Постараюсь не забыть

За окном тёмная ночь. Я только думал ложиться, прождав отца вместе с матерью, которая безумно зла на него. Иногда, совсем хочется уйти в другую точку города, от всего этого. Он пришёл спустя парочку минут. Где он был? Меня и самого интересует данный вопрос. Этот голос матери, срывающийся на фальцет, так и останется у меня в памяти. «Почему ты так поздно?», « Ты где был?» По-моему, она ещё вымолвила слово–"сучонок», но я уже не особо хотел слушать этот преотвратительный диалог, ну, скорее, монолог, папа ничего не говорил. Он снял кожаные, лакированные, полуночно-чёрные туфли (они были, весьма, чисты, учитывая грязную, дождливую погоду); одной ногой, отодвинул их рядом к моим грязным мартинсам, которые, не шли в сравнение с его обувью. Но я бы лично пожал руку Клаусу Мартинсу за то, что этот замечательный человек создал такую обувку, которая соответствует моему стилю, но не характеру. Папа презрительно посмотрел на мои мартинсы, а потом и на меня самого, взирающего на его приподнявшиеся тёмные бровки и недоумевающий взгляд янтарных глаз, которые он щурил, как злой, злобный пёс. «Августин, вымой ботинки!» Его рёв был слышен по ту сторону соседской стены, мне так кажется. Хотя, кому не начхать на наши разборки, конечно же, соседушки беспокоятся о бедном Августин и о том, что его папаша отчитывает его за нечищенную обувь. Почему именно сейчас. Могу завтра… Так всегда. «А ты не ори, дурак, я ненавижу тебя, Гай Буланже», «Я не хочу носить твою фамилию». А я бы его тоже отчитал, за то, что он выбрал мне такое дебильное имя. Я ему ответил что-то наподобие–«Пошёл нахер». Ну Нет, я ему так не сказал… «Ладно отец, я этим сейчас и займусь» А так хотелось побыть крутым. Да, смирись, паинька Августин. Я прошёл в ванную комнату и щёлкнув пару раз переключатель, осознал, что перегорела треклятая лампочка на этой пакостной сиреневой люстре. Папа на зов на мой зов пришёл, на удивление, я был чертовски обрадован, однако, его перегар немного сбил меня с ног, но я держался из-за всех сил, чтобы не спросить, что он пил. Чёрт, это ведь так интересно, что он пил, с кем он пил, и почему он пил без меня, ну да, я мал. «Аврил, не помнишь, где фонарик?» Ответ мамы последовал в ту же секунду, простой и лаконичный, она послала его в то место где я оказаться не хотел. Люблю тебя мам. Но всё-таки, она сжалилась над двумя оболтусами и принесла увесистый фонарь (хоть он не перегорел). Как только у неё получается запоминать всё? Да, потому что она моя мама, поэтому это и делает её моментально крутой. Однако феноменальности её, я поражаюсь. Мне кажется, что Аврил Буланже знала абсолютно всё. Она нечасто выходила на свет, а больше готовила, убиралась, смотрела мыльные оперы (этим, мой отец, тоже, увлекался). Папа сам не требовал того, чтобы мама проводила всё время дома за бытовыми делишками, видимо, она сама избрала такой путь, ну и глупо. Мне её очень жалко, но у неё имелось не менее крутое, чем она хобби– рисование. Мама однажды, уронила палитру с масляными красками и чуть было не испортила наш голубой ковер в гостиной, лучше бы она сделала это, он меня дичайше раздражает. Потому что он портит наш интерьер, состоящий из дивана и кресел торфяного цвета, тёмных окружающих вещей, включая столик и тому подобное. Без него бы сохранялась эстетичность, а эстетика так важна, лично для меня она играет ключевую роль в обустройстве квартиры. Вот имелось бы у меня достаточно сил, я бы опрокинул наш длинный цветок, стоящий в прихожей на голову тому человеку, сделавшим переполох оттенков в доме. По-моему, это сделал папа, тогда нет-уж, я люблю его. Как бы я не любил мать, отношения с ней у нас были странны, она не особо меня понимает, говорит, что думаю только о себе и защищаю только отца, но это ведь не так. Отец, зачастую, старается больше меня поддержать. «Эй, парниша, что стоим? Свети, пожалуйста. У меня не две пары рук, а всего одна, изволь быть той, недостающей, второй» — грозно говорил мне отец, он склонен к лишнему словесному поносу, дай ему волю– завалит