Песня Продолжает Звучать | The Song Reigns On

Солнце медленно, лениво поднималось из-за вершин далеких гор, забрасывая длинные золотые пальцы на море. Ветер шевелил шелковые занавески, свисавшие с арочных окон королевской опочивальни, и приводил их в медленный, беззвучный танец. Элия лежала в постели без сна, ее темные глаза были устремлены на меняющееся небо, а мысли были далеки от дремоты. Не было никакой причины для беспокойства, которую она могла бы назвать вслух, - ни кошмара, ни шума. Только тихое напряжение, пульсирующее в груди, как удары далекого барабана. Такое чувство, которое испытывает человек, переживший бурю, а теперь оказавшийся в непривычном спокойствии. Рядом с ней спал Рейгар. Его тело прижималось к ней, теплое и голое под тяжестью шелковых простыней. Его рука лежала на ее груди, а пальцы изредка подрагивали, словно он все еще тянулся к ней даже во сне. Его серебряные волосы тускло поблескивали в лучах мягкого рассвета. Его лицо было прижато к ее шее, дыхание было ровным, губы касались ее кожи при каждом выдохе. Даже во сне он прижимался к ней, словно привязывая себя к чему-то реальному, чему-то дорогому. Элия слегка повернула голову, вдыхая его запах - пота, ладана и пряных дорнийских масел, которые он использовал. Запах их занятий любовью все еще витал в комнате, смешиваясь с морским воздухом и последними нитями мирры, сожженной прошлой ночью, чтобы отгонять дурные сны. Сама комната мало походила на холодную, угрюмую крепость, которой она была когда-то. Рейгар преобразил ее. Каменные стены украшали гобелены из Солнечного копья и Мира. На полках стояли книги на четырех различных языках. У окна стояла арфа, его арфа, и струны, словно огненные нити, отражали ранний свет. Прошло более луны с тех пор, как она в последний раз делила постель с мужем. Она вместе с Рейнис отправилась в Дорн, а Рейгар остался в Королевской Гавани, ожидая вестей от Эймона. Его отсутствие остро кольнуло ее - не страх, не ревность, а тоска, превратившаяся в тихую боль. Она провела пальцем по его позвоночнику. На его теле не было ни короны, ни доспехов - только слабые шрамы войны, которой он не хотел, и любовь женщины, которая осталась. Сколько раз она сомневалась в своем месте в его сердце? Сколько раз имя Лианны оставалось тенью в уголках ее сознания? Но теперь он был здесь. Не только телом, но и чем-то более глубоким. Он вернулся к ней после подавления Восстания. Он пришел к ней сломленным человеком, с нежностью, с печалью, с тихой преданностью, которая говорила громче клятв. Порыв морского ветра проникал в открытое окно, шевеля бледные волосы на затылке Рейгара и принося с собой запах свежести и сырого камня. Далеко внизу море ритмично разбивалось о черные скалы. Где-то в городе негромко звенел колокол - первый сигнал нового дня. Элия вздохнула, звук был едва слышен над гулом бодрствующего мира. Она прижалась к Рейгару, прижалась щекой к его щеке. Он что-то пробормотал во сне, слова были неразборчивы, но его рука прижалась к ней крепче, словно его тело боялось, что она снова исчезнет. Ее рука легла на его руку, ее пальцы переплелись с его пальцами. Боль в груди начала стихать. Она вспомнила, как он впервые пришел к ней после Восстания: серебряные волосы распущены, лицо тоньше, чем она помнила, тени преследуют эти некогда яркие глаза. Тогда он не был похож на принца. Он выглядел как человек, видевший гибель мира и носящий вину за это в своих костях. Но ее мысли уносились все дальше в прошлое, в более мягкие дни, до того как корона войны запятнала все, что они пытались построить. Элия всегда знала, что их пара не была скреплена любовью. У Рейгара Таргариена, первенца Безумного короля, не было сестры, на которой он мог бы жениться, как это было принято в его роду. А его отец, безумец и