Песня Продолжает Звучать | The Song Reigns On

Ветерок был бодрым и соленым, он вился вокруг нее, как дразнящий призрак. Рейнис поплотнее натянула плащ, наслаждаясь этим ощущением. Он танцевал на ее коже, целовал щеки и перебрасывал пряди темных волос через глаза. Корабль мягко покачивался на волнах спокойного моря, переваливаясь с боку на бок, словно колыбель, в которой поют старую колыбельную. Черные паруса трепетали над ним, а ритмичный скрип дерева и канатов звучал ровным кадансом под шум чаек и воды. Вдалеке медленно вырисовывались раскидистые горы, примостившиеся, словно жемчужина, на краю континента. Солнце, все еще стоявшее низко над горизонтом, заливало холмы расплавленным золотом. С тех пор как она в последний раз видела его, прошла почти луна. Теперь, когда они плыли по заливу Черноводной, ее сердце трепетало от предвкушения и тревоги. Возможно, дело было в том, что в доках ее ждало столько лиц. Ее отец, вечный символ стоического изящества и затаенной силы. Ее брат, Эйгон, который остался рядом с отцом, когда они с матерью отправились в Солнечное Копье. Эймон вырос на Севере и лишь недавно вернулся после девяти лет жизни в Винтерфелле. Она почти не помнила его, просто мальчик с темно-фиолетовыми глазами, который однажды сжал ее руку на прощальном пиру, прежде чем его увезли. Теперь он был мужчиной. Принцем-северянином с драконьей кровью и волчьими костями. Мимо пронесся порыв ветра, еще более холодный, чем прежде, и она улыбнулась ему. Позади нее двери в капитанскую каюту оставались закрытыми. Ее мать, Элия, предпочитала тепло и тишину каюты утренней морской прохладе. Это была привычка, сформировавшаяся за многие дни путешествия, и Рейнис знала, уговаривать ее выйти из каюты до того, как солнце полностью взойдет - бесполезно. На этот раз, по крайней мере, с ней была ее кузина Арианна, которая болтала и расчесывала длинные черные волосы матери с тем же терпением, что и их тетя в саду. Это успокаивало - знать, что они рядом. Она вздохнула и закрыла глаза, позволяя резкому северному ветру ощупать ее щеки. Холод цеплялся за платье и жалил кончики пальцев, но он казался чистым, почти очищающим. Она неподвижно стояла на обрыве, одинокая фигура, вырезанная на фоне бледного неба, где облака собирались, как молчаливые наблюдатели. Огромный парус над ней - алый трехглавый дракон на черном поле - трещал и ломался на ветру, и только этот звук нарушал тяжелую тишину, окутавшую землю. Дорога домой была долгой, но до сих пор она не чувствовала себя по-настоящему в пути. Здесь, с деревом под ногами и ощущением ветра на её коже, она наконец глубоко вздохнула. Ее мысли невольно вернулись к Эймону. Она до сих пор видела его глаза - слабые воспоминания о них, - фиолетовые, как небо на рассвете, перед самым восходом солнца, - так однажды сказала ее мать. По правде говоря, она почти ничего не помнила о нем. Темно-каштановые волосы и тихий голос, он всегда был рядом с ней, когда она была маленькой. Он был еще младенцем, когда его привезли в Красный замок. Она была лишь немного старше. В те ранние годы они были близки, их связывала не кровь, а нежность детства. Они гонялись за светлячками в садах, когда воздух был теплым, и засыпали в одной постели, когда тени казались слишком темными. Ее мать, Элия, сказала ей однажды, когда ей было не больше пяти лет, что Эймон не из её чрева, но он все равно ее брат. — В Дорне. — Нежно сказала Элия, поглаживая ее по волосам. — Мы не наказываем детей за грехи их родителей. Он твой брат, сердцем и душой. Эти слова остались с ней, впечатавшись в основу ее убеждений. И вот она полюбила его - так яростно и преданно, как может любить только ребенок. С ней он был тих, всегда спокоен, всегда наблюдал. Но с Эйгоном все было иначе. Эти два мальчика были неразлучны. С того момента, как они научились бегать, они носились по коридорам Красного замка, словно дикий огонь, выпущенный на свободу. Она помнила их смех, эхом разносившийся по каменным коридорам, топот маленьких ножек по полированному полу, случайные столкновения деревянных мечей. Братья до мозга костей. А потом его не стало. Так решил её отец. Мальчика отдали на воспитание на Север, чтобы исполнить желание его покойной матери. Лорд Старк, который когда-то поднял знамена против дракона во время восстания, принял мальчика без колебаний. И вот Эймон отправился с нагретых солнцем камней Красного замка в промерзшие залы Винтерфелла. Она плакала, когда он ушел. Эйгон не плакал - только на следующее утро, когда понял, что его партнер по озорству действительно ушел. Потом наступило молчание, долгие годы, когда его имя произносилось редко, лишь шепотом при мерцающем свете очагов. Письма приходили, но редко. У отца было слишком много государственных дел, а мать... Элия любила всех своих детей, но в том, как она говорила об Эймоне после его ухода, всегда было что-то отстраненное, словно она боялась, что мир отнимет его у них. А потом тишина превратилась в тень. Эймон пропал за Стеной. Северяне говорили об этом в мрачных тонах, рассказывали о стычках с одичалыми и слухах о темных вещах в глухих лесах. Она вспомнила тот день, когда прилетел ворон. Она плакала, хотя уже не помнила его смеха. Только ощущение его руки в своей. Только чувство, что у нее отняли что-то жизненно важное. И все же теперь он вернулся. Он вернулся не мальчиком, а взрослым мужчиной. Слухи о том, что он столкнулся с одичалыми, что он сражался с ними, что он жил среди них, появились раньше него. Для нее он все еще оставался полузабытой тенью ее детства. Все тот же мальчик, который гонялся с ней за бабочками в саду Красного замка. Но теперь, поняла она, время изменило их обоих. Пока она становилась придворной дамой, училась грациозным движениям под пристальным взглядом матери, он превратился в нечто совсем другое - в нечто, выкованное в снегу и тени. Ветер шевельнул темные волосы, и она открыла глаза. Перед ней безмолвно и гордо возвышался Красный замок, его башни окутывал туман и воспоминания. Где-то в его стенах находился Эймон. — Тебе не холодно? — Спросил сзади знакомый хрипловатый голос, всё равно отчетливо слышимый, несмотря на сильный морской ветер. Рейнис не нужно было оборачиваться. Она и так знала, кто там стоит, - одного голоса было достаточно. Этот низкий, хрипловатый голос принадлежал только одной женщине, которую она знала. Вздохнув, она в последний раз окинула взглядом потемневшие скалы, прежде чем повернуться. Арианна Мартелл стояла позади нее, скрестив руки на груди и пытаясь согреться, делая соответствующие движения, согревая себя. Богатое пурпурное платье облегало ее изгибы, украшения, тускло поблескивали на солнце, словно самоцветы. Подол смело заканчивался чуть ниже колен, оставляя ее стройные ноги обнаженными для пронизывающего прибрежного ветра. Ее густые соболиные волосы были наполовину собраны, а пряди свободно развевались под порывами соленого ветра. Рейнис подняла бровь. — И все же ты носишь это. — Сухо сказала она, указывая на платье. Арианна криво улыбнулась, не обращая внимания на критику. — Стиль имеет свою цену. — Ответила она, гордо подняв подбородок. — Кроме того, в моих жилах течёт горячая дорнийская кровь. Рейнис фыркнула и плотнее натянула на себя темный плащ. Ткань была подбита мирийским мехом - подарок эссоского лорда-торговца, который когда-то пытался соблазнить её шелками и экзотическими подарками. — Твой отец был бы в бешенстве, если бы увидел тебя в таком виде. — Арианна рассмеялась. — У моего отца бывают припадки из-за разных вещей. Мое платье волнует его меньше всего. Особенно сейчас. Рейнис замолчала. Ветер трепал ее плащ, трепал пряди черных волос из её заплетённой косы. Под ними волны бились о скалы с глубоким, громоподобным ритмом, как сердцебиение какого-то древнего, разгневанного бога. Небо над головой было затянуто тучами, но солнечный свет местами пробивался сквозь них, заливая золотом башни Королевской Гавани. Арианна была невысокой. Это было очевидно любому, кто стоял рядом с ней, а Рейнис, которая по дорнийским меркам была высокой женщиной, возвышалась над кузиной почти на полголовы. Однако то, чего Арианне не хватало в росте, она с лихвой компенсировала своим присутствием. Она двигалась по песчаным коридорам Солнечного Копья, как королева, ещё не коронованная, но утверждённая, и ее рост был просто второстепенен на фоне ее уверенности и тщательно отточенной привлекательности. Даже ее мать, грозная леди Мелларио, была выше, и та однажды пошутила, что Арианна, должно быть, променяла рост на изгибы фигуры или более темные глаза. Рейнис не могла не согласиться. Ее кузина была создана из контрастов: кожа цвета карамели и волосы цвета ночи, ресницы такой густоты, что казались тенью, и голос, который плавил равнодушие, как огонь свечу. Арианна как-то сказала ей с лукавой ухмылкой, что некоторые мужчины предпочитают невысоких женщин. — Им нравится, какие мы миниатюрные, когда они сверху. — Сказала она, потягивая сладкое вино и свесив босые ноги в воду сада. — Это заставляет их чувствовать себя сильнее. Больше. — Она подмигнула, и Рейнис рассмеялась, хотя и не упустила расчетливого блеска во взгляде кузины. Она не могла винить мужчин или женщин, которые оказывались в постели Арианны. Ее кузина владела красотой, как клинком, - остро и продуманно. Это была не пассивное обаяние, которое распускается незаметно, как маленький цветок, на поляне диких цветов. Нет, Арианна знала, что красива, и при необходимости использовала это знание как оружие. Однако она не всегда была такой. Рейнис помнила тихие признания, сделанные поздно ночью под шелковыми балдахинами, когда в окна проникал аромат цветущих апельсинов. Однажды Арианна