поговорками, цитатами и грубыми высказываниями, так и льющихся из его рта. Тень от его рук падала наверх, на слегка неровный потолок. Они были красивы, с излишками волос, с узкими пальцами, видимыми косточками, старость пока их обошла стороной, как ни странно. «Чёрт бы тебя побрал, Августин, ты делаешь из минутного дела — часовое, не свети мне в морду» Он такой грубый, когда зальёт за воротник, меня это немножко задевает. По всей видимости, папа высказывает всё, что обо мне думает на самом деле, когда выпьет. Вкрутив эту треклятую лампочку холодного оттенка, папа открыл белый шкафчик сбоку возле зеркала (отражающее моё убого-бледное лицо) и достал оттуда новую бутылку ополаскивателя (зачем?). Он вышел, толкнув меня плечом в дверном проёме. Тоже обидно, обидно до чёртиков. При трении о материал обуви, губка издавала приятный звук, этот периодический «шурх», мне он так нравится, а вот папу априори не привлекают различные звучания. Я читал в какой-то мега-умниковой книженции, что миндалина в мозжечке связана со слуховой зоной и может давать ответные реакции для нашего организма (практически цитирую). Только вот почему кого-то раздражает пенопластовое скрипение, а меня, к примеру, это никак не колеблет. Наверное, у каждого разное восприятие, но этого не было написано в той глуповастой книге, вероятно, это слишком очевидно, чтобы писать о таком, ну и ладно, куда мне до этих учёных. Когда я поставил ВЫМЫТЫЕ мартинсы подле батареи в гостиной, меня призвал папа. Его нетрезвый голос так умилял, не знаю, вполне возможно, я слишком наивен и глуп, что добрею и смягчаюсь от таких вещей. Но он сам по-себе говорит красиво, проговаривает каждую букву, так чётко. Этот баритон, который льётся тебе в уши. Ничего не знаю, мечтаю о таком же голосе, как у него, не низком и не высоком, в нём сохраняется золотая середина; к несчастью, мой скрипучий, как не смазанные петли двери, тенор никак не желает понизиться, к шестнадцати годам мой голос сломался, но остался для меня таким же неприятным. А вот с мужественностью я никак не могу смириться, мне так противны тёмные волосы колосящиеся у меня на подбородке, челюсти и шее. Бриться через день– утомляет, но надо. Отец тоже бреет, и грудь, и бороду, и пространство под руками, насчёт остального не знаю, да и не хочу. Мама с обидой в глазах сидела на диване, обнимая жёлтую подушку и смотрела какой-то относительно старенький фильм. Если мне не изменяет память, то по кадрам–это «Персона» Бергмана. По-мне, эта картина требует достаточно высокий интеллектуальный уровень. Да, забываю, что из всех трёх членов этого дома я являюсь самым тупым. Хоть мама не показывала того, что она печалится, а выглядит, как всегда, даже тушь на голубых глазах не потекла от слезливых рек, аккуратный контур толстых губ не растёрся по лицу, алая помада не съедена от нервного покусывания. Только один факт сдавал мать с потрохами, выражение её круглых глаз, они выражали всю тревогу и боль, я знал своих родителей слишком хорошо, кажись, даже папа не так здорово понимал поведение своей жены. Папа находился на балконе, располагающемся в кухне (что было довольно удобно… Мне хочется ещё иметь балкончик в своей комнате, да и вещи можно хранить, я думаю, хотя, так не принято, я буду как идиот). Белая полупрозрачная гардина раскрывала его место прибывания, да и синенький пиджак хорошо выделялся, так и ноги в белых синтетических носках проглядывались через создающееся пространство развивающуюся из-за ветра гардину. «Да где ты существуешь, Август?» Как только я вошёл в его пространство, он протянул мне гранёный стакан со светло-зелёной жидкостью и подлил газированной воды. Когда я спросил его о содержимом, он ответил, что это абсент. Наконец папа понял, что я взрослый человек. Считаю, что в шестнадцать можно! «Люблю тебя, ты никогда не станешь умничать и говорить, что я перебрал» — связно говорил папа. Как только у него это получается, журналисты проходят курсы «Как говорить разборчиво, подшофе ты или в стельку пьян»? Ну действительно, я же не знаю сколько он