Jealousy, Jealousy

      Это была не ревность.       Том не испытывал к Грейнджер никакого личного интереса, кроме ее способностей к учебе и негласного соперничества, в которое они были втянуты со второго курса, когда ни с того ни с сего о какой-то тощей, книжной, пышноволосой зануде вдруг заговорили в благоговейно-гордых тонах его преподаватели. Разница в год не мешала сравнениям, и, несмотря на решимость Тома держать себя в руках, он почти неизбежно должен был столкнуться с ней в библиотеке, когда Дамблдор не преминул предложить Тому оказать поддержку «еще одному талантливому уму вроде тебя».       (Она сидела одна за столом, едва заметная за стопкой книг. В ней было больше волос, чем самой девушки, и она оскалилась на него, как только он подошел.       — Кто ты такой? — спросила она довольно грубо, властно, и Том, несмотря на это, напрягся, привыкнув к подобным, хотя и более враждебным, комментариям со стороны своих сокурсников.       — Том Риддл. Я...       Выражение ее лица стало еще жестче.        — Да. Я слышала о тебе. Но мне не нужна твоя помощь).       Гермиона Грейнджер в 12 лет была пустышкой. Скучной. Ей мешала слепая вера в авторитеты. Умная только в том смысле, что могла пересказать все, что прочитала, но не настолько умная, чтобы понять что-то еще самостоятельно. Не гений в том смысле, в каком им был Том. Сравнение с ней было откровенно оскорбительным, к тому же ее характер был резким и неприятным. Любопытство, вызванное слухами о ней, угасло при первой же встрече.       Единственным благом было то, что она, похоже, находила его столь же невыносимым и не проявляла никакого интереса к тому «руководству», которое Дамблдор поручил Тому предложить ей.       За шесть лет их отношение друг к другу мало изменилось, хотя Том не без труда признал, что его первоначальная оценка ее способностей была неверной.       Так что это была не ревность, как бы ни любил утверждать Абраксас.       — Ты опять пялишься, — невозмутимо заметил Абраксас, слегка искривив уголок рта. Несмотря на то что он был слизеринцем и наследником Малфоев, он никогда не утруждал себя тем, чтобы скрывать свои эмоции при Томе.  — Тебе повезло, что они стоят к тебе спиной, иначе пришлось бы объяснять Уизли, почему ты трахаешь глазами его девушку.       Том сморщил нос от такой грубой формулировки.        — Не за завтраком, Абраксас.       Блондин усмехнулся.        — Я должен был сказать тебе. Это практически эксгибиционизм. Я чувствую что вторгаюсь в интимный момент.       — Так и есть, — прорычал Эйвери, наполовину сгорбившись над чашкой с кофе и вдыхая пар с закрытыми глазами. Малфой скривился и открыл рот, но Долохов опередил его.       — Держи свой странный кофейный фетиш за закрытыми дверями, пожалуйста.       Розье скривился от смеха.        — Как ты думаешь, почему он каждый вечер так рано ложится спать?       Подавив вздох, Том отключился от остального бесполезного разговора. Абраксас, вероятно, был прав — не насчет... траханья глазами, черт возьми, а насчет подглядывания, и Том знал, что относительно новая привязанность Грейнджер к Уизли не имеет отношения к его собственным целям и не настолько интересна, чтобы привлечь внимание Тома. Но.       Но Уизли?       Это было совершенно непонятно.       Если не считать предполагаемого гения Уизли в волшебных шахматах, парень был невзрачным болваном с весьма скромными природными способностями и отсутствием трудолюбия, чтобы их компенсировать. Он стабильно был середнячком в классе, что, по мнению Тома, было щедрым званием, которое, как он был уверен, рыжий заслужил только благодаря постоянным придиркам Грейнджер и ее одержимости учебным расписанием. Его игра в квиддич, по словам Абраксаса, была не из лучших. Его часто задерживали, он был совершенно туп, когда дело доходило до чтения людей, если судить по тому, как часто Грейнджер била его по голове (до того, как они стали встречаться, то есть), а его манеры за едой были хуже, чем отвратительными. Он не был ни могущественным, ни богатым, ни влиятельным, ни необычайно красивым, и Том этого не понимал.       Не то чтобы Грейнджер была каким-то эфемерным существом, которое могло выбрать себе любого — самой этой мысли было бы достаточно, чтобы заставить Тома фыркнуть в чай, если бы он был из тех, кто занимается подобными вещами, — но, конечно же, она могла бы выбрать что-то получше Рональда Уизли.

***

      Тому потребовалось ровно четыре дня и тринадцать часов, чтобы понять, почему эта головоломка не оставляет его в покое, и, как ни странно, именно Слизнорт, как никто другой, подсказал ему.       — Какая глупость, — проворчал старый мастер зелий в конце очередного убогого собрания Клуба Слизней. Том остался за столом, потому что всегда оставался на несколько минут, ведь Слизнорт всегда доставал хорошее огненное виски и привычно наливал Тому стакан. — Бедная девочка. Этот Виззлби ничего не добьется, как ни прискорбно это признавать.       Виззлби. Том моргнул, тщательно скрывая за ободком бокала начало почти ликующей ухмылки, и кивнул. Слизнорт любил внимательную аудиторию, и ему не нужно было говорить больше, чем следовало.       — Конечно, я всегда считал, что мисс Грейнджер может Вам подойти.       Том снова моргнул, и только железный контроль над собой не позволил ему закашляться. Идея была не нова — Том должен был быть идиотом уровня Уизли, чтобы не заметить интригующие взгляды на лицах профессоров, когда они в разговоре с ним заводили речь о Грейнджер, — но никогда прежде никто не говорил ему этого в лицо.       — Как же вы похожи, — к счастью, Слизнорт продолжал говорить, не ожидая ответа Тома, вероятно, не понимая, что обсуждение личной жизни его учеников крайне неуместно, особенно с одним из них. — Вы оба такие яркие, такие амбициозные. Конечно, она не такой вундеркинд, как ты, Том... — Слизнорт хихикнул, и Том усилием воли заставил себя покраснеть, словно смутился от похвалы, — но она будет держать тебя в тонусе. Таким людям, как Вы и мисс Грейнджер, нужно что-то вроде вызова.       Том с трудом сдержал недоверчивое поднятие брови. Разговор зашел так далеко от профессионального, что становилось все более неловко, но Тома это не слишком беспокоило, ведь это означало, что все его усилия убедить Слизнорта раскрепоститься в общении с ним — в надежде, что он проговорится о чем-то действительно интересном, — сработали.       Однако только позже, когда Том откланялся и пробирался по пустым коридорам, направляясь в общежитие старост, его осенило.       Несмотря на то, что Том всегда немного усмехался, когда его сравнивали с Грейнджер, она была константой. Шесть лет, в течение которых он противопоставлял себя ей в глазах всей школы, как учеников, так и учителей. Шесть лет он незаметно следил за ее работой, за слухами вокруг нее, за ее успехами как в интеллектуальном, так и в магическом плане. Шесть лет он сравнивал ее с собой.       Трудно было подобрать слова, но каким-то образом — и совершенно без его разрешения — она стала... значимой для него.       Даже это заставило его сморщить нос: это слово не совсем подходило для описания ее влияния. Она была ненужной, нежеланной, но тем не менее она присутствовала на периферии его жизни, и он уже привык к этому. Гермиона Грейнджер не была на его уровне, но временами она была так близка к нему, ближе, чем кто-либо другой, кого он когда-либо встречал.       Это было очевидно. Он не знал, почему не заметил этого раньше.