призналась, что в детстве была пухленькой и неуклюжей, с кожей, покрытой глупо выглядевшими веснушками, и грудью, плоской, как берег Дорна. Она не могла винить мужчин или женщин, которые оказывались в постели Арианны. Ее кузина владела красотой, как клинком, - остро и продуманно. Это была не пассивная прелесть, которая распускается незаметно, как цветок в пустыне. Нет, Арианна знала, что красива, и при необходимости использовала это знание как оружие. Однако она не всегда была такой. Рейнис помнила тихие признания, сделанные поздно ночью под шелковыми балдахинами, когда в окна проникал аромат цветущих апельсинов. Однажды Арианна призналась, что в детстве была пухленькой и неуклюжей, с кожей, которая слишком легко покрывалась веснушками, и грудью, плоской, как берег Дорна. — Я молилась богам. — Шептала она. — Каждую ночь. О бедрах, о груди, о красоте. Чтобы они смотрели на меня, чтобы они хотели меня. Казалось, боги прислушались. И не просто послушали, а одарили ее в изобилии. В свои двадцать четыре года Арианна Мартелл была одной из самых желанных женщин в королевстве. Она несла в себе обещание чего-то запретного и сладкого, в каждом взгляде сквозило знание о том, что она знает как угодить объекту своему интереса. Рыцари соперничали за ее благосклонность. Они рисковали смертью ради возможности согреть ее постель. Говорят, даже лорды произносили ее имя с затаенным желанием. А Арианна - благословленная Семерыми или, возможно, просто облагодетельствованная чем-то более древним и хитрым - орудовала своими дарами, как оружием, владение которым было отточено до совершенства. Мать наделила ее красотой, Дева - грацией, а Старица - мудростью, намного превосходящей ее годы. Неведомый подарил ей тайну, а Воин научил ее сражаться в битвах без клинков. Даже Кузнец не оставил ее равнодушной, ведь она выковывала планы так же ловко, как любой кузнец ковал сталь. Свои достоинства она носила как шелк, а пороки - как броню. Каждый мужчина, которого она желала, оказывался в её плену, независимо от того, насколько сильной была его воля или сопротивление поначалу. Некоторые сдавались добровольно, очарованные ее смехом, блеском в глазах или тем, как она наклонялась, когда говорила, словно раскрывая секрет, предназначенный только для них. Другие со временем сдавались, подхваченные приливами ее воли - неуловимыми, неумолимыми, неизбежными. Для одних это было наслаждением, танцем кожи и пота под звездным дорнийским небом. Для других... это делалось ради более темных целей: влияние, информация и рычаги воздействия. Арианна играла в эту игру не только телом, но и умом, обаянием и бесконечным терпением, которое может понять только тот, кто вырос в Солнечном копье. Рейнис научилась восхищаться ею. Она никогда не забудет, что Арианна была дочерью Дорана Мартелла - и что каждый ребенок ее старшего дяди был игроком в Игре, независимо от того, носили ли они свои амбиции как корону или скрывали их под слоями шелка и улыбок. В Мартеллах было что-то более глубокое, чем кровь, - тихая, свернувшаяся в клубок решимость. Они были змеями на солнце: сияющие, элегантные и смертоносные. Доран носил маску терпеливого государственного деятеля, тихого принца, плетя паутину, на распутывание которой уходили годы. Его дети унаследовали его тонкость, но каждый выражал ее по-своему. Квентин переносил ее с молчаливым долгом. Тристан прикрывал ее невинностью. А вот Арианна… Арианна владела ею с гордостью, как наследством и правом первородства. Она горела слишком ярко, чтобы ее можно было игнорировать, и слишком непредсказуемо, чтобы ее можно было спокойно принять. Даже в смехе, даже в радости за карими глазами всегда таился расчет. Рейнис не думала, что это злой умысел - нет, просто так истинный Мартелл, свои эмоции так очевидно не покажет. — Принцесса. — Раздался внезапный голос, твердый и спокойный. — Ваша мать просит вашего присутствия. Сир Джейме Ланнистер стоял перед ней, высокий и гордый, его белый плащ, наброшенный на широкие плечи, ловил золотистый свет солнца. Он выглядел так же, как и в ее детских воспоминаниях: годы пронеслись над ним, как ветерок над тихой водой, не оставив никаких следов. Немного было лиц из ее детства, которые она помнила так ярко. Джейме был одним из них. Она помнила его раньше. Он всегда стоял чуть прямее остальных, его доспехи были ярче, а в волосах было больше золота, чем полагается любому мужчине. Тогда он казался ей человеком из старой песни. Красивым, опасным и неприкасаемым. Но мир изменился и истории тоже. После Восстания, Вестерос кипел от ярости. Ее дед, Безумный король, погиб от руки Джейме - погиб не на поле боя, а на ступенях Железного трона. Сталь королевской гвардии пронзила спину короля, и хотя многие шептались, что Эйрис заслужил это - что королевство было избавлено от тысячи ужасов, но честь была хрупкой вещью, а клятвы священнее любых мотивов. Взывали к справедливости. Не к Безумному королю, возможно, но к предательству. Белый плащ должен был стать клятвой абсолютной верности, которую не сможет нарушить даже безумие. Для некоторых поступок Джейме был не милосердием, а предательством. Они прозвали его Цареубийцей - титул, произносимый с одинаковой долей ненависти и благоговения. Некоторые требовали, чтобы с него полностью сняли плащ и с позором изгнали из Королевской гвардии. Другие, как его отец Тайвин Ланнистер, высказывали свои пожелания молчанием и меткими взглядами при дворе. Но Джейме остался. Благодаря ли работе ее отца, или тихим маневрам ее матери он сохранил свое место, хотя шепот никогда не прекращался. Ее мать всегда хорошо относилась к сиру Джейме. В первые, запутанные дни, после падения короля Эйриса, когда Красный замок дрожал под тяжестью паранойи и вони дыма, именно сир Джейме оставался рядом с Элией Мартелл. Тогда он был всего лишь мальчишкой - которому только исполнилось семнадцать, золотоволосый и сияющий, с львиной гордостью и рыцарским сердцем. Одни шептались, что он остался из чувства вины, другие - из чувства долга, но Элия всегда говорила, что это была доброта. — Тогда он был другим. — Тихо говорила ее мать, скорее себе, чем кому-то еще. — Молодой, да. Но еще не тронутый цинизмом, который позже запятнал весь двор. В те дни город стоял на грани хаоса. Колокола капитуляции едва успели зазвонить, как народ, опьяненный страхом и яростью, воззвал к возмездию. Они жаждали крови - за войну, за Восстание, за безумие, которое едва не поглотило их всех. И перед их гневом стоял Джейме Ланнистер, облаченный в белый плащ с красными пятнами. Он убил короля Эйриса. Это было Цареубийством. Регицид. Нарушение самой священной клятвы, которую мог дать королевский гвардеец. Но Элия - грациозная, с хрупким телом и твердой волей, она - выступила в его защиту перед судом, созванным для решения его судьбы. Ее голос, мягкий, но непоколебимый, пробился сквозь злобу, как колокол сквозь туман. — Если бы не сир Джейме. — Сказала она. — Мы все были бы сейчас в пеплом, вместе со всей остальной Королевской Гаванью. Лишь позднее открылся весь масштаб последнего безумия Безумного короля. Под городом, в склепах и подвалах, в винных погребах знатных усадеб и в туннелях под Драконьим Логовом были спрятаны тайники с диким огнем - бочки за бочками, запечатанные и окованные железом. Эйрис приказал пиромантам из Гильдии алхимиков разместить их там и ждать единственной команды: — Сожгите их всех. Победа Рейгара на Трезубце окончательно вывела его отца из равновесия. Убедившись, что сын хочет свергнуть его с престола, Эйрис решил оставить Рейгару лишь дымящиеся руины. Он сжечь всё. Это был не блеф, не угроза. Это был приказ. Но Джейме остановил его. После того как с пиромантом было покончено, Эйрис обратился к самому Джейме - своему королевскому гвардейцу, чтобы тот совершил последнее безумие. Но мальчик выхватил меч и зарубил Безумного короля. — Он нарушил свою клятву? — Спросила она Мать позже, когда осталась с ней наедине. — Да. Нарушил. Но не всю. Он предал клятву данную Эйрису, но сохранил клятву верности королевству. С того дня сир Джейме Ланнистер служил не только королевским гвардейцем, но и заклятым щитом Элии из дома Мартеллов, принцессы Дорна и королевы Семи Королевств. Люди при дворе шептались, и усмехались, но Элию мало волновали подобные вещи. Она знала, что такое верность, ценой запятнанного имени. Он охранял ее при дворе и ездил рядом с ней верхом. Рейнис спустилась вслед за сиром Джейме в каюту корабля, ее мягкая обувь едва слышно стучала по деревянным ступеням. Судно покачивалось в ритме моря, отдаленный скрип древесины и шлепки волн о корпус были постоянным, пульсирующим. Масляные фонари, плавно покачивающиеся на крюках под потолком, заливали коридор золотистым светом. Джейме ничего не сказал, и она тоже. Они подошли к тяжелой дубовой двери, железные петли которой были состарены солью и брызгами. Джейме приостановился на мгновение, посмотрел на нее взглядом, который она не смогла прочесть, а затем толкнул дверь. Внутри каюта была небольшой, но удобной, явно приспособленной для знатной женщины на. Богатые мирийские ковры устилали пол, а в воздухе витал слабый аромат лаванды, цветов и апельсина. В центре комнаты стоял один круглый стол, уставленный вином и фруктами. Рядом с ним на мягком стуле, с прямой спиной и аккуратно сложенными на коленях руками, сидела Элия Мартелл. Когда они вошли, мать подняла голову, ее глаза ярко блестели в свете ламп, но в них чувствовалась усталость. Хотя ей уже перевалило за сорок, она носила эти годы с изяществом. Ее густые черные волосы, собранные в спираль на голове и скрепленные изящными дорнийскими булавками из золота и граната, слегка переливались серебряными нитями. Ее