параноик, никогда бы не согласился объединить их дом с Ланнистерами, несмотря на их богатство и амбиции. Оставалась только она - Элия из дома Мартеллов, дочь пылающего солнца, дорнийка до мозга костей и достаточно близкая по возрасту, чтобы быстро родить детей. Так и случилось, и вскоре они сыграли свадьбу в великой септе Бейлора. Церемония была пышной, как и подобает королевской особе, но она не помнила ни одной ее детали - только его. Рейгар, высокий и бледный, с волосами цвета лунного света и глазами цвета аметистов, взял ее за руку с такой заботой, что она на мгновение поверила во все сказки о галантных принцах и сужденой любви, которые когда-либо читала. Он был прекрасен, невыносимо прекрасен, живой образ славы старой Валирии - и он был ее мужем. В первые дни он был добр к ней. Мягкий в общении, умный, задумчивый. Он играл для нее на арфе в ночи, и серебряные струны плакали в сумерках, словно инструмент тоже оплакивал что-то утраченное. Элия всегда хотела детей, и он тоже. Вскоре она забеременела их первым ребёнком. Рейнис родилась летним утром в Королевской Гавани, крича, будто, пришла в мир слишком рано. Она была крошечной, совершенной - оливковая кожа, поцелованная дорнийским солнцем, темные волосы, вьющиеся, как у ее дяди Оберина, и те безошибочные фиалковые глаза, которые выдавали в ней дракона. Она больше походила на Мартелла, чем на Таргариена, и все же Рейгар не колебался. Он взял ее на руки, шепча ей на высоком валирийском языке и называя своей маленькой звездочкой. Затем он повернулся к Элии, все еще слабой в постели, и поцеловал ее с благодарностью и чем-то более нежным - тем, что со временем перерастет в любовь. Но их радость разделяли не все. Когда новорожденную принесли королю Эйрису, он отшатнулся, словно ребенок был ему глубоко отвратителен. — От нее пахнет Дорном, — проворчал он, презрительно сморщив нос, как будто его внучка была не более чем уличной мерзостью, завернутой в шелк. Элия вздрогнула при этих словах, ее сердце заколотилось от ярости, которую она не осмелилась высказать. Безумие Эйриса давно лишило его доброты и разума, но она не ожидала, что оно распространится на его собственную кровь. Слова застыли в памяти надолго, словно клинок, вонзившийся в мягкую плоть воспоминаний. Даже сейчас, спустя годы, они эхом отдавались в ее сознании, когда она смотрела на свою дочь, мирно спящую под апельсиновыми деревьями Солнечного Копья. И все же в тот момент унижения Рейгар поддержал ее. Он не стал упрекать отца - никто не осмелился, - но его рука нашла ее и сжалась в знак молчаливого извинения. В ту ночь он не играл на арфе. Вместо этого он молча сидел рядом с ее кроватью и смотрел на нее глазами, полными слов, которые он никогда не скажет. Бывали дни, когда Элия думала, что они могли бы быть счастливы раньше, если бы боги были добрее - или если бы пророчество не захватило сердце Рейгара. Спустя год после рождения Рейнис Элия снова родила. Это был сын, его назвали Эйгоном, и с того момента, как он открыл глаза, стало ясно, что он в полной мере принц Таргариенов. Серебристые волосы, бледные и тонкие, как лунный свет, вились вокруг его мягкой головы, а глаза были поразительного фиолетового цвета - несомненно наследие Старой Валирии. Он почти до жути походил на своего отца, так же как Рейнис на свою мать с сумрачной красотой и темными глазами дома Мартеллов. Эйгон в объятиях Элии выглядел так, словно вышел прямо из сна о повелителях драконов. И все же его рождение, как бы ни было великолепно внешне, оставило тень, которая никогда не рассеется. Роды были долгими, изнурительными и опасными. Кровь лилась слишком быстро. Крики Элии эхом разносились по залам Твердыни Мейгора, и от них сжимались сердца всех слуг и стражников, которые их слышали. Мейстеры лихорадочно работали, их