***

      Абраксас нахмурился, между его бровями пролегла небольшая складка, глаза сосредоточенно сузились, рот сжался.       — Поскольку Грейнджер — твоя... соперница, ее отношения с Уизли плохо отражаются на тебе? — медленно произнес он, повторяя за Томом только что объясненную ему концепцию, как будто один из них был полным имбецилом.       Том внимательно изучил лицо блондина. У Абраксаса ранее была тренировка по квиддичу, и то, как он себя вел, могло свидетельствовать о сотрясении мозга. Из всех друзей Тома Бракс обычно быстрее всех соображал — Долохов был остроумным, но имел короткую продолжительность концентрации внимания, Эйвери обычно не спал достаточно, чтобы обращать внимание, а Розье и Лестрейндж были чертовыми болванами, — поэтому то, что Малфой, похоже, с таким трудом усваивал столь простую концепцию, было несколько тревожно.       Тем не менее, синяков и странных шишек вроде бы не было.       — Прости, я просто... Как Уизли отражается на тебе? — спросил Абраксас.       — Потому что... — и это требовало от Тома больше терпения, чем он думал, — если нас с ней постоянно сравнивают, если нас постоянно считают «такими похожими», то Уизли — неприемлемый романтический вариант.       — Подожди. Ты не хочешь, чтобы Грейнджер встречалась с Уизли, — сказал Розье, — потому что ты бы не стал встречаться с Уизли?       Том ущипнул себя за переносицу, зачатки головной боли зарождались у него за глазами, и он не понимал, почему до сих пор ведет этот разговор.       — Заткнись, Розье. — Долохов не слишком мягко толкнул парня в лоб. Розье легко отпихнул его и перевел не слишком внимательный взгляд на Тома.       — Или дело в том, что тебе нужна тупая подружка? Потому что у одной хаффлпаффки такие классные сиськи...       — Бля, заткнись, Розье, — на этот раз Эйвери. Он пнул Розье в бок, всего лишь слегка, по сравнению с силой предыдущего удара Долохова, но Розье замолчал. Наконец-то.       — Дело в том, — сказал Том, и все внимание мгновенно переключилось на него. - Дело в том, что отношения Грейнджер и Уизли неприемлемы и могут помешать нашим будущим целям.       — Верно, — лицо Абраксаса исказилось, и в который раз Том не смог понять, что это значит, но, по крайней мере, Малфой снова обрел разум. — Так что же нам делать?

***

      Дело было в следующем.       Дело было в том, что Том не мог сделать ничего такого, чтобы разрушить отношения Грейнджер, чего Уизли не мог бы сделать сам и без всяких провокаций.       Доказательство А.       — Миона!       Том скривился по двум причинам. Во-первых, он находился в библиотеке, а голос Рона Уизли был на двадцать децибел выше нормы. Во-вторых, это прозвище было отвратительным, и, бросив взгляд на прищуренное выражение лица Грейнджер, которое было видно сквозь щель в книжных полках, он был уверен, что она думает так же.       — Рон, — поприветствовала она гораздо более тихим голосом и с небольшой натянутой улыбкой. — Ты всё-таки решил прийти позаниматься?       Рыжеволосый скорчил гримасу.        — Не-а. Я займусь этим завтра. Просто я собирался пойти на поле потренироваться. Подумал, что ты могла бы прийти и посмотреть на меня, понимаешь?       Грейнджер не выглядела удивленной, только несколько недоверчиво закатила глаза.        — У меня слишком много дел. ЖАБА по двенадцати предметам это слишком много, и надо готовиться...       — Двенадцать ЖАБА, прямо как у меня, — подумал он с язвительной ухмылкой. Он знал, что она не планировала брать столько, пока не выяснила, сколько сдает Том, знал потому, что она встретила его со скрещенными руками и горящими карими глазами, сказав, чтобы он засунул их себе в рот, если считает, что она не может сдать столько же. ( — Я никогда не говорил, что ты не можешь, — безмятежно сказал он, улыбаясь ей. — Я уверен, что ты можешь сдать сколько угодно экзаменов. И неважно, сдашь ли ты их все... — он пожал плечами, зная, как сильно это ее разозлит.       — Ты невыносимый урод, — прошипела она ему вслед, и Том был вынужден сдержать смех.)       — Принеси это с собой, — сказала Уизли, пренебрежительно махнув рукой на возвышающуюся над ней стопку книг.       — Невозможно, — с укором подумал Том. Как будто она может тащить половину библиотеки на поле для квиддича.       — Я не могу. Я сравниваю теорию трансфигурации Данфела с полудюжиной антитоксинных зелий, чтобы понять, возможно ли теоретически создать противоядие от любого недуга, используя только базовое зелье и образец крови. Это не проект на одну книгу.       Том наполовину слушал разговор, наполовину прокручивал в голове расчеты, потому что Грейнджер, по общему признанию, затеяла нечто блестящее — такое исследование, за которое можно получить грант, поступить в магистратуру, устроиться на работу к Невыразимцам.       — Она тоже может это сделать, — подумал Том, и его голова словно загудела, потому что второй мыслью было: «Я не отдавал ей должное».       Уизли издал нечленораздельный хрюкающий звук, глаза его остекленели так, что он совершенно не понял, о чем она говорит.       Грейнджер вздохнула, плечи слегка опустились, а затем улыбнулась.        — Иди. Я все равно увижу, как все твои старания окупятся на игре в субботу.       Рыжий искривился в гримасе.        — Да, наверное.       Когда он ушел, Грейнджер на секунду сникла — ровно настолько, чтобы Том заметил это и занес в свой журнал, — но потом ее внимание вновь привлекли книги, лежащие перед ней, — слишком соблазнительная информация, чтобы позволить ей задерживаться на разочаровании, которым был Уизли.       Это ненадолго, понял Том. Отношения, которые Грейнджер затеяла с Уизли, перегорят сами собой, и Тому не придется ничего предпринимать.