кожа, теплого медно-коричневого оттенка, на которую падало дорнийское солнце, побледнела от пребывания в помещении, но все равно была гладкой и сияющей. Элия была облачена в платье из темно-малинового шелка, мерцавшего в свете фонаря. По рукавам и подолу золотой нитью были выложены узоры в виде солнечных лучей и змей - дань уважения дому Мартелл. На шее висела подвеска из плетеного золота с рубинами - подарок Рейгара, как она помнила, подаренный давным-давно, в первые, полные надежд дни их брака, с Рейгаром. Слабая телом, да - так о ней всегда говорили. Даже в Дорне, где солнце было к ней благосклонно, она ходила медленно, нарочито медленно, каждое движение было рассчитано на сохранение сил. Мейстеры предупреждали, что ее телосложение не выдержит тяжести родов, и их опасения оправдались. Рождение Эйгона едва не лишило ее жизни. Несколько дней она металась между жизнью и смертью, ее кожа была бледной, а дыхание - слабым и прерывистым. Даже придя в себя, она оставалась хрупкой, настолько, что казалось сильный ветер мог сломать ее. И все же Элия Мартелл выдержала. В ней было спокойное достоинство, которое не могла испортить никакая болезнь. Она держала сына на дрожащих руках, пела ему надтреснутым голосом и управляла двором в отсутствие Рейегара с волей, острой, как любой клинок. Она научила Рейнис не только поведению при дворе, но и молчанию, тому, как читать позу человека, как скрывать свою гордость за завесой учтивости, как повелевать, не повышая голоса. — Рейнис, милая моя. — Сказала Элия, ее голос был мягким, как морской бриз, проникавший сквозь резную деревянную решетку окна каюты. Усталая, но теплая улыбка искривила ее губы. Она погладила бархатную подушку рядом с собой нежными пальцами. — Подойди, присядь со мной. Нам есть о чем поговорить. Рейнис вошла в комнату, и ее длинные юбки зашуршали. Бледный утренний свет струился сквозь богато украшенные стекла, освещая золотые серьги и задерживаясь на тонкой вышивке дорнийских шелков. Темные глаза матери встретились с глубокими очами любопытства и тихой гордости той, кто уже не девочка, но еще не совсем женщина. — Муна. — Мягко произнесла она, и это валирийское слово само собой сорвалось с ее языка. В нем чувствовался комфорт и вековая привязанность. Она пересекла каюту и заняла место рядом с матерью. Элия Мартелл перевела взгляд на королевского гвардейца, стоявшего у двери. — Сир Джейме. — Сказала она, кивнув рыцарю в белом плаще. — Не могли бы вы оставить нас наедине? Джейме Ланнистер склонил свою золотистую голову в знак молчаливого согласия. Взмахнув белым плащом, он удалился, с тихим стуком закрыв за собой дубовую дверь. На несколько ударов сердца в комнате воцарилась тишина, нарушающиеся лишь скрипом корабля, да волнами моря, что бились о его корпус. — Ты стала задумчивой. — Заметила Элия, потянувшись, чтобы аккуратно заправить за ухо дочери выбившуюся прядь волос. — Наверное, возраст так влияет на человека. Или это что-то другое? — Я думала о нем. — Ответила Рейнис, сложив руки на коленях. — Об Эймоне. При этом улыбка Элии стала еще глубже, в ней промелькнула и нежность, и какая-то тоска. — Мы все думаем. Девять лет - долгий срок для отсутствия. Он оставил нас мальчиком... а теперь вернулся к нам воином, героем - как говорят люди. Рейнис посмотрела в окно, на бледно-голубой горизонт, который обещал берега Королевской Гавани через несколько часов. — Странно. Раньше я боялась, что он не вспомнит нас... или что я забуду его. — Кровь Старков сильна, но драконья кровь не забывает так легко. — Сказала Элия, ее тон стал более мягким. — Он сын своего отца. И он не был нелюбим там. Лорд Эддард Старк вырастил его с честью и заботой. В этом я уверена. Между ними снова повисла тишина, уютная, как старое одеяло. Они еще долго говорили о Дорне, о ее кузенах, о Водных садах и залитых солнцем террасах, которые они оставили позади. Элия вспоминала свои последние беседы с дядей Дораном и то, что теперь он говорил медленнее, более обремененный, но его ум оставался острым, как никогда. Рейнис смеялась над неуклюжими попытками Квентина флиртовать и попытками Тристана фехтовать, ему лучше давалась музыка. Но в конце концов разговор перешел на тему, которая до сих пор оставалась невысказанной. — Муна. — Нерешительно начала Рейнис. — Почему Арианна едет с нами? Элия вздохнула - усталый звук, в котором, казалось, чувствовалась тяжесть прожитых лет. Она поставила свой кубок с дорнийским красным на резной стол из красного дерева, и в тишине раздался слабый звон серебра о дерево. — Ты знаешь, как Дорн воспринял это - как оскорбление. То, что твой отец сбежал с Лианной Старк, оставив меня. Рейнис заговорила не сразу. Мягкое покачивание корабля странно успокаивало, но не могло заглушить знакомой боли в груди. Она смотрела в окно каюты, где золотистый свет солнца разливался по открытому морю. — Да. — Наконец произнесла она тихим голосом. — Они так и не простили его по-настоящему. Элия кивнула. — Нет. Не совсем. Даже спустя столько времени. — Она откинулась на спинку мягкого кресла, ее темные глаза были отрешенными, погруженными в воспоминания. — Хотя большая часть Дорна пережила это - особенно после подавления восстания Роберта, - некоторые раны слишком глубоки. Особенно среди наших сородичей. — Они до сих пор не приняли Эймона. — Сказала Рейнис не как вопрос, а как давно известную истину. Мать посмотрела на нее, и боль промелькнула на ее лице, как молния. — Они боятся того, что он может однажды сделать. — Мягко сказала она. — Узаконенный сын, рожденный от крови Старков и Таргариенов. Принц, выросший вдали от двора, обученный волками в холодных снегах Севера. Для них он - тень, отголосок Деймона Блэкфайра. Рейнис медленно вдохнула, позволяя имени повиснуть в воздухе. Деймон Блэкфайр. Это имя шептали в страхе, когда она была еще девочкой. Это имя произносили только в углах двора и никогда не вслух на пирах. Урожденный бастардом, но узаконенный, Деймон когда-то был любим, пока не поднял свои знамена против своего единокровного брата, короля Дейрона, ввергнув королевство в хаос. Она вспомнила, как ее дяди внимательно следили за Эймоном в детстве, даже когда ворковали с ним на людях. Они никогда не произносили ни одного грубого слова. Но другие говорили. Шепотки следовали за Эймоном, как тень. Деймон Возрожденный, - бормотали некоторые. Дракон-волк. Принц-бастард. Даже когда Элия взяла Эйемона на руки и вырастила его как своего собственного, Дорн не забыл, кто его мать. И чего стоило королевству его рождение. — И вот он возвращается. — Пробормотала Рейнис, в ее голосе звучала неуверенность. — Взрослый мужчина. Воин, закаленный за Стеной. Север любит его. Отец дал ему свое имя. Но Дорн...? — Губы Рейнис сжались. — Дорн помнит. Между ними повисло молчание, заполненное лишь мягким шумом волн, бьющихся о корпус корабля. Затем Рейнис повернулась к матери, выражение ее лица было резким и знающим. — Арианна. — Произнесла она, и это имя словно вспыхнуло во мраке. —Дядя Доран послал ее с нами, чтобы очаровать его, соблазнить его. Элия не стала отрицать. В ее глазах мерцало сожаление. — Твой дядя считает, что Арианна может привязать его к Дорну. Если Эймон полюбит ее и женится на ней, это смягчит старые раны и укрепит позиции Эйгона. — Ее мать продолжала. — Я пыталась убедить Дорана не делать этого. — Тихо сказала Элия, словно волны могли подслушать. Ее голос был усталым, отягощенным воспоминаниями. — Я говорила ему... Я говорила ему, что вырастила Эймона. Что он мой сын, хотя и рожден не из моего чрева. Рейнис подняла глаза на мать, чувствуя боль в ее голосе, тяжесть прожитых лет. — В детстве он никогда не хотел корону, ни разу. — Продолжала Элия. — Даже когда он был достаточно взрослым, чтобы понять, что она означает и что она может дать ему. Он называл Эйгона своим братом во всех смыслах и горячо любил его. Они были неразлучны, помнишь? — Она слабо улыбнулась, той улыбкой - что исчезают, едва успев появиться. — Тогда они были еще мальчишками, играли в рыцарей и драконов в садах. Всегда вместе. Никогда не соперничали. — Твой отец всегда считал, что его дети должны жениться по любви. —Сказала она, ее голос стал мягче, как будто она говорила больше с собой, чем с дочерью. — Он говорил: Чего стоит корона, если твое сердце в цепях? И я... я верила ему. Я верила в эту мечту. В то, что, возможно, мы станем первыми из многих поколений, кто сломает старые порядки. Она вздохнула, затем покачала головой. — Но Доран... Доран мыслит как принц Дорна. Холодный, осторожный, терпеливый. Он всегда планирует, всегда строит планы на долгую игру. И этот его план - послать Арианну соблазнять Эймона, как будто любовь можно получить щёлкнув пальцами, - это нарушает обещание, которое я дала. Что я защищу его от политики, от Игры, от всего этого. Рейнис молча потягивала вино, позволяя словам матери оседать между ними. — Я говорила твоему дяде. — Сказала Элия после паузы. — Что он никогда не видел его по-настоящему. Не так, как я. Сейчас он воспринимает Эймона как фигуру на доске - полезную, но потенциально опасную. Он считает, что мальчик, которого я вырастила, может стать кем-то другим. Чем-то более темным. — Голос её сорвался, но она продолжила. — Я сказала ему, что Эймон не жаждет трона. Ты знаешь, что сказал Доран? Рейнис медленно покачала головой. — Деймон Блэкфайр поначалу тоже не хотел его. Но как только королевство дало ему повод, он им воспользовался. Имя застыло в воздухе, словно проклятие, отягощенное историей. Элия снова перевела взгляд на окно, словно оно могло утешить ее или прояснить ситуацию. — Боюсь, Доран теперь видит фигуры в каждой тени. — Пробормотала она. — И я боюсь, что он пытается