выпил до этого, так что, рановато судить. Перед нами находился ночной город. Как прекрасны тёмные пейзажи, особенно здесь– в Марселе (хоть я больше нигде и не был… Обидно). Где-то тут раньше жили Гиптида и Протис, основавшие это чудное место (нужно как-нибудь и где-нибудь откопать информацию о том, как они выглядили). Катера, медленно проплывающие, огибающие водное пространство, попутно разглядывая Марсель. Нам не было видно город целиком и полностью, мы не могли узреть высоченный Нотр-Дам-де-ля-гард (не особо обидно, но всё-же), так как наши окна выходили с видом на порт. Зато, немножко виднелось Аббатство Сен-Виктор, подсвеченное прожекторами белого оттенка света, оно напоминало средневековую крепость, что-то похожее на сторожевой пост. Я совсем не помню, что в этом аббатстве, но папа сказал: «Ничего особенного, оно будто в скором времени рухнет» «А почему оно разрушиться?»-спрашивал я, при всём своём любопытстве. «Его бы отреставрировать…» Отец совершил глоток чистого абсента и вскоре, налил мне и себе газированной воды, ведь пить без разбавления эту восьмидесяти градусную (а может и больше) жидкость-просто нереально. «Я тебе налил поменьше абсента, ты ещё малыш. Я то знаю, как хочется побыть взрослым» В принципе, школьного вина мне достаточно, чтобы ощущать себя половозрелым. Я не видел у нас дома демонстративно стоящую бутылку абсента, походу, мой хитрый отец прятал её где-то внутри багета, в пачке с макаронами или в бачке унитаза. Невольно посмотрев на пол, то ответ не заставил себя ждать, под его ногами стояла та же бутылка из-под ополаскивателя, уже наполовину пуста (не думаю, что он настолько двинутый по фазе, что попивает химическую жидкость) «Ты так редко бываешь дома, что я иногда забываю как выглядишь, твои волнистые волосы… А ты небось влюбился в какую-нибудь девчонку, вот и проводишь с ней время» — говорил он, заметно, с лёгкой насмешкой. «Нет, у меня нет девушки» «Ну, значит с ребятами гуляешь!» А это была частично правда, но с приятелями я резвился ближе к вечеру, а большее временное количество дня я проводил на пляже один на Plage du Prophète, лежал под полосатым зонтиком (поэтому я такой бледный) и иногда бегал купаться в чудное море. А денёчком забегал к маме пообедать и шёл в обратном направлении и в пути разглядывал архитектуру, в основном старенькие домишки и здания, из каменной кладки, облезшие, но чертовски эстетичные, зелёные деревца, поддерживающие кислородный баланс, каждый листик излучал тепло; Мне одиноко, я не имею того, кто может понять, обменяться мыслями, иметь кого-то со схожими интересами, никто из моих друзей (в основном подруг) не читает Франца Кафку и не слушает забористый джаз. Он посмотрел на меня глазами, в которых отсутствовало хоть малейшее понимание и сжал губы, они превратились едва видимую розовую полоску. Но затем, он поменял тему, будто ничего до этого не было, никакого презрительного ответа, ничего. «Мама такая тоскливая, я даже не хочу с ней лишний раз разговаривать. Она сидит дома и почти не вылазит из своей норки, как крот… Надо будет перед ней извиниться» «А где ты был?» «Я в баре с приятелем. Мы часто болтаем о жизни, кто там и как. А тебе много надо знать я смотрю» Какой он бесячий. Как сохранить спокойствие, но он даже ничего особо и не говорил об этом, но меня уже задело… Мама говорит, что это трудный возраст такой. «Надо. Я, всё-таки, интересуюсь, твоей жизнью» «Ох-хо-хо» «Пап» — обратился я. «Что?», «Если хочешь спросить, люблю-ли я тебя, то отвечаю– очень», «Зачем спрашивать о таких очевидных вещицах… Знаешь, ты так пох-о-ож на свою маму, Господи, какой ты хорошенький мальчик… Весь в маму», «Так тут красиво, очень… А ты, ты очень хороший собеседник, люблю когда молчат!» Надо же, если-бы он находился в трезвости ума, то никогда не сказал, что безумно меня любит. Я пытался остановить его от потока мыслей, которые обычно остаются в голове, но он их озвучивает. «Спасибо, что налил мне», «Вот что я хотел сказать» «За что благодарить?», «Пить–это губительно, по-честному, я разрушаю себя