лица были бледны, а руки блестели от крови и пота. Когда наконец раздался крик - два крика, один слабый, другой измученный, - все в Красном замке выдохнули как один. Элия выжила, но с трудом. Ее кожа была холодной на ощупь, губы бледными, а силы почти иссякли. Мейстеры предупредили, что она никогда не сможет родить еще одного ребенка, а если и родит, то это может стоить ей жизни. Эйгон тоже появился на свет хрупким, его конечности были слишком тонкими, а дыхание слишком слабым. То, что мать и ребенок остались живы, называли чудом. Но для Элии все это не имело значения. Как только сына положили ей на руки, дрожащего, крошечного, но живого, ее сердце заколотилось. Его пальцы обвились вокруг ее пальцев с силой, гораздо более сильной, чем та, которую выдавало его тело. Он был ее. Ее маленький принц. Ее маленький дракон. Она прижалась губами к его лбу, и слезы беззвучно упали на его мягкие серебристые волосы. Какая бы боль ей ни пришлось пережить, какой бы страх она ни познала - все это померкло в тот миг. У нее был ее сын. Этого было достаточно. На какое-то время этого было достаточно и для Рейгара. Он был рядом. Он стоял на коленях у ее постели, и кровь пачкала рукава его туники, когда он держал ее за руку и шептал ей на ухо слова утешения. Он целовал ее - нежно, благоговейно, - когда она была слишком слаба, чтобы говорить, и плакал, когда впервые заключил Эйгона в свои объятия. Но что-то изменилось. Незаметно, тихо, как медленное потрескивание льда под ногами. В последующие дни он стал отдаляться. В его глазах появилась какая-то тяжесть, словно он смотрел на стены Красного замка, будто видя то, чего не видел никто другой. Он проводил долгие часы в библиотеке башни Десницы, перелистывая древние свитки, пыльные тома и полузабытые пророчества. Именно тогда он заговорил с ней - по-настоящему заговорил - о своих видениях. Он упоминал о них и раньше, после рождения Рейнис. Но теперь он говорил об этом со всем пылом и убежденностью. Он рассказал ей о древней угрозе, поднимающейся на далеком Севере, о тьме, не виданной со времен Долгой ночи. Он говорил о принце, который был обещан, о драконьем огне и песнях, о трех головах дракона. Всегда три. Эйгон, Рейнис... и еще одна. Висенья возродилась, говорил он. Завоеватели вновь обрели плоть в своих детях. Элия слушала. Она всегда слушала Рейгара, ибо он не был человеком, склонным к безумию или причудам. Его слова, хоть и странные, никогда не были дикими. Он говорил со спокойной уверенностью, словно нес бремя чего-то гораздо большего, чем он сам. И она верила ему. Как она могла не верить? Это был тот самый человек, который держал ее за руку, когда она боролась за появление на свет их сына, который стоял рядом с ней, когда король Эйрис насмехался над чертами лица их дочери, который целовал ее лоб, когда она тихо плакала после очередной бессонной ночи, проведенной с Рейнис. Она верила не потому, что пророчество имело смысл для нее, а потому, что оно имело смысл для него - и потому, что она любила его. Но трещина была рядом. Тонкая, почти невидимая, но реальная. Она пережила рождение Эйгона. Ее сын выжил. И все же, по мнению Рейгара, этого было недостаточно. Еще чего-то не хватало. Третьего ребенка. Третьей головы. Дочери, которая будет носить имя давно умершей королевы-воительницы. И какое-то время все было хорошо. Но долго это не продлилось. Великий турнир в Харренхолле нарушил спокойствие их жизни. В более поздние годы Элия узнает, что турнир не был простым праздником боевого мастерства. Рейгар, вечно задумчивый и преследуемый пророчествами, хотел собрать своих ближайших союзников - лордов и рыцарей, которые, по его мнению, разделяли его тихие сомнения в здравомыслии короля. Он надеялся подготовить почву для бескровного переворота, чтобы сместить