сделать из Эйемона того, кем он не является. Или, что еще хуже, пытается изменить окружающий мир таким образом, чтобы заставить мальчика сделать выбор. Рейнис посмотрела в сторону окна, представляя, как Королевская Гавань становится все ближе с каждой минутой. Ее мысли обратились к Эймону - ее брату, мальчику, который когда-то крал у нее ленты для волос и поклялся защищать её от чудовищ. Он так долго был на Севере, среди волков, а теперь вернулся домой. Но что за человек вернулся? И к кому именно он вернулись? — Как ты думаешь, Арианна добьется успеха? — Медленно спросила Рейнис, ее тон был осторожным, но в нем слышались нотки язвительности. — Думаешь, ей удастся соблазнить Эймона? Элия тихонько рассмеялась, но в ее смехе не было ничего веселого — У твоей кузины талант... убеждать. — Сказала она после паузы. — Она подчиняла своей воле мужчин вдвое старше себя и вдвое осторожнее. Среди них были и лорды и рыцари — Она задумчиво покрутила в руках кубок с вином. — Если Арианна решится на это, я не сомневаюсь, что Эймон окажется в ее постели. Рейнис полностью перевела взгляд на мать, ее фиалковые глаза были острыми и проницательными. — Но ты этого не хочешь. — Сказала она не спрашивая, но утверждая, чётко и уверенно. Элия поджала губы. Она сделала медленный глоток, прежде чем ответить. — Нет. — Тихо призналась она. — Не хочу. Но то, чего я хочу, уже не имеет значения. Доран послал Арианну с определенной целью, и я сомневаюсь, что даже я смогу его переубедить. Шелест парусов над головой и далекие крики чаек заполнили наступившую тишину. Затем, Элия добавила — Мы можем лишь надеяться, что если его план сработает - если Эймон увлечется ею, - то со временем из этого зародятся настоящие чувства. Рейнис изогнула бровь, зачесав за ухо выбившийся локон. — Ты не веришь, что он сможет устоять перед ней? Элия перевела взгляд с дочери на окно. — Сколько ты знаешь мужчин, которые сопротивлялись Арианне, когда она действительно их хотела? — Спросила она. — Скольким из них было семнадцать лет, возвращались ли они из выигранных битв, всё ещё не понимая в какую Игру их втянули? Рейнис нахмурилась. — Слухи говорят, что Север сделал его жестким, холодным и отстраненным. Элия кивнула. — Возможно. Но он молод. Эймон провел почти десять лет в семье Старков, среди волков и снега. Он никогда не играл в подобные игры, не имел дела с такими, как Арианна. Она не просто красива, Рейнис, она обучена. Ее готовят к тому, чтобы очаровывать, искушать, править. И Доран хочет, чтобы она присматривала за Эймоном и контролировала его, если возникнет такая необходимость. — Сказала её мать, а затем добавила. — В сердце, в постели или и там, и там. — Ты говоришь об этом как о войне. — Пробормотала Рейнис. — Так и есть. — Ответила Элия, понизив голос. — Война шелков и улыбок. Взглядов и прикосновений. Она ведется не на поле боя, а в спальнях и залах совета. И ваша кузина играет в нее хорошо. Солнце поднялось выше, окрасив волны в оранжевые и багровые тона. Рейнис откинулась на спинку кресла, сложив руки. — И чего же ты хочешь для него? Элия посмотрела на дочь и искренне сказала. — Того же, чего я всегда хотела для вас с Эйгоном. Я хочу, чтобы у него была свобода, которой у нас никогда не было. — Сказала она. — Я хочу, чтобы он был не просто пешкой на чужой доске. Я хочу, чтобы он сам выбирал, а не за него выбирали. Рейнис долго молчала, потом сказала — Может быть, он нас удивит. Элия слабо улыбнулась. — Может быть. В конце концов, он сын своего отца. Но он также наполовину Старк. А в обеих кровных линиях есть сила. Пламя... и лед. Пламя и лед. В этом есть что-то поэтическое, подумала Рейнис, взбалтывая темно-красное вино в своем кубке, и свет свечи, подхватывая темную жидкость, отбрасывал мерцающие тени на деревянные стены хижины. В уголках ее рта играла улыбка - слабая, задумчивая. Пламя и лед. Слова звучали странно и красиво, словно вырванные из старого валирийского пророчества или забытой баллады. Корабль мягко поскрипывал под ней, покачиваясь в ритме с морскими волнами, которые несли их на север от Солнечного Копья к Королевской Гавани. Мать сидела рядом с ней, отвернувшись лицом к маленькому круглому окну, погрузившись в собственные мысли. Она пыталась представить себе брата, опираясь на слухи, доходившие даже до залитых солнцем дворов Дорна: слухи, передаваемые купцами, перешептываемые придворными, превращаемые в сказки певцами, жаждущими добавить в свои истории темноволосого принца. Она пыталась собрать их воедино. Говорили, что он похож на Старка. Бледный, как зимний снег, с длинным лицом, глазами - наполненными спокойной силой. Вот только, шептали они, его глаза. Не глаза его матери. Глаза его отца. Неповторимый фиолетовый цвет Старой Валирии, словно осколки застывшего пламени. Это была та нить, которая связывала их всех вместе - ее, Эйгона и Эймона. Глаза, по которым их определяли Таргариенами. Ей нравилось это в нем. Несмотря на то что она едва помнила, каким он был мальчиком, образ в ее сознании был ярким и живым. Теперь он казался ей выше ростом - хотя Север, как известно, не терпит солнечного света, он закаляет своих людей силой. Говорили, что он высокого роста, держится как принц, со спокойной властностью, которая заставляет мужчин вдвое старше его падать ниц в его присутствии. Он не был широким, как их брат Эйгон, который обладал грацией и царственной осанкой Рейегара. Нет, Эйемон, как говорят, был худощав. Но в нем была сила, закрученная, как пружина. Один старый рыцарь, опьяненный арборским золотом, сравнил его с ее дядей Оберином - ловкий, точный, смертоносный. Это сравнение заставило ее улыбнуться. Последовали новые истории, более грандиозные и невероятные. Говорили, что у него был клинок из валирийской стали, черный и переливающийся, словно застывший дым. Ходили слухи, что он был подарен Лордом - Командующим Ночного Дозора перед тем, как тот пал где-то за Стеной. Как бы то ни было, Эймон сделал его своим. Барды пели о том, как с его помощью он сразил так называемого Короля - За - Стеной: его клинок перерубил меч одичалого, словно он и и не был сделан из стали. А потом появился волк. Чудовищная тварь, говорили они, - белый лютоволк, огромный, как пони, с мехом белым, как снег, и глазами, как рубины. Реликвия Старого Севера, порожденная легендами и кошмарами. Он следовал за Эймоном, куда бы тот ни пошел, молчаливый и бдительный. Некоторые верили, что это его хранитель. Другие клялись, что это его тень. Рейнис не знала, сколько времени они просидели в молчании. Мягкое покачивание корабля под ними уже давно отошло на задний план, став просто еще одним ритмом моря. Время незаметно перевалило за полдень, и теперь, судя по углу, под которым солнечный свет лился через маленькие круглые окна каюты, солнце стояло в зените, заливая золотистым светом полированный деревянный пол и оставленные на столе остатки завтрака. Раздался стук, три мерных удара, а затем знакомый голос. — Ваши милости. — Сказал сир Джейме с другой стороны двери. — Мы приближаемся к столице. Ожидается, что мы причалим в ближайшие несколько минут. Элия вздохнула. Звук был тихим, но Рейнис почувствовала тяжесть в груди. Ее мать поднялась с царственной грацией, ее шелковое платье из дорнийской ткани шептало при движении. Она поставила пустой кубок с вином на стол и повернулась к Рейнис с теплой, но немного тоскливой улыбкой. — Пойдем, моя милая. — Мягко сказала Элия, протягивая руку. — Пора нам снова увидеть твоего брата. Рейнис кивнула, ее горло было слишком сжато, чтобы говорить. Она отставила чашку и встала. Богатые дорнийские гобелены в каюте с яркими красными и золотыми цветами слегка трепетали от морского бриза, когда они открыли дверь. Они вышли на палубу, и соленый воздух ударил ее, как пощечина после столь долгого пребывания в мягкой каюте. Рейнис сузила глаза от солнечных бликов и подняла руку, чтобы прикрыть глаза. Ее кузина стояла у носа, положив руки на позолоченные перила. При их приближении она повернулась и одарила Рейнис небольшой, знающей улыбкой. И вот оно. Королевская Гавань. Столица возвышалась над побережьем, словно чудовищное существо, вся в зазубринах камня и амбициях, увенчанная массивным куполом Великой Септы Бейлора и безошибочным силуэтом Красного замка на холме Эйгона. Издалека он был прекрасен - по крайней мере, притворялся таковым. Башни мерцали на солнце, знамена развевались, а корабли толкались в гавани, словно играющие дети. Но запах уже доносился до них. Удушливая вонь - гниль, моча и слишком много тел, теснящихся за старыми городскими стенами. Рейнис сморщила нос, уже соскучившись по резкому, чистому аромату дорнийских цитрусовых рощ и пустынного ветра. — Я и забыла, как сильно здесь пахнет. — Пробормотала она. — Ты еще привыкнешь. — Мягко сказала Элия, хотя даже она, казалось, не желала глубоко дышать. С момента их отплытия прошло всего около луны, но Дорн обволакивал Рейнис, как вторая кожа. Там она была Кровью Дракона, да, но также и Песком под солнцем - девочкой, которая танцевала босиком в Водных Садах, смеялась со своими кузенами и не слышала шепота о политике и Игре. В Солнечном Копье её родословная была предметом гордости, а не политики. Как только корабль пришвартовался к причалу, из толпы, собравшейся на пристани, поднялся нарастающий ропот. Придворные в бархате и парче смешались с простыми людьми, пришедшими взглянуть на королевскую особу. Столица, казалось, ожила как никогда. Над воротами реяли знамена дома Таргариенов - красные трехглавые драконы на фоне черного поля, а рядом с ними развевалась золотая роза дома Тиреллов - кивок в сторону их укрепившегося союза. Среди толпы были и вестернцы в изысканных мехах, и речники