор, впуская его в свою жизнь. Но есть у меня одна мысль. Я думаю, что стоит начать с извинения. И неважно, что я Оркан, ни в чём перед ними не виноват. Для них и для всех других в этом мире я Айтал. И вот, как Айтал, я просто обязан попросить у них прощения. С этого, наверное, завтра и начну, а там посмотрим. В коридоре, встретив Намию, я попросил передать моим компаньонам, что они должны прибыть в класс к восьми утра.       В семь утра следующего дня меня разбудила Намия. На сборы у меня ушло десять минут, что поразило мою кормилицу. Ведь раньше на это у меня уходило около часа. Она всё приговаривала: «Как же Вы изменились! Совсем другим стали». На что я всегда ей отвечал, что люди взрослеют. Вот и я повзрослел. Умолчал при этом, что лет так на шестнадцать. После сборов я быстрым шагом направился в столовую. Быстрый завтрак, и вот я уже на всех парах бегу в класс. Именно бегу, ведь он находится в дальнем крыле дворца. Запыхавшись, я влетел в класс. Надо бы это тело привести в порядок: одышка от лёгкой пробежки – это уже перебор. Ребята были уже там. Они вежливо поклонились мне, при этом пряча свои глаза в пол. Я направился к ним и, обратившись к каждому по имени, при этом стараясь не смотреть на конкретного человека, ибо кто из них кто я не знал, начал свою извинительную речь:       — Я хочу принести свои извинения вам за то, что вы пострадали по моей вине. Мой поступок был крайне эгоистичным. Мне очень жаль. Я понимаю, что мои слова не могут стереть боль, которую вы испытали, но я искренне надеюсь, что вы сможете найти в себе силы простить меня.       — Что вы такое говорите, — затараторили они хором, — это наша вина. Мы должны были вас отговорить и не справились. Вы ведь могли погибнуть. Вы наследник и будущий правитель этих земель, ваша жизнь для нас является наибольшей ценностью.       — Нет, это только моя вина, а никак не ваша. И впредь я постараюсь прислушиваться к вам. И моя жизнь не ценнее ваших.       Они ошарашенно посмотрели на меня. В класс зашёл наставник, и мы расселись за свои столы. Я помню свои школьные годы. Интересно, чему учат в этом мире. Наставник начал рассказывать о каких-то соседних государствах, об их традициях и обычаях. Потом его сменил другой наставник, он зачитывал нам примеры различных договоров, я бы мог назвать это уроками дипломатии. Потом были занятия по письму и, не поверите, поэзии. Как нам сказал очередной наставник: «Сочинение стихов помогает структурировать мысли и более точно доносить информацию до собеседника, в общем, подобрать нужные слова в конкретной ситуации». В будущем мне, как Худаи, придётся писать много писем и указов. И все они должны быть чёткими и понятными, с одним-единственным вариантом толкования. Это вроде того, как «казнить нельзя помиловать». Также, как я понял, будут ещё занятия сродни боевым искусствам и танцам. Танцы? Да я их и в прошлой жизни не жаловал, и теперь вряд ли полюблю.       Мои сёстры, а у меня их было двое: Сардана, младше меня на год, и годовалая малышка Куннэй. Так вот, у Сарданы вместо силовой подготовки было шитьё и вышивание. А так все остальные предметы были одинаковы. Меня это даже удивило, ведь в романах о давних временах женщины в школу вообще не ходили. Да что там в древние времена, у нас женщины начали получать образование чуть больше ста лет назад.       Занятия у нас чередовались: день лекций, день силовой подготовки. Танцы были раз в неделю, и мы частенько с них сбегали. На силовую подготовку уходило около четырёх часов, а в остальное время мы могли делать что душе угодно. Я после лекций всегда шёл к лекарю Арси, где продолжал своё обучение. Он даже разрешал мне проводить осмотр пациентов. На всякий случай, чтобы не смущать людей, мы решили не разглашать, кто я. А так как лечебница лекаря находилась далеко за пределами дворца, вероятность, что меня узнают, была минимальной. Принимал он всех, но в основном к нему ходили бедняки, так как это была бесплатная помощь. Всё в ней оплачивалось за счёт казны. А вот в день силовых тренировок я проводил время с ребятами. Мы плавали в реке или катались верхом. Я больше не садился на необученных лошадей. Кстати, прощения у главного конюха я тоже тогда попросил.       