***

      Доказательство Б       Гриффиндор выиграл игру в субботу. Том не пошел, потому что не любил квиддич — Абраксас иногда мог уговорить его с помощью немалого количества нытья и обещания подарить книгу из библиотеки Малфоев, но только на матч Слизерина, а эта игра таковой не являлась, — но он услышал громогласный гул победы Гриффиндора задолго до того, как красно-золотая масса высыпала во двор. Поттер и Уизли стояли бок о бок, положив руки друг другу на плечи в знак товарищества, в то время как остальные члены их дома восхищались ими. В перерывах между радостными возгласами и криками Том мечтал, чтобы они поскорее ушли в общую гостиную, и ему больше не пришлось их слышать.       Если бы ему так повезло. Вместо этого они на мгновение остановились во внутреннем дворе, как будто собирались начать празднование прямо здесь и сейчас. Он закатил глаза — в кои-то веки за ним никто не наблюдал, и поэтому не было смысла сдерживаться — и тут заметил Грейнджер в конце толпы.       Ее улыбка была мягкой, менее восторженной, чем у ее товарищей по факультету, но такой же гордой. Странно было не видеть ее зажатой между Поттером и Уизли. Не то чтобы она никогда не была одной — наоборот, она была, пожалуй, самой одинокой из всей троицы, — но обычно, когда они втроем находились в одной комнате, то были практически связаны по рукам и ногам. Сейчас же она держалась в стороне, закутавшись в мантию из плотной шерсти, с гриффиндорским шарфом, аккуратно повязанным на шее, непокорные волосы были заплетены в редкую косу, лишь несколько прядей выбились из-за ветра...       У Гермионы Грейнджер оказалось неожиданно милое лицо.       Том моргнул и выкинул из головы случайную (бесполезную, незначительную, непрактичную) мысль, так же как Рон Уизли, казалось, внезапно вспомнил, что у него есть девушка.       По-другому это не описать. В одну секунду вратарь Уизли наслаждался восхищением своих сокурсников, смеялся, висел на плече у Поттера и улыбался какой-то блондинке, которая практически подпрыгивала от восторга и не унималась, и всё остальное, что делают квиддичные фанатки. В следующий момент он обернулся через плечо, чтобы что-то крикнуть одному из своих товарищей по команде, но, увидев Грейнджер, заметно приостановился, и в его глазах что-то мелькнуло, прежде чем он помахал ей рукой.       Грейнджер с трудом пробилась сквозь толпу — гриффиндорцы действительно были шумной компанией, и у Грейнджер явно хватило здравого смысла не вмешиваться, и к тому моменту, когда она добралась до Уизли, вид у нее был весьма озабоченный, хотя улыбка не сходила с лица.       А потом Рональд Уизли обхватил ее за тонкую талию, наклонился и крепко поцеловал. Небрежно. На глазах у всего Гриффиндора и всех (Тома), кто случайно оказался во дворе.       Поскольку это был Гриффиндор, то, как только они разошлись, раздались крики, волчий вой и шлепки по спине Уизли. Поскольку Том был слизеринцем, он видел, как напряглась Грейнджер в тот момент, когда Уизли приблизился к ней. Он видел, как она не успела поцеловать Уизли в ответ. Он видел, как пылало ее лицо, как напряглись плечи и как натянулась ее улыбка, особенно вокруг глаз.       Это было очевидно для любого, кто обратил бы на это внимание.       Судя по всему, Грейнджер не любила публичных проявлений привязанности. Конечно, она не возражала против того, чтобы обнять своих друзей, взять их за руки или прислониться к ним — Том сотни раз видел, как она с легкостью это делает. Но быть поцелованной вот так —  убого, надеялся Том, а потом тряхнул головой, чтобы прогнать эту мысль, — на глазах у стольких людей, ей определенно не понравилось. Вероятно, потому что она была благоразумной и довольно сдержанной, несмотря на свою склонность к дракам и яростным речам, и если бы Уизли хоть немного понаблюдал за Грейнджер, он бы знал это.

***

      — Они ссорятся, — пропел Розье, плюхаясь на диван почти прямо на дремлющего Эйвери. Эйвери, который, казалось, обладал почти сверхъестественным инстинктом уклоняться от всего, что могло бы испортить ему сон, перекатился так, чтобы Розье не раздавил ему легкие, даже не шелохнувшись.       Том бесстрастно поднял глаза от сочинения Долохова.        — Кто? — спросил он, как будто еще не знал. Как будто ему было все равно.       — Грейнджер и Виззлби. — Розье взял на вооружение случайное прозвище Слизнорта для рыжего, и Том ничуть не возражал — это было бы недостойно, если бы он сделал это сам, но... никто не удивился бы, узнав, что достоинство не совсем в лексиконе Розье. — И это очень большая ссора. Очевидно, он довел ее до слез. Три раза.       Абраксас фыркнул.        — Это вряд ли что-то значит. Грейнджер всегда была эмоциональной.       — Например, когда она ударила по лицу твоего брата-идиота? — зашипел Розье в свою очередь.       — Драко заслужил это, — легко отозвался Абраксас, презрительным тоном. — Это не делает ее менее эмоциональной.       — Из-за чего они ссорятся? — спросил Том.       Розье пожал плечами.        — Понятия не имею. Гриффиндорцы могут быть бесшабашными и распущенными идиотами, но они достаточно лояльны, чтобы не болтать о внутренних сплетнях там, где их могут разнести.       Откуда-то из-за спины Тома донеслось деликатное фырканье, а затем Дафна Гринграсс облокотилась на спинку его кресла, и волна светлых волос каскадом рассыпалась по ее плечу.       — Если ты так считаешь, Эв, то тебе нужно лучше разбираться в сплетнях, — сказала она, ухмыльнувшись в сторону Розье. — В Гриффиндоре полно мелких болтунов. Если знать, где искать.       Том понял, что у него есть выбор. Он мог оставить все как есть — причина ссоры Грейнджер и Уизли скоро станет известна всей школе, и тогда не стоит выглядеть слишком заинтересованным. То, что они вообще ссорились, должно было его вполне устраивать. Но... но он хотел знать, чтобы при необходимости выкрутиться, чтобы опередить ситуацию и обернуть ее себе на пользу, рассуждал он, и Дафна могла дать ему эту информацию. За определенную цену.       Он поднял на нее взгляд и увидел, что она уже наблюдает за ним, в ее глазах появился темный блеск.       — Что ты хочешь?