в плащах цвета тиля и серебра, и даже несколько высоких мужчин с внешностью жителей Долины - все они собрались на грандиозный турнир, который должен был состояться в честь возвращения ее брата. Когда Рейнис спустилась по сходням в сопровождении сира Джейме, небольшого эскорта дорнийцев и королевских гвардейцев, собравшаяся толпа разразилась радостными криками. Крики «Принцесса Рейнис!» поднимались волнами, хотя некоторые голоса приветствовали королеву Элию с не меньшим пылом. Мощёная камнем улица была усыпана лепестками роз, их аромат боролся с резкой столичной вонью. Рейнис слегка сморщила нос, но сумела сохранить самообладание. Арианне, однако, повезло меньше. Когда их подвели к роскошной черно-золотой карете, ожидавшей неподалеку, лицо Арианны исказилось от ужаса, а глаза начали слезиться. — Седьмое пекло. — Пробормотала она себе под нос, пытаясь дышать через край шелкового рукава. Рейнис сдержала смех, но он все равно вырвался наружу, когда ее кузина резко закашлялась. — Ты привыкнешь. — Поддразнила она, когда они вошли в карету. — Со временем. — Или я умру, пытаясь это сделать. — Ответила Арианна, продолжая обмахивать себя надушенным платком. Карета покатилась вперед, колеса стучали, прокладывая путь по извилистым улицам города. Из окна Рейнис наблюдала за жителями города - торговцы продавали лимонные пирожные и жареные орехи, дети играли с резными драконами, а рыцари начищали доспехи, готовясь к предстоящему турниру. Город гудел от предвкушения, и под всем этим чувствовалось едва уловимое напряжение. И все же Королевская Гавань была ее домом. И хотя в Солнечном копье было тепло, светло и сладко, пахло апельсинами и цветами, было что-то такое, что заставляло возвращаться сюда - что-то в её крови. С каждым мгновением Красный замок становился все ближе, и Рейнис сидела, выпрямившись, пальцами расправляла платье. После того как извилистые улочки и стук копыт закончился, она почувствовала, что карета наконец-то начала замедлять ход. Мгновение спустя массивные, окованные железом ворота Красного замка со скрипом распахнулись, и по каменным улицам города прокатилось эхо, как от трубы предвестника. С мягким толчком карета остановилась в главном дворе Красного замка. Булыжники были еще влажными от утренней воды и тускло блестели под колесами. Вперед вышел стражник в золотом плаще, доспехи которого были начищены до зеркального блеска, и распахнул дверцу кареты. Отработанным движением он протянул руку ее матери, которая спустилась со спокойным достоинством, присущим её положению. Затем, тепло улыбнувшись, он повернулся к Рейнис и помог ей спуститься. Как только ее ноги коснулись мощеного камнем двора, в лицо ударил свет. Солнце светило ярко, почти слишком ярко после замкнутого полумрака кареты, и Красный замок предстал перед ней во всем своем древнем, нависшем величии - красный камень и башни, увенчанные знаменами, которые плясали на теплом весеннем ветру. Черные и красные цвета дома Таргариенов переливались на фоне голубого неба. На вершине широких, покрытых малиновыми коврами ступеней, ведущих ко входу в Крепость, она увидела их - свою семью. Ее захлестнул поток эмоций, когда она взглянула на фигуры, расставленные, словно статуи на выставке, хотя ничего безжизненного в этой сцене не было. Почти сразу же она узнала серебристые волосы, сверкавшие в солнечном свете и вспыхивавшие, как расплавленное серебро. Ее отец стоял высокий и неподвижный, одетый в царственную тунику глубокого черного и насыщенного малинового цвета, на груди которого серебряными и рубиновыми нитями был вышит трехглавый дракон его Дома. В отличие от старшего сына, он носил наброшенный на плечи плащ, черный как ночь. Рядом с ним стоял ее брат Эйгон, который был выше ее на полголовы. Его туника была похожа на тунику их отца, но без плаща. Он держал себя гордо, но в том, как он переминался на пятках, чувствовалась беспокойная энергия - мальчик, пытающийся быть похожим на мужчину. Справа от Рейегара стояла Дейенерис, ее тетя, уже не ребенок, но еще не совсем взрослая женщина, одетая в платье без рукавов из бледного шелка, белого, как лунный свет, и мягко переливающегося в солнечных лучах. Ее длинные волосы были расчесаны и свободно струились по спине, а руки были аккуратно сложены на животе, изящные и спокойные. После того как извилистые улицы и стук копыт показались ей вечностью, Рейнис почувствовала, что карета наконец начала замедлять ход. Мгновение спустя массивные, окованные железом ворота Красного замка со скрипом открылись. Визерис, как всегда более мрачный из братьев, стоял чуть в стороне, словно желая отличиться. Он был одет в черное от горла до сапог, и лишь алая отделка рукавов и воротника, не давала права назвать его одеяние полностью чёрным. Его руки были аккуратно сложены за спиной, а подбородок высоко поднят, выражение лица не поддавалось прочтению. Но именно фигура слева от ее отца притянула взгляд Рейнис и удерживала его. Поначалу он был незнаком. Тень среди драконов. Она не узнала ни того, как он стоял, ни того, как расширились его плечи за годы тренировок на мечах, ни того, как потемнели его волосы от северного солнца и снега. Его туника была простого черного цвета, более тяжелая, чем одежда знати Королевской Гавани, сшитая из толстой шерсти и застегнутая на высоком воротнике. Как она поняла, сделанная Старками. Северная. Под южным солнцем она выглядела излишне теплой. Одна из его рук - правая - была затянута в черную кожаную перчатку. Другая была обнажена и сжата в свободный кулак на боку. И только когда она уловила безошибочный фиолетовый отблеск в его глазах, её дыхание перехватило. Эймон. Она не видела его с тех пор, как он был мальчиком восьми лет, с пухлыми щеками и тихой улыбкой, которая редко покидала его лицо. Теперь он был выше Эйгона, худой и острый, как зима, высекающая камень, его челюсть была четко очерчена, волосы - тёмно-каштановые, лицо - жестче, чем она помнила. Он не улыбался. Но он увидел ее. Его взгляд нашел ее через расстояние, и этого коротко контакта хватило, чтобы что-то смягчилось в его выражении. В нем мелькнул тот мальчик, которого она когда-то знала, скрытый за северной стойкостью. Рейнис сделала шаг вперед, ее сердце гулко забилось в груди. Теплый ветер трепал ее юбки, шепча о переменах. — Любовь моя. — Прошептал Рейегар Таргариен, шагнув вперед, его голос звенел от эмоций. Он заключил Элию в объятия, прижавшись лицом к изгибу ее шеи, как человек, изголодавшийся по прикосновениям. Она, не раздумывая, растаяла в его объятиях и обвила руками его серебристые волосы, а ее пальцы скрылись в шелке его плаща. Рейнис наблюдала за ними с улыбкой на губах, которая чуть померкла, когда позади нее раздались шаги. — Сестра. — Раздался знакомый голос, и она обернулась как раз вовремя, чтобы Эйгон успел заключить ее в крепкие объятия. Его смех был легким, а в глазах светились озорство и знакомство. Но ее взгляд устремился мимо него, как магнитом притягиваемый к молчаливой фигуре, застывшей на краю палаты. Эймон. Его лицо казалось старше, усталее, чем она могла бы себе представить, суровее - и дело было не только во времени. Его поза была жесткой, как будто он готовился к битве, а не к семейному приветствию. Эйгон проследил за ее взглядом и слегка усмехнулся. — Ты помнишь Эймона. — сказал он, жестом указывая на их брата, словно это могло развеять молчание, повисшее между ними. Эймон медленно шагнул вперед, его шаги были чёткими. Рейнис не могла сдержать внезапного трепета в груди. Он выглядел скорее Старком, чем Таргариеном - высокий, широкоплечий, в черном плаще, как ворон со Стены, и с торжественной тяжестью человека намного старше своих лет. — Эймон. — Вздохнула она, и голос ее сорвался от нахлынувших эмоций. Она бросилась к нему и обняла его за шею. На мгновение он застыл на месте. Затем, словно лед вокруг него раскололся, он с такой же силой обнял ее, крепко прижимая к себе. Рейнис чувствовала под его плащом твердую мускулатуру, силу, которую он оттачивал на Севере. От него пахло хвоей, морозом и холодной сталью. — Я скучала по тебе, Валонкар. — Прошептала она ему в ухо. — Я тоже, сестра. — Ответил Эймон, его голос был низким и тихим, в нем слышались нотки Севера и тон Таргариена. Что-то в его голосе - глубина, серьезность - заставило ее вздрогнуть. Это был голос ее брата, и все же... нет. Она отступила назад и вгляделась в его лицо. Черты его были знакомы: отголоски Рейгара в тонких линиях бровей и наклоне челюсти. Но теперь в нем была сталь, а не мягкость. Лед там, где когда-то был огонь. Его глаза были того же фиолетового оттенка, но в них больше не было того мальчишеского удивления, которое она помнила. От мальчика не осталось и следа. Она не знала, гордиться ей этим или печалиться. Рейнис повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть Элию, шагнувшую вперед со сцепленными руками и нерешительной улыбкой на губах. В ее глазах блестели непролитые слезы. — Мой милый мальчик. — Прошептала Элия, хотя этот титул уже не подходил стоящему перед ней мужчине. — Хотя теперь уже не такой уж и мальчик. — Ее голос дрогнул, и она заставила себя говорить более чётким тоном. — Похоже, Север хорошо к тебе отнесся. Эймон осторожно отстранился от Рейнис и подошел к Элии. Только тогда она увидела шрам. Неровная линия проходила по левой стороне его лица, начинаясь у самой щеки и заканчиваясь прямо над бровью. Это была старая рана, зажившая, но не забытая. При виде ее у Рейнис скрутило живот. Кто нанес ему эту рану? И почему ни один ворон не донес об этом? Фиолетовый взгляд Эймона смягчился, когда он посмотрел на Элию, а затем снова стал жестким, словно что-то внутри него сопротивлялось. — Моя