отца с Железного трона до того, как его безумие приведет королевство к гибели. Но у Безумного короля повсюду были уши. Каким-то образом он уловил шепот, витавший под древними башнями Харренхолла. И вот, впервые за долгие годы, Эйрис покинул Красный замок, прихватив с собой своих придворных. Когда он прибыл на турнир, потрепанный и параноидальный, казалось, даже ветер затих. И все же больше всего Элия запомнила то судьбоносное собрание - не тайные заговоры высокородных и не безумные бредни короля. Это был последний день турнира - момент, который изменил все. Рейгар, конечно же, победил. Да и как он мог не победить? С серебряными волосами, развевающимися за спиной, как знамя, облаченный в начищенные черные доспехи, инкрустированные рубинами, он являл собой образ героического принца из старых песен. Толпа выкрикивала его имя, когда он победил сира Барристана Селми. Трубы ревели. Знамена всех великих домов развевались в весеннем воздухе. Элия наблюдала за происходящим с помоста, ее щеки пылали от гордости. Но когда Рейгар поскакал к собравшимся дамам с короной из зимних роз - бледно-голубых и припорошенных инеем, - он не остановился перед своей женой. Он проскакал мимо нее. Мимо принцессы Дорна. И положил корону на колени Лианны Старк. Казалось, весь мир затаил дыхание. Элия не плакала. Не проронила ни слезинки. Она лишь смотрела сухими, широко раскрытыми глазами, пока двор разражался ошеломленным ропотом. Руки ее, как она помнит, дрожали на коленях. Она была принцессой Дорна, которую с детства учили носить маску изящества, но в ее сердце завязался холодный узел из гнева, смятения и сердечной боли. Неужели ее было недостаточно? Неужели ее любовь, ее верность, само ее тело, сломанное и близкое к смерти после рождения Эйгона, так мало значили? Неужели детей, которых она родила ему, его родной крови, было недостаточно? Она не понимала. Не тогда. Только после турнира Рейгар подошел к ней, его лицо было напряженным и торжественным. Он говорил не как принц со своей принцессой, и даже не как муж со своей женой, а как человек, обремененный судьбой. Он рассказал ей о рыцаре Смеющегося дерева - таинственном рыцаре, который победил трех оруженосцев, насмехавшихся над маленьким человеком по имени Хоуленд Рид. Рыцарь потребовал, чтобы они относились к этому человеку с честью. На щите рыцаря было изображено смеющееся дерево с сердцем. Никто не знал, кто они такие. Эйрис был в ярости. В своем безумии он решил, что рыцарь насмехается над ним, и приказал снять с рыцаря маску и привести его к нему. Но рыцарь исчез. Так думали придворные. Позже Элия узнает правду: под шлемом была Лианна Старк. Рейгар нашел ее одну в лесу, с трудом выбирающуюся из слишком больших для нее доспехов, и ей помогал ее младший брат Бенджен. Этот момент, по словам Рейгара, вызвал в нем не просто восхищение, а удивление. Лианна сделала то, что не смогли сделать рыцари и лорды: она выступила за честь, за справедливость, за малых и бессильных. Именно поэтому он провозгласил ее королевой любви и красоты. Не для того, чтобы пристыдить Элию, сказал он, а чтобы почтить девушку, которая имела те качества, которые не имели высокие лорды. Элия слушала, кивая со спокойным достоинством. В конце концов она даже улыбнулась. Она сказала, что понимает. И все же... тогда она заметила блеска в глазах Рейгара, когда он заговорил о Лианне. Его голос стал мягче, а взгляд - отрешенным, словно он вспоминал что-то приятное, будто давно забытое. Когда спустя несколько лун после этого Рейегар исчез вместе с Лианной Старк, это больше обескуражило Элию, чем возмутило. Поначалу она полагала, что это какой-то политический маневр, ситуация с заложником или недоразумение, извратившееся в сложных сетях вестеросской политики. Рейгар был вдумчив, осторожен и слишком