***

      Йольская вечеринка у Слизнорта была как всегда показной: серебристые шары света, парящие в воздухе, мерцающие ткани, смягчающие стены, благоухающие вечнозеленые деревья, делающие комнату похожей на заснеженный лес, и буфет с лучшими закусками.       И, конечно же, самый элитный список гостей за пределами самого министерского бала.       ( — Ты пригласишь меня на Йольскую вечеринку у Слизнорта, — сказала Дафна. — В качестве твоей пары.       Этого было почти достаточно, чтобы Том отказался. Дафна была... хороша, но Том не ходил на свидания и не хотел нарушать этот прецедент.       Она закатила глаза.        — Мне не нужна твоя добродетель, Риддл...       Розье подавил смех, толкнув Эйвери так, что спящий парень застонал и глухо зашипел на Розье.       — …но это невероятная возможность для связей, и иначе меня не пригласят.       — Справедливо, — согласился он, хотя Гринграссы и были чистокровными и достаточно обеспеченными, они не были достаточно политически значимыми, чтобы заслужить приглашение на эксклюзивную вечеринку, а сама Дафна не была настолько блестящей, чтобы привлечь внимание Слизнорта своими собственными заслугами. Стоило ли подвергать себя новому потоку нежелательных ухаживаний только ради небольшой информации о Грейнджер?)       Дафна, по крайней мере, была таким же хорошим компаньоном, как и все остальные. В своем шелковом зеленом платье и идеально уложенных волосах она была элегантна и утонченна. И что самое приятное, она не была ни болтливой, ни скучной, а ее руки никогда не отрывались от его предплечья. Объективно он понимал, что она, скорее всего, самая красивая девушка в комнате, или, скорее, самая классически привлекательная, и знал, что вместе они составляют поразительную пару.       Но он сканировал комнату в поисках карих глаз и диких волос, кого-то пониже ростом, кого-то с россыпью веснушек на носу, кто, вероятно, уже отчитывал какого-нибудь важного международного дипломата за устаревшие законы о домовых эльфах в их стране. Он не стал искать рыжие волосы: Уизли вряд ли будет здесь сегодня.       ( — Грейнджер и Уизли? — ожидающе протянул Том, а Дафна одарила его знающим взглядом, граничащим с самодовольством.       — Она не впечатлена его... слишком усердными проявлениями привязанности, — сказала Дафна.       Том ждал, потому что знал, что за этим должно стоять нечто большее. Ухмылка Дафны расширилась.       — По-видимому, он был очень откровенен на публике...       — Уточни, что ты имеешь в виду под словом «откровенным», — заинтригованно перебил Розье. — Например, через одежду, немного под юбкой или полноценный трах...       Подушка с идеальной точностью врезалась в лицо Розье. Бросив один взгляд на Эйвери, который, похоже, засовывал подушку обратно в сгиб руки, все еще каким-то образом продолжая спать, Том — нехотя, но под впечатлением — сделал мысленную заметку о том, что в ближайшем будущем ему следует пересмотреть набор навыков Эйвери.       — Похоже, он не особо заботится о публике, целуется с ней по всей гриффиндорской башне и пытается...       — Облапать? — предложил Долохов.       Дафна кивнула, а затем стрельнула взглядом в Розье.       — Поверх одежды. В основном. И все время тянет ее к себе на колени. В библиотеке.       — Уф. Грейнджер это не нравится, — сказал Абраксас, и Том снова поразился тому, как мало Уизли, похоже, понимает свою собственную девушку.       — Ей это неприятно, вот в чем проблема. Бедняжка ошарашена его поведением, и кто может ее винить? Кому хочется, чтобы его лапали на глазах у всего факультета?       — Розье, — пробормотал Эйвери со своего места на диване.       — Иди на хуй, — прошипел в ответ Розье, хотя Эйвери, скорее всего, просто бормотал во сне. — Смешно слышать такое от человека, который перепихнулся бы с чашкой кофе, если бы это не привело к ожогу его члена третьей степени.       — В любом случае... — Дафна закатила глаза и переключила внимание на Тома, — она все время просила его отступить и дать ей пространство, а он на нее набросился, обвинил в том, что она его стыдится.       — Неуверенный в себе, — заметил Том, довольный.       — Определенно. — Дафна все еще ухмылялась, в изгибе ее рта было что-то лукавое.       — Это еще не все, — сказал он без всякого вопроса.       Она хмыкнула в ответ.       — Два танца, полагаю).       Музыка могла быть и похуже. Слава Мерлину, это была не Селестина Уорбек, а какая-то покачивающаяся скрипичная композиция, под которую Том мог легко вести Дафну. У него не было уроков бальных танцев, но грация в дуэли хорошо помогала, к тому же Абраксас давно научил его основам.       — Мы привлекаем немало внимания, — сказала Дафна, выражение ее лица было спокойным, если не считать сверкающих глаз.  — Наклони меня.       Он плавно сделал это, а затем снова направил ее в кружение, помня о том, что оба движения очень идут ее платью без спины. Впрочем, они не обращали друг на друга особого внимания: Дафна высматривала самых важных гостей, а Том — только одного.       — Хм, — хмыкнула Дафна, когда песня закончилась.  — Возможно, мне не понадобится второй танец, Риддл.       Он незаметно проследил за ее взглядом до края комнаты, где звездный ловец Болгарии с восторженным вниманием наблюдал за Дафной. Крам, — подсказал мозг Тома, хотя бы потому, что за последние недели он полдюжины раз просматривал список гостей Слизнорта.       — Повеселись и найди свою девчонку, — сказала она с лукавой улыбкой.       — Она не моя...       — Конечно, нет. — Дафна вскинула бровь и бросила на него недоверчивый взгляд, а затем подошла к игроку в квиддич, чтобы поболтать с ним.       ( — Она не хочет с ним трахаться.       Первая мысль Тома была: хорошо.       Вторая мысль была гораздо более аморфной, скорее странное шевеление в его нутре, которое, по сути, сводилось к следующему: Я не подумал, что они могут трахаться.       Это было упущением с его стороны, потому что пары обычно вступают в физическую близость, а Уизли явно был из тех, кто интересуется подобными вещами. Он ненадолго задумался о том, какие вещи могут интересовать Грейнджер, и поспешно прервал эту мысль.       — Ничего удивительного. Грейнджер никогда не считала себя легкой добычей. Они были парой сколько, два месяца? Максимум три? — спросил Долохов.       Два месяца, три недели и один день, по подсчетам Тома.       — Он на это жалуется. Громко... — Дафна снова деликатно фыркнула. — Поттер даже поколотил его посреди общей гостиной, но это вносит раскол. Патил и Браун не боятся дать всем понять, что считают Грейнджер фригидной ханжой. Хотя я уверена, что это в основном потому, что Браун отчаянно пытается залезть в штаны Уизли.       Розье насмешливо хмыкнул.       — Фу. Почему?       — Первая умная вещь, которую ты сказал за весь вечер, Эв. — Дафна снисходительно погладила его по голове и отстранилась, прежде чем он успел на нее наброситься.  — Грейнджер сейчас с ним даже не разговаривает.       — Ждёт извинений, — легко догадался Том.       — В конце концов он уступит. Она гораздо более упряма, чем он. — Дафна задумчиво хмыкнула, на мгновение замолчав. — Конечно, он основательно смутил ее. Даже если он извинится, ущерб уже нанесен. Она получит больше сочувствия, если не примет его обратно. Да и уважения будет больше).       Том взял фужер шампанского с одного из плавающих подносов и присоединился к разговору о французской политике. Уже через тридцать секунд слушания стало ясно, что он может в основном отвлекаться от обсуждения, лишь изредка кивая или заинтересованно хмыкая. Прошло еще пять минут, прежде чем разговор перешел на что-то более интересное, и еще десять, прежде чем он наконец увидел ее.       Сначала он почти не узнал ее. Ее платье было темно-красным, бархатным и удивительно облегающим. Тонкие бретельки перекрещивались на спине, больше кожи, чем ткани, и, хотя это было единственное, что хоть как-то обнажало наряд, пальцы Тома чесались от непривычного желания прикоснуться. Ее волосы были собраны в косу и закручены в кольцо на голове, переплетенное с веточками остролиста, несколько свободных прядей обрамляли лицо.       И только подойдя ближе, он снова заметил напряжение в ее позе и слабую тревогу в ее улыбке. Том вспомнил, что МакЛагген — выпускник Хогвартса, имеющий родственников в министерстве, и смутно припомнил, что Слизнорт был близок с дядей этого человека, — не замечал, какой дискомфорт он причиняет Грейнджер.       — Есть определенные преимущества, — сказал МакЛагген, вернее, похвастался. — Конечно, моя семья работает в министерстве уже больше века. Я уже подумываю о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на пост министра.       