королева. — Произнес он официальным тоном. Он низко склонил голову. Рейнис заметила, как вздрогнула ее мать. Всего на мгновение. На лице Элии промелькнула боль - такая, какая бывает у матери, когда ребенок забывает её имя. Однажды он назвал ее «Муна» со смехом в голосе и обхватил руками ее ноги. Но Элия все равно шагнула вперед и обняла его, ее руки слегка дрожали. Эймон замешкался, а затем заключил ее в крепкие объятия. Только тогда Рейнис заметила огромного белого зверя, стоявшего всего в нескольких метрах от ее брата. Присутствие этого существа осталось незамеченным на фоне воссоединения, но теперь оно стояло неподвижно, как статуя, и наблюдало за ней с тревожным напряжением. По позвоночнику пробежал холодок, когда его рубиново-красные глаза встретились с ее глазами - казалось, они смотрят прямо сквозь плоть и кости, зарываясь в самую душу. Лютоволк был огромен - больше, чем она могла себе представить, даже по преувеличенным рассказам, которые она слышала. Теперь, лицом к лицу с этим зверем, рассказы казались блеклыми и не передающими сути. Его шкура была безупречной, призрачно-белой, не запятнанной ни грязью, ни тенью, а когда он двигался, то с тихой грацией, будто снегопад. Ее мать тоже заметила волка. Она с едва заметной поспешностью отстранилась от объятий Эймона, её глаза слегка сузились, насторожившись. Лютоволк бросил на неё не более чем мимолетный взгляд, после чего подошел к Эймону и встал на страже. В холке он достигал его бедра. Рейнис много слышала о северном спутнике своего брата за годы его жизни в Винтерфелле, но ничто не могло подготовить ее к присутствию этого существа. Призрак, так они его называли. Это название хорошо подходило зверю. С момента появления он ни разу не издал ни звука. Ни рыка. Ни воя. Только тихие, размеренные шаги и этот пронизывающий душу взгляд. — Не волнуйся. — Раздался позади нее знакомый голос, низкий и успокаивающий. На ее плечо легла теплая рука Эйгона. Ее брат шагнул рядом с ней, не сводя глаз с лютоволка, его губы скривились в легкой ухмылке. — Призрак никому не причинит вреда. Или... пока не причинил. Его слова должны были успокоить, и, возможно, так оно и было, хотя Рейнис заметила, что Эймон никак на них не отреагировал. Его рука рассеянно поглаживала спину Призрака, пальцы путались в густом меху, словно зверь был скорее его продолжением, чем спутником. Наступила тишина, тяжелая и выжидательная. Её нарушил голос Арианны, хриплый и знойный, как летнее вино. — Кузен. — Промурлыкала она, скользя вперед, и каждый ее шаг являлся отработанным движением соблазна. Она остановилась совсем рядом с Эймоном, но ее шаг слегка замедлился, когда Призрак повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Зверь не издал ни звука, но даже его молчание было весомым. Однако, улыбка не померкла, а стала еще глубже. — Волчья кровь тебе идет. — Сказала она, окинув взглядом человека и зверя. — Но я вижу, что дракон никуда не делся. Рейнис уловила едва заметное изменение в позе Арианны, когда она приблизилась: плечи расправились, бедра наклонились, подчеркивая каждый изгиб. Вырез ее платья, и без того смелый, казалось, стал еще более откровенным, а жар в ее взгляде, устремленном на Эймона, был многообещающим. Было очевидно, что кузина увидела то, что ей понравилось. Но, к тихому удивлению Рейнис, выражение лица Эймона осталось неизменным. Он повернул голову к Арианне и учтиво кивнул, глаза его были спокойны, но отстраненны. — Принцесса Арианна. — Произнес он со сдержанной вежливостью, его голос был холодным и спокойным. — Рад снова видеть вас. — В его взгляде не было ни отблеска интереса, ни едва заметного изменения тона, ни искры. Его тон был тем же, что и при приветствии ее и Элии, и ничего больше. Рейнис внимательно наблюдала за Арианной, отмечая слабое подрагивание ее бровей и небольшую трещину в безупречной улыбке. Она не привыкла к безразличию. Это было... восхитительно. Краем глаза Рейнис заметила, как Визерис напрягся. Это было незаметно - едва ли больше, чем подергивание челюсти, кратковременное замирание пальцев, праздно барабанивших по его бедру, - но она заметила. Рейнис замечала все, когда дело касалось ее дяди. Ни в семье, ни за ее пределами не было секретом, что Визерис давно положил глаз на Арианну. Его намерения были плохо скрыты на последнем пиру в честь именин Эйгона, где он следил за дорнийской принцессой, как голодающий следит за недосягаемым угощением. И все же, пока Рейнис скользила взглядом между ними - дядей, застывшим с тонко завуалированным раздражением, и Арианной, смотрящей на Эймона, она не могла понять, что именно тлеет во взгляде Визериса. Была ли это искренняя жажда романтической связи или сырой, голодный блеск похоти? Она подозревала последнее. Визерис всегда руководствовался скорее импульсами, чем чувствами, и она сомневалась, что его желания лежат глубже, чем на поверхности. Тем не менее в его глазах мелькнуло что-то похожее на уязвленную гордость: он наблюдал, как Арианна наклоняется ближе к Эймону, а язык ее тела был открытым и говорящим. Если его интерес к Арианне был не просто мимолетным увлечением, то то, что она так дерзко проявила себя по отношению к Эйемону, должно быть, задело его гордость. И эта рана была еще глубже, если учесть, что ее брат отреагировал на это на удивление равнодушно. На лице Эймона появилось выражение легкого веселья, но не более того. Если попытка флирта Арианны была направлена на то, чтобы разжечь в брате вожделение - похоже, ей стоит стараться больше. Рейнис сдержала улыбку. — Вам пора расположиться. — Раздался спокойный и ясный голос ее отца. Рейгар повернулся к собравшимся со слабой улыбкой, но в его фиалковых глазах светилось что-то более теплое - возможно, радость, возможно, тихая надежда. — Вы, должно быть, устали от путешествия. Отдохните немного, а позже мы вместе пообедаем. Впервые за девять лет семья снова в полном составе. Последовал едва уловимый ропот согласия. Элия благосклонно кивнула в ответ на слова мужа. Остальные повернулись к нависшим воротам Красного замка, пунцовые стены которого сияли в золотом свете заходящего солнца. Слабый ветерок с Черноводного залива шевелил королевские знамена, развешанные на башнях, и заставлял драконов танцевать на ветру. Рейнис шла рядом с Эйгоном, пока они поднимались по каменной лестнице, ведущей в сердце крепости. Позади них Арианна и Дейенерис пристроились в хвост группы, где длинным шагом шел Эймон. Дени, вечно любопытная и нескромная, приставала к нему с вопросами о Винтерфелле и Стене, в ее голосе слышалось волнение. Арианна, напротив, выбрала более тактичный подход. Она практически вцепилась в руку Эймона, тихонько смеясь, и прижималась к нему так, что это казалось слишком частым, чтобы быть случайным. Когда они прошли через огромную арку и вошли в прохладную тень хранилища, веселье боролось с раздражением. Слуги с практичной поспешностью сновали туда-сюда, их красно-золотые ливреи освещались светом факелов. Вечер обещает быть интересным. Вскоре все они разошлись, каждый удалился в свои покои. В длинных коридорах Красного замка отдавалось эхом затихающих шагов и приглушенный шелест шелка. Рейнис Таргариен сопровождал в ее покои сир Джейме, его золотые доспехи, словно расплавленный огонь, ловили последние лучи послеполуденного солнца. Они шли в молчании, и груз придворной вежливости окутывал их обоих формальностью. У дверей ее покоев Джейме учтиво поклонился, его рука ненадолго легла на эфес меча, после чего он отступил назад, чтобы дать ей войти. Рейнис на мгновение замерла, разглядывая знакомую резьбу на дверях из черного дуба - трехглавый дракон, распростерший крылья и раскрывший пасть в беззвучном реве. С легким толчком двери распахнулись. В ее покоях слабо пахло кедром и лавандой, как будто сама комната помнила ее. Она шагнула внутрь, оглядываясь по сторонам острыми, проницательными глазами. В очаге горел огонь, его теплые отблески плясали по гобеленам и полированному камню. Насыщенные малиновые портьеры обрамляли высокие окна, а ее любимое зеркало - старинная валирийская реликвия, отделанная драконьей костью, - стояло там же, где она его оставила. Все было на своих местах, она передвигалась по комнате с тихой осторожностью, ее обувь утопала в толстых дорнийских коврах. Она провела пальцами по поверхности резного туалетного столика, по книгам в кожаных переплетах и изящным стеклянным флаконам с духами. Никаких следов вмешательства, ни одного неуместного запаха. Удовлетворенная, она повернулась к прилегающей ванной комнате. Она позвала слуг, и через несколько мгновений по комнате разнесся звук нагретой воды, наливаемой в большую погруженную ванну. Пар начал подниматься вверх, благоухая маслами цветов апельсина и сандалового дерева. Когда ванна была готова, она спокойным кивком отпустила и служанок, и Джейме. Дверь закрылась за ними с последним щелчком. Оставшись одна, Рейнис расстегнула застежки платья, ткань скользнула по ее телу, словно шелковая тень. На мгновение она осталась обнаженной, как в день её рождения, вытянув руки и выгнув спину, позволяя свету огня окрасить ее кожу в золотистые оттенки. Ее тело, с оливковой и загорелой кожей, было красивым и сильным. Ее грудь вздымалась и опускалась, а бедра изгибались, как дюны Красных гор. Она с минуту любовалась собой в зеркале - не с тщеславием, а с тихой гордостью. Ее тело было именно таким, каким она хотела его видеть. Она с протяжным, довольным вздохом опустилась в ванну, и горячая вода окутала ее. Ее мышцы сразу же размякли, а боль от дороги начала растворяться в паре. Она медленно откинулась на спинку ванной, позволяя своим волосам окунуться в воду. Медленными, обдуманными движениями она взяла