В один из дней у нас родился жеребёнок, и, не знаю, я прям души в нём не чаял. Он был чёрный, словно уголь, темнее самой тёмной ночи. Я назвал его Сэтэр. С первого взгляда я понял, что он мой. И теперь каждый день я прихожу к нему; когда он вырастет, мы обязательно будем рассекать с ним воздушные просторы.       Так прошёл уже год моей жизни в этом мире. С ребятами, хоть и не сразу, но мы нашли общий язык. Они долгое время смотрели на меня с недоверием, ожидая очередного подвоха. Но с каждым днём их отношение ко мне менялось: они понемногу научились мне доверять и перестали бояться высказывать своё мнение. А я, в свою очередь, старался не подставлять их под удар.       Сегодня, как всегда после силовой подготовки, мы решили развлечься. На улице стояла жуткая жара, и мы пошли на речку. Река у нас была широкая, полноводная, а вода чистая и прозрачная, как слеза. И не было ничего приятнее, чем окунуться в неё в жаркий летний день. Моё тело за этот год довольно окрепло, понемногу начал вырисовываться рельеф мышц, да и в целом оно стало гораздо выносливее. Но самый крепкий у нас Октам. Вот кто вырастет настоящим великаном!       Мы долго барахтались в воде, и я немного подустал, поэтому примостил свою тушку на берегу, прогревая её под солнечными лучами. Со временем ко мне присоединились Октам и Кундул. А вот Мургун решил устроить заплыв на соседний берег. Из нас четверых он был самым лучшим пловцом, а его брат Кундул круто стреляет из лука. А я умею всего понемногу, ну и людей лечу уже лучше, чем лекарь Арси. Теперь я обучаю его проводить операции. Нам даже наши кузнецы по моим эскизам сделали инструменты. В будущем, возможно, открою школу для лекарей, ведь операции тут проводить особо не умеют, да и анатомию на таком уровне, как я, никто не знает. А так я уже больше десятка людей спас, вовремя удалив аппендицит. Ведь раньше они просто умирали от «болезни живота» – так воспаление аппендикса здесь называют.       Мургун доплыл до соседнего берега, а это, навскидку, около сотни метров, и уже возвращается обратно. После хочу зайти к своему Сэтэру. Он у меня просто красавец! Жду не дождусь, когда смогу его оседлать. Конюх говорит, что не раньше, чем Сэтэру будет четыре года. Так что сейчас мы с ним просто проводим время: он постепенно привыкает ко мне, возможно, это поможет потом его приручить.       Солнце палило нещадно, отражаясь от гладкой поверхности озера. Я сидел на берегу, прислонившись спиной к шершавой коре старой ивы, и, наблюдая за заплывом Мургуна, я заметил, что с ним что-то не так. Он барахтался руками, то и дело уходя под воду. Он однозначно тонул. Сердце бешено заколотилось в груди. Не раздумывая ни секунды, я сразу же бросился в воду и изо всех сил поплыл к нему навстречу. В голове пульсировала только одна мысль: «Мургун, держись!» Следом за мной побежал и Кундул. Мы плыли так быстро, как только могли, рассекая воду руками. Расстояние казалось бесконечным. Мургун был слишком далеко, и нам оставалось каких-то десять метров, когда он перестал показываться на поверхности. Страх сковал меня. Мы начали нырять, обшаривая илистое дно. Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мои пальцы наткнулись на что-то мягкое и податливое. Это был Мургун. Я схватил его за руку и потянул вверх, Кундул помог мне вытащить его на поверхность. Тем временем Октам приплыл к нам на лодке. Его лицо было бледным от ужаса. Мы быстро закинули Мургуна в лодку, ребята гребли вёслами, а я начал реанимацию. Лодка – не самое лучшее место для таких действий, она раскачивалась и мешала, но выбора не было. Я запрокинул ему голову, зажал нос и начал делать искусственное дыхание, чередуя его с непрямым массажем сердца. До берега мы добрались быстро. Вытащив Мургуна на песок, я продолжил реанимировать друга. Его губы уже посинели. Он не дышал. Я прекрасно понимал, что счёт идёт на минуты. Я продолжал давить на его грудь, вливая воздух в его лёгкие. Вдруг он закашлялся, из его рта хлынула вода. Он судорожно вдохнул воздух. Я почувствовал, как по щекам потекли слёзы облегчения.       — Мургун! Мургун, ты жив! — крикнул я, обнимая его.       Он слабо улыбнулся и прошептал: «Спасибо, брат...»       Кундул и Октам подбежали и бросились на нас с объятиями. Мы сидели на берегу, мокрые и уставшие, но счастливые.       С того дня наши отношения с ребятами изменились. Они как бы приняли меня в свою семью. В их глазах я больше не был наследником, я стал не просто их другом, я стал их братом.