Цепи, что выбирают сердце.

Люк снова стоял перед Леонардом. Связанный. На коленях. В ошейнике с тонкой цепью, держащей его возле трона, где сидел отчим. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня в его глазах снова горел бунт. — Подчинись, — приказал Леонард, потянув за цепь. Голос его был холоден, как ледяная сталь. — Нет, — прохрипел Люк, поднимая голову. Леонард остановился. Впервые за долгое время. — Что ты сказал? — Я сказал “нет”. Я не твоя игрушка. Я не твой мальчик. Я — сам себе хозяин. Цепь натянулась между ними, свистя в воздухе. Леонард встал. Медленно. Величественно. — Значит, ты хочешь быть наказан за гордость? — Я хочу быть услышан, — выкрикнул Люк. — Хочу, чтобы ты видел во мне не раба, а мужчину. Того, кто выбирает остаться. Тишина обрушилась на комнату. Тяжёлая. Дикая. И тогда Леонард подошёл. Снял цепь. Снял ошейник. Встал перед Люком на одно колено. — Ты был свободен всегда, — прошептал он. — Только ты сам ещё не знал этого. Люк дрожал. Вся его сущность металась между желанием упасть ему в руки — и желанием бежать. Он боролся. До последнего. И проиграл. Сам себе. Он сам схватил цепь. Сам обвил ею свои запястья. Сам встал перед Леонардом. — Тогда… возьми меня. Не как вещь. Как того, кто хочет быть твоим. И в ту ночь Леонард любил его не через боль. А через власть, дарованную доверием. Он держал его крепко, грубо. Он вошёл в него медленно, заставляя прочувствовать каждый сантиметр. И в каждом толчке, в каждом стоне звучало: “Я выбираю тебя.” “Я принимаю тебя.” “Я твой не из страха. Из любви.” Утром Люк проснулся, сжавшись в объятиях Леонарда. На его шее снова был ошейник. Но на этот раз — с маленьким выгравированным знаком: “По своей воле.” И это было дороже всей свободы на свете.