связан долгом, чтобы быть безрассудным. Но потом он не вернулся. Лишь позже, когда Восстание закончилось, и стали поговаривать, что он увез Лианну в Башню Радости в Дорне, что он назвал ее возлюбленной, Элия начала осознавать правду. Он выбрал другую. Он оставил ее. Тогда она сломалась, тихо и окончательно. Не перед двором, не перед придворными или слугами. Она была Мартеллом и научилась у своей матери молча лить кровь. Но за высокими резными дверями ее солярия слезы лились сами собой. Ее тело, и без того хрупкое от тяжести двух трудных беременностей, дрожало от усталости и сердечной боли. Рейгар всегда говорил о третьей голове дракона, о ребенке, который завершит песню. Висенья, которая встанет рядом с Эйгоном и Рейнис. Он смотрел на нее с тихой тоской каждый раз, когда ворон прилетал с письмом от его двоюродного деда Эймона - мейстера Черного замка, каждый раз, когда пел одну из своих загадочных баллад в большом зале, с лютней в руках и отрешенным взглядом. Но мейстеры предупреждали их после Эйгона, что тело Элии не переживет новых родов. Она едва выжила после рождения их сына, и шрамы все еще оставались на ее коже. Тогда Рейгар нежно держал ее за руку, клянясь, что это не имеет значения. Но даже тогда она видела тень в его глазах - груз несбывшихся мечтаний. Долгое время она не знала, как относиться к Лианне Старк. Была ли она украденной девушкой или женщиной, которая бежала добровольно? Плакала ли она в холодной каменной башне или ждала, сияя от любви, возвращения своего принца? Шептала ли она песни ребенку, которого носила, как когда-то Элия, сидя в одиночестве при лунном свете и напевая колыбельные? Разве могла девушка устоять перед Рейгаром Таргариеном, с его серебрянными волосами, скорбными аметистовыми глазами и трагичной таинственностью, которую он носил как вторую кожу? В нем была печаль, которая заставляла женщин желать спасти его, любить его достаточно сильно, чтобы прогнать тьму. И Элия любила его. По-своему. Она подарила ему детей, верность и достоинство. Она носила его имя как корону и как бремя. Она стояла рядом с ним, когда он гонялся за призраками и предзнаменованиями, ни разу не усомнившись в том, что он проводил долгие ночи в подвалах под Красным замком или в Летнем замке. Лишь позже она узнала, что произошло между Рейгаром и Лианной. Что это был не просто полет фантазии или игра страсти. Он любил ее. Он верил, что она - часть пророчества, огонь в его крови, зима в его пламени. Но когда Эйрис взял Элию и их детей в заложники, чтобы гарантировать лояльность Дорна, Рейгар, мрачный и обремененный долгом, отвернулся от Лианны Старк и отправился на войну. Он оставил ее в Башне Радости - в безопасности, спрятанную и хранящую тайну, которая может изменить судьбу королевства. Его сердце было разорвано, но принц, который когда-то пел о лете и пророчестве, теперь носил доспехи войны. Усыпанные рубинами пластины мерцали под солнцем, как драконье пламя, - символ последней, отчаянной надежды дома Таргариенов. Долг был превыше желаний. Когда до Элии дошла весть о том, что Рейгар вернулся на поле боя - что он не оставил ни свой род, ни корону, - в ней вспыхнуло то, что давно было утрачено: огонек надежды. Она улыбнулась впервые за много лун. Возможно, муж не забыл ее. Возможно, песнь льда и огня не закончится в пепле и печали. Затем была битва на Трезубце. Когда лоялисты собрались - принц Ливен Мартелл с дорнийскими копьями, сир Джонотор Дарри и Барристан Селми под знаменами Таргариенов, - по Речным Землям прокатился гром. Напротив них стоял Роберт Баратеон, орудовавший своим боевым молотом, воплощавший ярость Штормовых земель, а рядом с ним Эддард Старк и Джон Аррен, знамена мятежников реяли на ветру. Армии встретились у Рубинового брода, где река была красной, как кровь. Казалось, все