Улыбка Грейнджера натянулась по краям, и Том подавил фырканье. Грейнджер меньше всего походила на человека, на которого произвело бы впечатление кумовство, и больше всего на человека, который в результате ударил бы кого-нибудь за грубую некомпетентность. МакЛагген выбрал худшего человека, чтобы приударить за ним, и это было бы почти смешно, если бы Том не был так раздражён.       Том провел рукой по ее боку, чтобы предупредить о своем присутствии, стараясь не задеть голую кожу, потому что в этом случае можно было сойти с ума и, возможно, сломать нос. Гермиона слегка вздрогнула, повернувшись к Тому.       — Гермиона.       Раньше он никогда не называл ее по имени, в основном потому, что не хотел создавать впечатление, что между ними могут быть какие-то дружеские отношения, но сейчас все было иначе. Это было нелепо, ведь он достаточно хорошо знал Грейнджер, чтобы понять, что ей неинтересен этот идиот, стоящий перед ней, знал, что она вполне способна отшить его по собственному желанию. Но какая-то жадная, жалкая часть Тома хотела, чтобы МакЛагген поверил, что Гермиона настолько недоступна для него, настолько недосягаема, что ему не стоило и пытаться.       — Я искал тебя весь вечер, — сказал Том, и это даже было правдой, хотя он был уверен, что Гермиона ему не поверит. Он улыбнулся той нежной, очаровательной улыбкой, от которой девушки обычно падают в обморок, и в ней было меньше фальши, чем обычно.       — Том. — Она выдохнула его имя, как вздох облегчения, и улыбнулась в ответ. В ее выражении все еще оставался намек на настороженность, но напряжение уходило.       Это ничего не значит, сурово сказал себе Том, не уверенный, верит ли он в это.       — Я не думаю, что мы встречались.       Чертов Маклагген, так и норовит влезть в дела, которые его не касаются.       — Том Риддл, — сказал он, потому что манеры были вбиты в него с раннего детства, и постарался не напрягаться, когда МакЛагген зациклился на его фамилии. На ее недостаточной важности.       — Риддл? Я не знаком с этой фамилией, — МакЛагген размышлял с той беспечностью, которая однажды может привести его к гибели. — Кормак Маклагген. Уверен, вы слышали о моем дяде Тиберии.       Том незаинтересованно хмыкнул — полезный прием, которому он научился у Дафны.       — Слизнорт упоминал о нем раз или два, полагаю.       Взгляд другого парня стал более пристальным, а затем он спросил:       — А чем занимается твоя семья?       В защиту МакЛаггена можно сказать, что он не знал, каким минным полем является эта тема. И если бы его намерение спровоцировать не было столь прозрачным, Том, возможно, даже простил бы его.       Может быть.       Если бы у него был характер Лестрейнджа — или, может быть, отсутствие контроля над импульсами Лестрейнджа, потому что характер Тома был достаточно яростным сам по себе, — МакЛагген уже был бы размазан по полу, а Том был бы на пути в Азкабан. В его животе все еще бурлила злобная ярость, и она жалобно клокотала, умоляя выпустить ее наружу. Пока что он подавил ее. Том мог быть терпеливым, когда хотел, и если месяцы ожидания, чтобы загнать МакЛаггена в угол где-нибудь в одиночестве и изоляции, означали, что Том мог заставить его страдать и выйти сухим из воды... что ж. Это было бы не в первый раз.       От размышлений о том, как именно он это сделает, его отвлекло твердое прикосновение к ладони, маленькая рука, вцепившаяся в его, и пальцы, переплетенные между собой, словно им там самое место. Словно под действием заклинания, он посмотрел вниз, где Гермиона держалась за его руку, и поднял голову, чтобы встретить её взгляд, ищущий и нежный, но не жалеющий. Он сглотнул, почувствовав, как ярость улетучивается — настолько, что он может смотреть на МакЛаггена, не представляя, как тот будет выглядеть под Круциатусом.       — Вообще-то моя семья мертва. — Слова прозвучали ровно, пусто, так, как они могли бы прозвучать, если бы Том действительно был убит горем, а не был так зол.       Гермиона сжала его руку.       МакЛагген покраснел.       — Вся твоя...       — Да. — На этот раз ответила Гермиона, голос ее был резок, а глаза остры, словно она осмеливалась сказать ему что-то еще. МакЛагген застыл на месте, оцепенев то ли от своей социальной ошибки, то ли от режущего смертельного взгляда Гермионы, поэтому она снова повернулась к Тому и сказала: — Надеюсь, ты пришел сюда, чтобы пригласить меня на танец.       Прежде чем он успел ответить, она увлекла его за собой на танцпол, вздохнув при этом.       — Наверное, можно было бы более тактично завершить этот неудачный разговор, — проворчала Гермиона, выглядя настолько раздраженной, что вызвало у Тома искренний смех. Оборванные края его гнева все еще не остыли, и он чувствовал себя до тошноты неприкрытым, а его обычная маска вежливости была слишком далека, чтобы до нее дотянуться.       — Не думаю, что тебе стоит беспокоиться о тактичности. Он точно не был тактичным.       Она задумчиво наклонила голову.       — Он вел себя как полный кретин.       Без его разрешения вырвался еще один почти смешок, и когда его веселье наконец улеглось, он обнаружил, что Гермиона наблюдает за ним с нескрываемым восхищением.       — Что?       — Ты обычно не смеёшься.       Он поднял бровь.       — Обычно люди не бывают смешными.       Они смотрели друг на друга еще долгую минуту, и Том, как ни странно, был доволен этим. Он не мог сосчитать, сколько раз ему хотелось привести Грейнджер в состояние полного недоумения. Он бы наслаждался этим, даже если бы обстоятельства были несколько необычными.       Похоже, согласившись с тем, что происходит что-то очень странное, Гермиона резко сменила тему.       — Я не собираюсь быть в долгу перед тобой за это, — медленно произнесла она, наклонив голову в сторону МакЛаггена, сузив глаза в подозрении. — Ты решил влезть сюда по собственной воле.       Он мог бы привести контраргумент. Это было бы точно так же, как и десятки споров, которые они вели раньше: Гермиона властно проводит линию на песке, а Том проезжает по ней бульдозером с избытком аргументов, половина из которых лишь отчасти относится к делу, но достаточно запутанны, чтобы дезориентировать ее.       Вместо этого он сказал: "Конечно".       — Я всё уладила, Риддл.       Он удовлетворенно кивнул.       — Ты очень способная ведьма, Гермиона.       — И если ты думаешь... подожди. Что?       Недоумение охватило ее с новой силой, возможно, даже сильнее, чем прежде.       — Ты очень способная ведьма, — повторил он. — Я не сомневаюсь в твоих способностях противостоять МакЛаггену или другим потенциально раздражающим волшебникам.       Она прищурилась.       — Ты под кайфом?       Очередной смешок протиснулся в его горло.       — Нет.       — …Пьян?       — Нет?       — Это был вопрос?       Том был почти уверен, что не пьян. Он выпил всего один бокал шампанского, а после того, как он выпивал по рюмке огненного виски после каждой встречи Клуба Слизней со Слизнортом, он был уверен, что его переносимость не так уж плоха. Но он также не чувствовал себя нормально. Он чувствовал себя... как бы трепещущим.       — Том?       Он посмотрел на неё: брови сморщены, в тёплых карих глазах плещется беспокойство. Было странно, что она смотрит на него с таким вниманием, которое часто бывает у только что получившего травму Поттера. Том привык к более презрительному отношению с ее стороны.       — По-моему, мы уже давно не ссорились, — сказал он, слегка отклоняясь от темы, но, честно говоря, он не совсем помнил, о чем они говорили раньше.       Гермиона хмыкнула, и ее беспокойство за него исчезло, как только она закатила глаза.       — Если бы ты не был таким самодовольным придурком все время...       — И вот наш новый рекорд... — вздохнул он смиренно. — В следующий раз я не буду упоминать об этом.       Она уставилась на него.       — Ты... ты...       — Да?       — Ух! — Она ткнула пальцем ему в грудь, и только тот факт, что они стояли так близко друг к другу во время танца, удержал Гермиону от того, чтобы устроить сцену посреди вечеринки у Слизнорта. — Ты невозможен. Я не знаю, в какую игру ты играешь, Риддл, и мне все равно.       Он наклонил голову, не зная, кто из них больше запутался в нынешней ситуации.       — Я не совсем понимаю, о чем ты, — наконец признался он, но она явно ему не поверила.       Гермиона бросила на него еще один недоверчивый взгляд, опустила голову, когда последние такты музыки стихли, а затем ушла, едва слышно пробормотав под нос: «Какого хрена».       Том все еще не знал, что произошло, не мог объяснить ни одно из их необычных действий, но в его груди поселилось теплое удовлетворение. И хотя он больше не искал ее, его глаза следили за ее передвижениями всю оставшуюся ночь.