мочалку и опустила ее в благоухающую воду. Она начала с плеч, разминая их от напряжения, затем перешла к груди, нежно обводя ее, позволяя теплу и аромату очистить кожу от пыли и усталости. Руки ненадолго задержались на ключицах, затем спустились вниз по животу к бедрам, а потом к стопам. Она мылась осторожно, чувственно, но без спешки - это был ее ритуал, ее момент покоя. Она массировала изгибы бедер, длинные линии ног, наслаждаясь ощущением чистоты и целостности. Пальцы расчесывали волосы, втирая в кожу головы масло и мыло, пока локоны не заблестели, как черный шелк, плавающий в воде. Пока она отмокала, ее мысли были заняты предстоящим вечером. Семейный ужин. От этой мысли ее глаза слегка сузились. Рейнис не знала, сколько времени она пролежала в ванне. Время ускользало в тепле душистой воды, а мысли дрейфовали, как пар над поверхностью. К тому времени как она вышла из задумчивости и поднялась, вода стала тепловатой - уже не тепло, которое она так любила, а лишь его бледный отголосок. Мягкий порыв ветра из открытого окна прошелся по ее обнаженной коже, острый, как поцелуй зимы, и она задрожала, обхватив себя руками - по телу пробежали мурашки. Солнце приближалось к горизонту и медленно опускалось за зубчатые силуэты далеких гор, окрашивая небо в слои расплавленного золота и мягкого багрянца. Свет пролился в ее покои, позолотив каменный пол и зацепившись за резные деревянные столбики кровати, заливая все янтарным сиянием. Наступал вечер, а вместе с ним и семейный ужин. Она вышла из ванны и насухо вытерлась полотенцем: кожу все еще покалывало от контраста температуры воды и воздуха. Ее платье - шелковый халат цвета слоновой кости - легко легло на тело, прохладное и гладкое, скользя по влажной коже. Босиком она прошла через комнату к гардеробу, на высоких дверцах которого были вырезаны драконы в полете, расправившие крылья, словно они могли взлететь в воздух над ее головой. Внутри висело множество платьев из богатого бархата и шелка, некоторые из них были темными и официальными, другие - легкими и игривыми. Она провела пальцами по их тканям, словно прося их заговорить с ней. Она знала, что лучше не надевать сегодня ничего слишком откровенного - ни перед осуждающими взглядами дяди, ни перед ухмыляющимися взглядами кузена. Сегодняшний вечер требовал самообладания, а не провокации. Элегантность, а не дерзость. Ее рука остановилась на платье у заднего ряда - потрясающее черное платье с едва заметными полосками глубокого красного цвета, словно прожилки граната, спрятанные в ониксе. Это платье было подарено тетей несколько лун назад, но она его еще не надевала. Ткань была мягкой и плотной, лиф - структурированным, но не жестким, и оно едва заметно переливалось в угасающем свете. Она положила платье на кровать и повернулась к туалетному столику. Там стояло высокое зеркало в бронзовой оправе, его поверхность слегка подернулась рябью от возраста. Она зажгла перед ним несколько свечей, пламя которых мягко мерцало в полумраке комнаты. Их свет согревал ее отражение, когда она садилась на мягкий табурет и начинала свой вечерний ритуал. Из небольшого сундучка она достала флакончик с ароматическим маслом - сандаловое дерево с легкой ноткой апельсина. Она нанесла его на запястья, впадину горла и внутреннюю сторону локтей, где тепло ее кожи будет медленно распространять его аромат в течение ночи. Затем она взяла изящный гребень из кости и жемчуга и стала расчесывать им свои длинные влажные волосы, тщательно распутывая спутанные волосы. Расческа двигалась медленно и целенаправленно, и с каждым проходом она чувствовала, что сосредотачивается, готовясь к маске, которую ей предстоит надеть сегодня ночью. Она заплетла несколько небольших секций волос, закрутив их назад и закрепив крошечными серебряными зажимами в форме когтей дракона, а остальные оставила свободно спадать по спине. Украшения она выбирала сдержанно: пара рубиновых сережек-капелек, сочетающихся с красным цветом платья, и одно кольцо - реликвия из полированного обсидиана в тонкой золотой оправе, надетое на правую руку. Наконец она встала и облачилась в черно-красное платье, ткань которого струилась вокруг нее, как тень. Оно облегало ее талию и плечи достаточно плотно, но его нельзя было назвать легкомысленным. Она еще раз взглянула на свое отражение - в нем чувствовалась спокойная сила. Сдержанная. Красивая. Величественная. По ту сторону двери раздался негромкий стук, твердый, но почтительный. — Принцесса. — Раздался низкий голос одного из дворцовых слуг, как всегда, почтительный. — Ужин скоро начнется. Рейнис отвернулась от зеркала в своих покоях. Заходящее солнце разливало по комнате теплые оранжевые полосы, задерживаясь на тонких нитях черного и красного цветов, вплетенных в ее платье. Она еще раз осмотрела себя, разгладила невидимую складку на ткани и выпрямила позвоночник. На мгновение она замешкалась - скорее по привычке, чем из-за нервов, - прежде чем наконец двинулась к двери. В этот час в Красном замке было тихо, коридоры утопали в золотистых сумерках, и тени от них тянулись по древнему камню. Когда она вышла в коридор, сир Джейме, облаченный в церемониальные белые доспехи, зашагал рядом с ней. Они вместе шли по извилистым коридорам замка, который был ее домом и крепостью с самого рождения. Когда она подошла к обеденному залу, огромные двери были распахнуты, и резные драконы сверкали в свете факелов. Она вошла внутрь и с удивлением обнаружила, что в зале уже сидят только две фигуры - ее отец, Рейегар Таргариен, и младший брат, Эймон. Они сидели во главе длинного стола, недалеко друг от друга, и вели тихую беседу. Но как только Рейнис вошла, их голоса смолкли. Оба повернулись и посмотрели на нее, их фиалковые глаза поразительно похожи по форме и цвету - так похожи, что это почти нервировало. Рейегар был одет в ту же черно-красную тунику, что и раньше, когда встречал гостей из Дорна, а на его груди серебряными нитями был вышит трехглавый дракон дома Таргариенов. Его волосы - некогда знаменитые длинные - теперь были подстрижены до плеч и тронуты первыми намеками на возраст. Однако его осанка оставалась царственной, даже неземной. Эймон тоже не переоделся к ужину. На нем был черный дублет поверх таких же черных бриджей, хотя плащ на этот вечер был отменен. На правой руке, как всегда, красовалась черная кожаная перчатка. Она пока не задавала вопросов на счёт неё, хотя любопытство ее разгоралось. Рейнис грациозно пересекла зал. Она уселась напротив Эймона, и ее присутствие дополнило симметрию стола. Один за другим стали прибывать остальные. В зале стало теплее от мерцания канделябров и негромкого гула разговоров. Аромат жареного мяса, вина со специями и лимонных пирогов ощущался со стороны подносов, принесенными невидимыми слугами. Во главе стола сидел Рейгар. Справа от него - Элия, слева - Эйгон. Рядом с ним сидел Эймон, затем Арианна. Рядом с кузиной её сидела Дейенерис, которая вместе с Арианной и Эймоном вели беседу. На противоположной стороне стола, рядом с Элией, сидела Рейнис. Рядом с ней сидел Визерис, а за ним - ее дядя Оберин, который сидел со своей обычной смесью очарования и опасности, с кубком в руке и ухмылкой на губах. Комната медленно наполнялась рокотом голосов, звоном столового серебра о фарфор. Вскоре Рейнис обнаружила, что слушает более внимательно, чем она могла бы признаться, и забыла о своем вине, наблюдая за тем, как младший брат с тихим терпением отвечает на бесконечный шквал вопросов. В комнате было тепло от света камина, отбрасывавшего длинные, мерцающие тени на обитые бархатом стены, но в воздухе витало напряжение, не имевшее ничего общего с теплом очага. Эйгон, с любопытством вскинув серебристую голову, с непринужденной горячностью забрасывал вопросами Эймона, будто забыв, что их брат вернулся в Красный замок уже как две недели. Несмотря на то, что они уже провели вместе немало времени, Эйгон, казалось, стремился заново узнать все подробности жизни Эймона на Севере, словно какая-то его часть все еще не могла поверить, что брат вернулся из занесенных снегом краев королевства. Эймон отвечал скупо. Не грубо, не недружелюбно - просто размеренно. Задумчиво. Как будто каждое слово должно было быть взвешено, прежде чем быть произнесенным, казалось, девять лет, проведенных им в серых, суровых залах Винтерфелла, научили его ценить слова. Дейенерис сидела по левую сторону от него, ее сиреневые глаза горели очарованием, а вопросы перескакивали с богов и склепов Винтерфелла на Стену и людей в черных одеждах, которые её охраняли. В её голосе слышалось девичье волнение, которое смягчало обычную сталь в его словах, и Рейнис видела, как озарялось выражение лица ее тети каждый раз, когда Эймон обращал на нее свой взгляд. Рейнис вспомнила, как близки они были в детстве - Дейенерис была неразлучна с Эймоном, всегда следовала за ним, как тень, освещенная смехом. Даже сейчас, спустя годы, между ними была легкость, теплота, которая не исчезла, несмотря на долгую разлуку. Между ней и Эймоном все было иначе. Да, они были близки, но по-другому. Она всегда была старшей - той, кто должен был присматривать за всеми. Эймон всегда любил ее за это, но он всегда искал Эйгона для озорства, а Дейенерис - для нежности. С Рейнис же его связывала верность. Уважение. Что-то более устойчивое, но, возможно, более холодное. Она уже не в первый раз задавалась вопросом, что могло бы расцвести между ними, будь они одного возраста. Потом она обратила внимание на Арианну. Она отказалась от официального дорнийского платья, в котором прибыла в город, выбрав вместо него платье глубокого тирошийского пурпура, облегающее её бедра и переливающееся, словно шелк, льющийся на