и даю тебе возможность сделать то же самое и с самим собой… Жизнь непредсказуема» «Отец, ты меня пугаешь, ты же ничего не боишься» Он подбавил себе абсента и ответил: «А кто сказал, что я боюсь? На данный момент, я ничегошеньки не боюсь, если уже буду валяться при смерти, то, возможно, вероятно, буду бояться, но не сейчас!» Папа стукнул кулаком по беленькой балюстраде. Допив до дна алкоголь, я облокотился на старое ограждение и наблюдал вместе с отцом за звёздами, светившими там, далеко, взирающие на весь этот мир в ответ. Прохладный воздух дул в лицо, а завтра начнётся июль, люблю его. Не знаю почему, но сильнее, чем остальные два месяца лета, июнь-звучит слишком уныло, а август-бескрайне радостно, но на самом-то деле, через месяц сентябрь и ты должен возвращаться в дурацкую школу, а этими моментами уже не на радуешься. Я безумно рад, что май и июнь окончен не люблю их, первый за то, что у меня именины, а это утомляет, особенно когда папа или мама зовут меня к телефону, дабы я услышал поздравления от никому ненужных людей, с которыми я невольно связан родственными корнями. Будем честны, даже родители не рады таким звонками, а тем-более неожиданным сюрпризам в виде прибытия в нашу кроличью норку на празднование, но никто никогда не спрашивает, хотят-ли кролики, чтобы их донимали сегодня, да и впринцепе этим занимались. А тем-более поздравления от деда Луки (по маминой линии)- это просто атас. И его нетленочка, в конце говорить–«Помни, Август, ты мужчина, а каждый француз солдат и априори несёт обязанность служит своей Родине, непосредственно в армии ты или нет!» Не люблю тебя, Лука. «Пап, а ты всегда меня поймёшь?»-вопрошал я. «Смотря что ты совершишь» «Ну, допустим… Собью кого-то на машине» «Ну, я тебя не пойму, если ты задавишь человека… А если ты подразумеваешь «принять», то я приму тебя, ты мой сын, мой мальчик» Да папа, знал-бы ты, что мне приходится переносить, особенно, когда у меня спрашивают-«Девочка есть?». Не то чтобы я жаловался на свою жизнь, нет, мои родители не тиранят меня и не бьют (не дай Бог) и пытаются меня понять (не всегда получается, но ПЫТАЮТСЯ). И если-бы я был нормальным человеком, был чуть-чуть стройнее и красивее- то и нытья не имелось-бы. По мнению многих, если мне нравятся девушки, то я должен беспрерывно смотреть на их грудь или мечтать залезть под юбку (Мерзко). Отец угнетает меня любым взглядом в мою сторону, в этом и есть его сила. Я решил, что мне лучше распрощаться с ним и лечь в свою кровать, послушать джаз и подумать о выдуманной спутнице жизни, на котрой меня насильно женят. Мы будем жить в неравных условиях. Я, скорее, буду домохозяйном, нежели тем, кому сгимают пиджак после работы (так глупо). И да, после этого, что-то мне уже не хочется пить… Никогда. Я слишком много думаю. Я пожелал матери и отцу сладких снов и ринул в своё логово. Раздевшись до майки и трусов, прыгнул в свой кокон и укутался любимым синим одеялом (говорят, что на синем лучше спится… Ну и херня это всё). Я уже чувствовал, как градусы влияют на меня, щёки покраснели ещё на балконе, голова не будто своя. Реально- больше ни глотка. Ну, может, только на рождество и с друзьями? А если подумать, пить– это вредоносно, а вдруг у меня откажет печень (впоследствии чего я буду желтушным…), нервишки… А ещё хуже– мозг. Нужно ещё пить свои витаминки и есть более-менее здоровую еду. С завтрашнего дня и начну. Глупости, я не начну Моя лампа виде медведя со мной согласна (хочется отметить, что он приятно освещает мою тусклую комнату добрыми лучами жёлтого успокаивающего света. Ну хоть кто-то дарит позитив). И больше не буду соглашаться на предложения Итена на совместный перекур (но я был единственным, кто соглашается с ним «расслабиться» на парковке, пока остальные закупаются своими hors d'oeuvre- [снэками]… Мы же взрослые), и как только ему удаётся находить кучу выгодных людей, и сигареты продадут, а может ещё что. Может, завтра, меня ожидает мно го нового. Не стоит бояться заводить новые знакомства и начать что-то новое. Ведь это так мне нужно…