***

      Тому никогда не снились сны о сексе.       Это не значит, что он никогда не просыпался с неудобной, а иногда и неприятной проблемой — особенно в раннем подростковом возрасте, когда казалось, что его телесные функции восстают против него. Но, в общем, сны ему снились редко, и, в отличие от пристрастия Абраксаса к нежным женщинам или странной, возможно, сексуальной привязанности Эйвери к кофе (и, как подозревал Том, к Розье), Том никогда ни к кому особенно не тянулся.       Поэтому в большинстве случаев он не задумывался о сексе. В его списке приоритетов это не значилось, и если его тело требовало разрядки, он не видел причин, чтобы не сделать это самому. Два раза, когда он потакал своему любопытству в сексе с другим человеком, были... неплохими. Ощущения были приятными, в чем, как он полагал, и заключался смысл, но, конечно, не заслуживающими того почти благоговения, которым одаривали его соседи по комнате, и, несмотря на то, что прошло уже два года, он никогда не чувствовал себя обязанным искать этого снова.       Конечно, это было до того, как он проснулся в четыре часа утра в полном напряжении после яркого сна, в котором Гермиона выскользнула из красного платья, ее губы впились в его горло, в грудь, пальцы ловко расстегивали брюки...       Мерлин, он понятия не имел, как она на самом деле выглядит обнаженной, но этот проклятый сон натолкнул его на идеи. Неподходящие идеи, возникавшие в неподходящий момент.       Например, в разгар собрания префектов, где Гермиона снова делала записи, как заучка, только перьевой конец ее пера маняще приближался ко рту, словно она забыла, что это не маггловская ручка, которую она может грызть. Ее форма была в полном порядке, но то, как она сидела, позволяло нижней части ее мантии распахнуться, обнажая ноги в чулках. Объективно в этом не было ничего привлекательного — юбка Паркинсон была короче, чем следовало бы, на три дюйма, а одна из префектов Рейвенкло в данный момент носила полупрозрачную блузку, что было просто неприемлемо, — но Том мог думать только о том, будут ли ноги Грейнджер такими же веснушчатыми, как переносица, и какими они будут на его талии, если он захочет прижать ее к стене в тот момент, когда все остальные уйдут.       Потом, на той же неделе, он столкнулся с ней в коридоре, когда выполнял поручение Слизнорта. Она вела явно полузадохнувшегося студента в больничное крыло, а ее верхняя мантия была сброшена, чтобы показать хорошо сидящий свитер, слегка опаленный по краю и с разрезом на рукаве у плеча. Сквозь разрез на свитере виднелся небольшой кусочек неповрежденной кожи, и Тому пришлось отбросить образ их дуэли друг против друга, уверенный, что если бы он был ее противником, то ее одежда пострадала бы гораздо сильнее.       — Нелепость, — огрызнулся он, когда это случилось в третий раз. Его нетипичный сон, который, к счастью, не повторялся, выбивал его из колеи, заставляя представлять себе то, что не должно было вызывать такого ошеломляющего соблазна. Это была Грейнджер, черт возьми: раздражающая заноза в боку Тома на протяжении последних шести лет, всезнайка, книжный червь, пушистая угроза. Тома она не привлекала. Его вообще никто не привлекал. Так было всегда.       И так должно было оставаться.