голую кожу. Оно было без рукавов, обнажая руки, грудь и спину, но не настолько, чтобы показаться неуместным. От нее пахло чем-то незнакомым - цитрусовыми специями и миррой, - чужим и экзотическим, как и ее улыбка. Аромат был рассчитан на то, чтобы смутить и заманить, и, судя по взглядам, которые она привлекала к себе, это срабатывало. Арианна была не чужда придворным играм, и эта игра ей удалась. При каждом удобном случае она находила повод провести рукой по руке Эймона, наклониться к нему слишком близко, когда он смеялся, высказывала свои соображения низким, знойным голосом, в котором слышался намёк на секреты, которыми она делилась только наедине. Эймон оставался вежливым, как всегда. Его это не поколебало. Он не наклонился. Он не рассмеялся в ответ. Его взгляд, хотя и вежливый, надолго на ней не задерживался. Он отвечал ей так же, как и остальным, - с тихой вежливостью и спокойствием, граничащим с отстраненностью. Была ли это северная сдержанность или более глубокая незаинтересованность, Рейнис сказать не могла, но Арианну это не радовало. Она ожидала увидеть заинтересованность, а получила безразличие. И тут до Рейнис с ясностью, заставившей ее крепче сжать кубок, дошло, что Эймону здесь не место - не совсем. Ушедший мальчик не был похож на вернувшегося мужчину. В нем была какая-то дикость, какая-то отстраненность, словно какая-то его часть все еще стояла на крепостных стенах, наблюдая, как ветер гонит снег по безмолвным полям. Он был ее братом. Он был Таргариеном. Но он стал и чем-то другим - чем-то, выкованным в морозе и тени. Ей придется узнать его заново. — Так расскажи нам, Эймон. — Голос Арианны был подобен теплому шелку, ее дорнийский акцент разливался по освещенному свечами залу, когда она наклонилась к нему с дразнящим блеском в карих глазах. Ее пальцы, украшенные изящными золотыми кольцами, медленно и непринужденно потянулись к руке Эймона, лежащей в перчатке на резном деревянном столе. — Разве Север может похвастаться такими красавицами, как наш, теплый Юг? Рядом с ней Эймон поднес к губам кубок с дорнийским красным. Сладкое вино пришлось ему не по вкусу, но он все равно выпил, скорее из вежливости, чем из желания. Его фиалковые глаза перебегали с руки Арианны на ее лицо, не читаемое за маской придворного самообладания. — В каждом королевстве есть свои красавицы, принцесса. — Ответил Эймон тихим, но твердым голосом, в котором еще не растаял северный мороз. Арианна слегка рассмеялась, явно не удовлетворенная столь дипломатичным ответом. Следующей подавшей голос была Дейенерис. Ее длинные серебристые волосы переливались в свете ламп. — Правда? — Спросила она, ее голос был более мягким, скорее любопытным, чем насмешливым. — А что насчет женщин за Стеной? Одичалые женщины? В этот момент в комнате все стихло, а треск огня стал еще громче, чем прежде. Рука Эймона, остававшаяся неподвижной под нежным прикосновением Арианны, теперь слегка подрагивала. Рейнис наклонила голову. — Нашел ли ты среди них красавицу ? — Вопрос повис в воздухе, словно клинок, и челюсть Эймона слегка сжалась. Почти полную луну он провел за Стеной, считаясь погибшим. Ночной дозор прислал весть о том, что их королевский воспитанник затерялся в снегах. Дворы Юга шептали свои заупокойные молитвы - одни со скорбью, другие с затаенным удовлетворением. Но потом он вернулся - молчаливый, покрытый шрамами, изменившийся. А вместе с ним пришли слухи. Что он ходил среди Одичалых. Что он охотился с ними, проливал с ними кровь. Что он взял в жёны женщину. Он встретил взгляд Рейнис, в ее глазах плясал огонь - глаза, так похожие на глаза их отца. — Красота принимает разные формы. — Осторожно сказал он. — Север холоден и суров. Жизнь там - не поэма, написанная на мягких перинах. Это выживание. Но да... там есть красота, даже в снегу. Ухмылка Арианны чуть дрогнула. Их разговор переходил с темы на тему - рассказы о старых турнирах, шепот придворных сплетен, даже состояние королевских садов, - и напряжение, возникшее за столом, стало рассеиваться, как туман под лучами утреннего солнца. На какое-то время смех сменился резким молчанием, а звон бокалов и легкая болтовня наполнили зал теплом, которого давно не было. Прошли годы с тех пор, как вся семья сидела за одним столом. Рейнис ощутила всю тяжесть этого, оглядываясь по сторонам: отец во главе, спокойный и царственный, как всегда; мать, сияющая, несмотря на усталость под глазами; брат, сдержанный и бдительный; и вот теперь Эймон, вернувшийся с Севера. Но затем, подобно медленному возвращению зимних ветров, тема разговора вновь сместилась - к времени, проведенному Эймоном за Стеной. Это было неизбежно. Север был диковинкой для большинства придворных, полумифической землей, окутанной снегом и тенью. А что лежало за Стеной? Об этом ходили легенды. Их семья с плохо скрываемым нетерпением прислушивалась к разговору. Посыпались вопросы - о холоде, одичалых, таинственных существах, о которых шепчутся в рассказах старых мейстеров. Они жаждали историй, но не все жаждали одинаково. Рейегар ничего не сказал. Эйгон сказал еще меньше. Фиалковые глаза отца смотрели на Эймона с любопытным выражением - мягким, знающим, тягостным. Как будто он видел в своем младшем сыне что-то такое, чего не могли увидеть остальные. Эйгон, напротив, не поднимал взгляда, его брови были сведены в напряженную борозду от беспокойства. Казалось, никто больше не заметил этого молчаливого обмена мнениями. А вот Рейнис заметила. Она потягивала вино и переводила взгляд с одного на другого, озадаченная, но молчаливая. Остальные члены стола не были столь сдержанны. Они снова и снова засыпали Эймона вопросами, не со злым умыслом, но с горячим интересом, а он отвечал размеренно, предлагая лишь то, что считал нужным. — Я видел ледопады высотой с башню. — Сказал он в какой-то момент, его голос был ровным. — Замерзшие водопады, сверкающие голубым светом под луной. И леса, такие древние, что деревья, казалось, шептали на ветру, и там сохранилась старая магия. Визерис нервно рассмеялся, не зная, шутит ли он. Эймон слабо улыбнулся. — Я стоял на вершине Стены, где воздух такой особенный, и смотрел на мир, не тронутый временем. Там есть красота, но есть и опасность. — Ну же, племянник. — Сказал Визерис теплым, смягченным вином голосом и с глухим звоном поставил свой кубок обратно на стол. Его глаза остановились на Эймоне, сидящем за столом. — У тебя наверняка есть более интересные истории из-за Стены. Я слышал, что тамошние снега поглощают людей целиком. В этот момент за высоким столом воцарилась тишина. Эймон, сидевший между Арианной и Дейенерис, медленно поднял голову, и свет ламп замерцал на его резких чертах. Элия наклонилась вперед, ее рукава из дорнийского шелка, словно лианы, тянулись по полированному дубу. — Он прав, мой милый мальчик. — Добавила она с теплой, как летнее солнце, улыбкой, хотя блеск в ее глазах свидетельствовал скорее о материнском любопытстве, нежели о простых придворных любезностях. — Вы ушли далеко за Стену вместе с войсками Старков. Расскажи нам, что ты видел. Эйгон неловко двинулся рядом с ней. Его взгляд быстро метнулся к Эймону, и слабый намек на беспокойство показался на его лице. Рейнис поймала его - всего лишь мимолетный взгляд, но он сказал больше, чем слова. Возможно, безмолвная мольба. Пусть будет так. Но момент прервал другой голос. — Я хотела бы узнать больше об этом Короле - За - Стеной. — Сказала Арианна. Она откинулась на спинку кресла с непринужденной грацией, ее темные глаза смотрели на Эймона с едва скрываемой интригой. — Я слышала, что когда-то он был братом Ночного Дозора. Что за человек нарушает столь священные обеты? Отбросить черное и короновать себя среди одичалых дикарей". Она медленно, целенаправленно потягивала вино. — Возможно, под черным плащом он всегда был дикарем. Человеком в котором не было чести, лишь амбиции. Слова повисли в воздухе, словно вызов. В зале воцарилась тишина. Эймон молчал. Но что-то в нем изменилось. Рейнис скорее почувствовала это, чем увидела. Внезапная неподвижность, словно мир затаил дыхание. Он подносил кубок к губам, но теперь его рука замерла на месте. Его поза выпрямилась - не от гордости или вызова, а от напряжения, словно напрягся каждый мускул. Затем стакан треснул в его руке. Зазубренная трещина расколола бокал, и вино вылилось медленными струйками, темными и насыщенными, как кровь. Рейнис вздрогнула. Брови Арианны слегка приподнялись. Эйгон молча смотрел вперед. Но Эймон ничего не сказал. Его глаза не отрывались от отца, сидящего за столом, и в этих фиолетовых глубинах горела тихая ярость и что-то более глубокое. Возможно, горе. Или вина. То, что выковано во льду и огне. Рейегар, сидевший во главе стола, наконец наклонился вперед. Хотя он молчал на протяжении всего разговора, его взгляд не отрывался от младшего сына. Его лицо оставалось непоколебимым, но голос, когда он зазвучал, был мягким и уверенным. — Достаточно. — Сказал он, и даже Визерис повернулся, чтобы взглянуть на него. — Давайте не будем говорить о битвах, которые лучше оставить позади, и не будем осуждать людей, чей выбор нам непонятен. Прошло мгновение. Затем Эймон осторожно поставил разбитый бокал на стол, вино потекло по костяшкам его непокрытой перчаткой руки, выражение его лица вновь стало спокойным, но еще более холодным. — Мне пора идти. — Тихо сказал он. — Кажется, я выпил слишком много для одного вечера. Он поднялся прежде, чем кто-либо успел ответить, и за спиной брата появился огромный белый лютоволк, который, словно тень, следовал за ним, пока он выходил из зала. Рейнис смотрела ему вслед с тяжестью в сердце. Что бы ни случилось за Стеной, это глубоко врезалось в душу ее брата.