королевство затаило дыхание, наблюдая за схваткой двух чемпионов. Рейгар выехал вперед ведя армию за собой. Его меч пел в воздухе, свет отблескивал от доспехов, и каждое движение казалось не просто результатом тренировок, а чем то неземным, прекрасным. И в тот последний миг, когда Роберт поднял свой молот, стремясь разбить вдребезги и человека, и корону, первым нанес удар именно Рейгар. Его клинок пронзил кольчугу Роберта и глубоко вонзился в грудь, заглушив гром восстания. Предводитель мятежников упал, кровь залила галечный берег реки, а его огромный боевой молот выскользнул из пальцев с глухим всплеском. В рядах воцарилась тишина, тяжелая и ошеломленная. Лишенная лидера, армия мятежников дрогнула. Некоторые сражались, слишком поглощенные яростью, чтобы отступить. Другие повернули и бежали, преследуемые лояльными рыцарями, стремящимися закончить войну до захода солнца. Восстание погибло на берегах Трезубца, и песнь дракона вновь восторжествовала. Слухи о победе Рейегара пронеслись по королевству как лесной пожар. Но он не вернулся к Элии после победы на Трезубце. Принц-дракон, одержавший победу там, где многие уже признавали его обреченным, не поскакал с триумфом в Королевскую Гавань. Вместо этого он с лордом Эддардом Старком повернул на юг - в Дорн, К Красным горам, где одиноко и изолированно стояла Башня Радости. К тому времени, как он вернулся в столицу, в королевстве уже шептались о случившемся. Рассказы распространялись как лесной пожар по тавернам и залам, от септ до Малого совета. Элия ожидала, что он вернется сияющим, овеянным славой с таким трудом одержанной победы. В конце концов, Роберт Баратеон лежал мертвый в Речных землях, восстание было подавлено, в королевстве настал мир - и Рейгар стал королем. Она ждала в Красном замке с их детьми - Рейнис цеплялась за ее юбки, а она прижимала к себе ее малыша Эйгона, - думая, что ее муж войдет в эти двери с гордой походкой и радостью в голосе. Но когда он вернулся, в нем не было ничего из этого. Он казался не столько завоевателем, сколько призраком в серебристо-черных одеждах. Его фиалковые глаза, некогда полные проницательности и огня, потускнели, как старые аметисты. Он ходил по залам Красного замка, как человек, погруженный в сон. Крики Эйгона, смех Рейнис - ни то, ни другое его не волновало. Элия наблюдала за ним при дворе, на Железном троне, который он завоевал кровью и сталью, и видела лишь пустоту в его глазах. Даже тень безумия его отца, как и тот факт, что Джейме убил его, не вызвали в нем возмущения. Последние безумные указы старого короля - приказ сжечь город диким огнем, крики верных пиромантов, вытащенных из клеток, - должны были преследовать его во сне. Но Рейгар почти не говорил о них. Элия не понимала его, не сразу. Но она начала улавливать истину, когда увидела ребенка - ребенка Лианны. Мальчик, а не дочь, которую когда-то обещал ей Рейгар. Его назвали Эймон. Не Висенья. Эймон, имя мечтателей и драконов. И Лианна умерла, принеся его в этот мир. Жестокая ирония судьбы, горькая и холодная. Первые несколько лун своего правления Рейгар не был собой. Он не посещал покои Элии. Он едва признавал детей, которых они зачали вместе. Даже Эймон, ребенок, на которого он поставил свою корону, казалось, не приносил ему утешения - словно пророчество, однажды исполнившись, превратилось в проклятие. Ярость Элии быстро расцвела, но еще быстрее угасала, уменьшаясь не пониманием, а чем-то более глубоким - печалью. Она наблюдала за ним издалека, за этим человеком, которого когда-то любила, за принцем, который говорил с ней в стихах и снах. Теперь он стоял, окутанный молчанием, ссутулившись, словно груз всех Семи Королевств не просто лег на его плечи, а придавил его. Он выиграл войну, но вел себя как побежденный. Когда