***

      — Чертовы Мерлиновы яйца, — сказал Розье, опуская вилку обратно на тарелку, и часть яичницы, которая была на кончике, разлетелась по столу.       — Уф. — Долохов поморщился. Его внимание — как и почти всех остальных в Большом зале — было приковано к разворачивающейся сцене. — Прилюдно? Неужели Уизли ничему не научился?       Даже для гриффиндорца это выглядело не очень, согласился Том. До сих пор Грейнджер и Уизли удавалось держать свои проблемы в отношениях, так сказать, за закрытыми дверями, их споры ограничивались уединением в гриффиндорской башне. Сплетни, конечно, распространялись, потому что студенты Хогвартса — кучка носатых болтунов, но никто за пределами Гриффиндора не был свидетелем ни одной из их ссор. Очевидно, что завеса цивилизованности была создана Грейнджер, так как Уизли, казалось, был совершенно доволен тем, что топтался по ней.       — Что? Теперь я даже не могу поцеловать свою девушку в щёку? — спросил Уизли со свойственной ему громкостью, покраснев и усмехнувшись. Пальцы Грейнджер крепко сжались вокруг ложки, которой она помешивала чай, а глаза закрывались в страдальческом выражении, чем громче становился Уизли.       — Мы можем поговорить об этом позже, Рон? — Ее голос стал значительно тише, вероятно, она надеялась, что им удастся избежать публичной драмы. Впрочем, было уже слишком поздно для этого, подумал Том.       — Нет! Ты всю неделю от меня увиливаешь.       — Я попросила дать мне пространство, — огрызнулась Грейнджер.       Уизли разочарованно вздохнул.       — Ради всего святого, Миона. Я же не веду себя неразумно...       Поттер покачал головой.       -Рон. Заткнись.       — Я просто хочу, чтобы моя девушка действительно вела себя как моя девушка, а не как какая-то... какая-то целибатная монашка, которую больше интересуют исследования, чем время, проведенное со мной.       Весь Большой зал, казалось, сделал коллективный вдох, и даже брови Тома по собственной воле подскочили на лоб.       — Кто-нибудь, убейте его, чтобы мне не пришлось больше иметь дело с этим секундным позором, — пробормотал Эйвери, скорчив гримасу.       — Нет, не надо, — слишком радостно сказал Абраксас. — Это самое интересное, что произошло за весь год.       Лицо Грейнджер покраснело, руки заметно дрожали, хотя Том не был уверен, от смущения ли это, или от ярости, или от какой-то смеси этих двух причин. В глубине души он понимал, что когда-то мог радоваться её унижению, воспринимая его как ещё одно доказательство того, что между ними лежит непреодолимая пропасть, что Том всегда был и будет выше. Теперь же он чувствовал себя уверенным в том, что Уизли был плохим вариантом для Гермионы, презирал бестактную жестокость Уизли, раздражался, что Уизли считает себя вправе так с ней разговаривать, когда он настолько ниже её во всех мыслимых отношениях.       — Знаешь, — продолжал Рон, скривив губы, — я думал, что со мной что-то не так, когда ты становилась жесткой и холодной каждый раз, когда я прикасался к тебе. Но теперь все очевидно. Дело в тебе, потому что с другими девушками у меня нет никаких проблем.       В комнате повисла тишина. Том не был уверен, затаили ли все дыхание или только он один ощущал это странное напряжение в воздухе.       Гермиона что-то пробормотала, и Уизли в замешательстве нахмурился.       — Что?       — Я сказала... — и тут Гермиона встала, перекинув сумку через плечо. Ее лицо все еще было красным, но сталь в ее позвоночнике была безошибочно узнаваема, когда ее голос четко прозвучал на весь зал, ее слова были точны как лезвие: — Раз у тебя так много вариантов. Иди. И трахни. Одну. Из. Них. И прекрати изводить меня.       Она прошла мимо него, не удостоив и взглядом. Все это выглядело очень впечатляюще, и большинство студентов смотрели вслед Гермионе с выражением изумленного благоговения, но Том знал Гермиону достаточно хорошо, чтобы понять, что она, скорее всего, закроется где-нибудь и поплачет несколько часов.       А Том... Том разрывался между самодовольством — Уизли непоправимо облажался, он был уверен — и непропорциональным раздражением от сложившейся ситуации. Гермиона была соперницей Тома, и поэтому Том был единственным, кто мог оскорблять ее, единственным, кто мог насмехаться над ее недостатками, единственным, кто мог издеваться над ней, притворяясь, что не впечатлен ее теоретическими познаниями в области таинственной магий, ее преданностью исследованиям и тем, как она молниеносно устанавливает связи между сложными концепциями.       Гермиона была соперницей Тома, и поэтому такому червю, как Уизли, нельзя было позволять смотреть на нее свысока.       Гермиона принадлежала Тому, и...       Том моргнул.       — Гермиона - моя соперница, — вслух произнес Том, мгновенно привлекая внимание ближайшего окружения. Он наклонил голову, лишь краешком сознания замечая, как каждый из его друзей наблюдает за ним с восторженным вниманием. — Гермиона — моя.       Это был не совсем вопрос, он просто проверял слова, произнося их медленно. Но они казались правильными.       Эйвери улыбнулся.       — О, слава тебе нахуй.       — Нет! — Розье с грохотом опустил голову на стол.       — Проклятье, — сказал Абраксас, доставая небольшой бархатный зеленый мешочек, который с лязгом упал на стол. — Я думал, что наверняка выиграю.       Эйвери фыркнул, принимая мешочек.       — Ты думал, он поймет это только после окончания школы.       — Лучше, чем Розье. Он думал, что Том поймет это только после того, как Грейнджер погибнет в какой-нибудь ужасной трагедии.       Том нахмурился. Это было бы проблемой: осознать, насколько... необходимой была Гермиона, только после того, как ее не стало. Конечно, это может оказаться проблемой и сейчас. Он сомневался, что она согласится на методы бессмертия, которыми Том уже баловался, — она ведь была эмоциональной, — но, возможно, он сможет соблазнить ее, узнав, как воссоздать философский камень. А возможно, вместе они смогут создать новый метод.       Если кто-то и сможет, то только они.       Том на мгновение задумался о том, чтобы наказать их за то, что они делали ставки на него и его явную привязанность к Гермионе, но, в конце концов, в доме Слизерина делать ставки на личную жизнь друг друга — хотя и несколько грубовато — было куда менее коварно, чем если бы они втайне замышляли саботаж против него. Лучше поощрять эти безобидные маленькие пристрастия, чтобы они не перешли к чему-то более вероломному.       Том задумчиво посмотрел на Абраксаса.       — Есть ли пари на Розье и Эйвери?       Розье зашипел.       — Какого хрена...       — Конечно, — спокойно ответил Абраксас, не обращая внимания на другого парня. — Я бы поднял эту тему, но не думал, что тебе будет интересно, Том.       — Хм.       — Но я предупрежу тебя. Я думаю, Эйвери все уладил, потому что он поставил десять галеонов на этот месяц...       — Эйвери в этом замешан? — Розье, с раскрасневшимся лицом, повернулся к Эвери, требуя. — На что, черт возьми, ты вообще ставишь?       Эйвери, который в кои-то веки выглядел бодрее обычного, резко улыбнулся.       — Полагаю, тебе придется подождать и посмотреть, не так ли, Эв?       Да, похоже у Эйвери все схвачено. Тому придется перестать его недооценивать, подумал он.       — Что ж, только убедись, что это будет незаметно, — сказал Том Абраксасу, собирая свои вещи. Гермиона, вероятно, все еще будет расстроена, но первая волна эмоций, скорее всего, уже прошла. Том мог спокойно искать ее. — Нам не нужно, чтобы все в школе знали о наших делах.       — Я буду держать их в узде. — И тут Абраксас ухмыльнулся. — Иди за своей девчонкой.       Его девчонкой.       А ему даже нравится, как это звучит.

***

      Гермиона не сидела в библиотеке и не рыдала в туалете, как на первом курсе, задетая неосторожными словами Рона Уизли и намеком на то, что у нее никогда не будет друзей. Забавно, но иронично, что, каким бы жестоким ни был Том по отношению к Гермионе, его насмешки и презрение лишь подстегивали её, заставляя превзойти все его ожидания и доказать, что он не прав. Ему ни разу не удалось причинить ей такую боль, на какую, казалось, был способен Уизли, не задумываясь.       Когда Том наконец нашел ее, она сидела в кресле у окна на пятом этаже, в коридоре, который почти никем не использовался, и поэтому там редко кого беспокоили. Было видно, что она плакала: лицо немного одутловатое, глаза красные, а сама она, прислонившись к камню и стеклу, выглядела какой-то потрепанной. Или, возможно, лучше сказать — усталой. Словно она выдохлась от буйства чувств, и теперь в ней больше ничего не осталось.       — Боюсь, что сейчас у меня нет сил на другой спор, Риддл, — сказала она хриплым и осипшим голосом. — И у меня нет терпения на твои насмешки, так что, если это не твоя тайная амбиция — быть выброшенным из окна, пожалуйста, уходи.       Раньше он никогда не позволял этому беспокоить себя, но это была Гермиона. Это было другое.       — Слизнорт называет его Виззлби, знаешь ли, — сказал Том, потому что по какой-то причине это было все, о чем он мог думать. — Даже не со зла, он честно не может запомнить. Что просто смешно. Их там, сколько? Семь? Я точно знаю, что один из старших, укротитель драконов, до сих пор поддерживает связь со Слизнортом, потому что он постоянно рассказывает мне о зельях, которые он испытывает, используя шкуру дракона, которую ему прислали.       Гермиона подняла голову и нахмурилась, глядя на него.       — Я не знаю, почему ты мне это рассказываешь.       — Он того не стоит. — Слова вырвались без его разрешения, но он не жалел о них. В конце концов, это была правда.       — Риддл...       — Не стоит. Он ребячлив, мелочен и неуверен в себе, и даже если бы он не вел себя сейчас как незрелый придурок, ты бы переросла его, как только покинула школу, потому что ты собираешься что-то делать со своей жизнью, а он собирается до конца своих дней прозябать в тени людей, которые лучше его.       Гермиона покачала головой, явно сбитая с толку.       — Я...что?       — Или ты действительно думаешь, что он не будет возмущаться, когда ты произведешь революцию в современном восприятии магии, а он останется чьим-то лакеем, потому что недостаточно умен или амбициозен для должности, которую он действительно хочет?       — Ты считаешь мою работу производной и банальной, — возразила Гермиона, и, конечно же, именно на этом она решила остановиться.       — Ты слишком сильно полагаешься на первоисточники и часто цитируешь целые отрывки из учебников, чтобы доказать свою точку зрения, — пожав плечами, сказал Том. — Но как только у тебя появится больше возможностей для проведения собственных экспериментов, я не сомневаюсь, что ты обретешь уверенность в себе и поймешь, что сама по себе ты очень способная. А когда ты будешь проводить время с людьми своего уровня, ты поймешь, что твои мысли и экстраполяции интереснее, чем простое пересказывание прочитанного. Потому что они смогут идти с тобой в ногу.       Долгое мгновение она смотрела на него. Затем подняла палочку.       — Фините.       Он почувствовал, как его окутывает магия, и нахмурился.       — Зачем это было нужно?       — Ты очень мил, — сказала она так же, как если бы кто-то сказал: «Ты испачкал грязью мой белый ковер». — Я подумала, что ты проклят. Или одержим. Или кто-то еще под действием Оборотного зелья.       — Я пять минут рассказываю о том, что Уизли — пустая трата кислорода, а ты считаешь, что я милый? — Он негромко рассмеялся. — Как низко ты, должно быть, обо мне думаешь.       Она закатила глаза.       — Это практически свято с твоей стороны по сравнению с твоим обычным поведением. Кроме того, я имела в виду, что ты был добр ко мне. Не думаю, что ты сказал хоть одно язвительное замечание в мой адрес за... — она замерла, глаза слегка расширились, — за последние недели. По крайней мере, с момента вечеринки у Слизнорта. Почему...       — Неужели ты действительно не догадываешься? Я думал, ты самая умная ведьма нашего времени.       Возможно, это было немного несправедливо, учитывая, что Том узнал об этом только утром, но Гермиона не могла этого знать. Она смотрела на него, слегка приоткрыв рот.       — Это не смешно, Том.       — Я не шучу.       — Но. Ты. И я. Мы ненавидим друг друга. Разве не так?       Он хмыкнул.       — А может, это просто... здоровая конкуренция.       Она моргнула, покачав головой.       — Почему сейчас? Почему... я не могу...       — У меня есть время. - Все время мира, на самом деле, хотя он сомневался, что у него хватит терпения ждать бесконечно. К счастью, он не думал, что Гермиона будет его заставлять. Ей нужно было время, чтобы пережить разрыв с Уизли, чтобы смириться с мыслью, что Том — не просто ненавистный соперник. Но, приняв решение, она никогда не колебалась. — Но теперь ты знаешь. У тебя есть и другие варианты, кроме Уизли.       Она тяжело сглотнула, сцепив руки на коленях.       — Ты можешь найти кого-то еще.       Он покачал головой еще до того, как она закончила говорить, и уже шагнул вперед, чтобы взять ее руки в свои; по сравнению с его они были маленькими и приятно прилегали к его ладоням.       — Таких, как ты, больше нет.       — О.       Медленно, осторожно, с тем же благоговением, с каким можно подойти к гиппогрифу, Том поднял ее руки и целомудренно поцеловал костяшки пальцев.       — Я серьезно, Гермиона. Можешь не торопиться.       В конце концов, она не сможет отрицать, насколько они были похожи, как они провоцировали друг друга быть лучше, идти дальше. Будь то на следующей неделе или через пять лет, он был уверен, что однажды она проснется и поймет, что в мире нет другой души, которая понимала бы ее так, как он.       Так же как сегодня утром он понял, что никто не бросал ему вызов так, как она. Никто не мог сравниться с ним, но она была ближе всех. Никто и никогда не вызывал у него такого интереса, как она, и шансы на то, что это произойдет снова — при том что многие другие люди, которых он встречал, были неописуемо скучны, — были невелики.       Выложив карты на стол, Том оставил ее наедине с собственными мыслями.       Он мог быть терпеливым.       И со временем он получит все, что хотел.