она, наконец, узнала правду, Элия уже не знала, что чувствовать. Но она знала, что должна поговорить с ним. Не как королева с королем, не как дорнийская невеста с наследником Таргариенов, а как один близкий человек с другим. Было уже поздно - час, когда лунный свет, словно серебряная пыль, ложится на пол Башни Десницы. Она застала его одного в своих покоях, сидящим у огня, с пальцами, обхватившими кубок с дорнийским красным, из которого он не сделал ни глотка. Он промолчал, когда она вошла. Он смотрел на нее пустыми глазами, будто не видящими ничего, и ждал. Тогда она закричала на него. Плакала. Проклинала его на всех известных ей языках. Назвала его клятвопреступником, лжецом, безумцем. Рассказывала, как он разбил ее, как рисковал их детьми, как заставлял ее чувствовать себя меньше, чем женой, меньше, чем женщиной. Он не перебивал. Он не защищался. Он слушал - молча, отрешенно, - пока ее голос не сломался под тяжестью поглотившей ее ярости. И тогда, наконец, он заговорил. И рассказал ей все. Он плакал, и она тоже плакала. Она почти не помнила всего, что было сказано, только боль и давно хранимые секреты, пролившиеся как кровь. Она ударила его один раз. Потом еще раз. Он не остановил ее. В какой-то момент она упала. Он подхватил ее. Когда над заливом Черноводной забрезжил рассвет, Элия проснулась в его постели, а его руки крепко обхватили ее. В его объятиях была не страсть, а отчаяние - объятия человека, который боялся, что мир закончится, если он когда-нибудь отпустит ее. Она не простила его тогда. Нет, на это ушли годы. Прощение предательства давалась ей не легко. Но в ту ночь она впервые увидела его не принца, не короля, не мечтателя, а мужчину. И это, по-своему, было началом чего-то нового. Она почувствовала, как он зашевелился рядом с ней, еще до того, как открыла глаза. Он всегда просыпался раньше восхода солнца, и Элия давно узнала ритм его утренних движений: сначала он медленно двигался, не желая расставаться с ее теплом, а потом долг тянул его прочь. Сейчас он именно так и поступал, прижимаясь к ней на короткий миг, когда его фиалковые глаза распахнулись. Его рука крепко обхватила ее талию. — Любовь моя, — прошептал он хриплым от сна голосом и прижался к ее губам. Элия приняла поцелуй, смакуя его. В его вкусе чувствовался слабый привкус дорнийского красного - его любимого сорта вина - и чего-то уникального, присущего Рейгару. Оттенок ночного пота, соли и чего-то мускусного и чистого, что всегда оставалось на его коже. Она любила его вкус с их первой ночи вместе. Это оставалось неизменным и сейчас. Но он отступил с тихим вздохом, и момент ускользнул сквозь пальцы, как песок. Взгляд Элии задержался на нем, когда он поднялся, обнаженный и красивый. Солнечный свет проникал сквозь большие окна, отбрасывая золотые линии на твердые плоскости его груди и плеч, а бледная кожа почти светилась. В нем было что-то неземное, словно он был ожившей картиной - один из древних валирийских королей, о которых поется в мифах, а не человек из плоти и крови. Он подошел к окну, вдыхая приятный запах цветов, поднимающийся из садов внизу. До них уже доносились звуки ранней активности: конюхи готовили королевских лошадей, лязг начищаемых доспехов, далекие крики ворон, посылающих послания с печатью трехглавого дракона. Сегодня был первый день турнира, устроенного в честь возвращения их сына Эймона. " —Я отправлюсь на заседание Малого совета, — сказал Рейгар, не поворачиваясь. — Варис принес новости с Востока, а Мейс Тирелл настаивает на том, чтобы лично представить окончательные списки поединков. Элия откинулась на подушки. — Он снова хочет утвердить Гарлана? Рейегар повернулся, на его губах заиграла улыбка. — Да. И сира Лораса тоже. Оберин говорит, что оба останутся без коней еще до финала. Элия тихонько засмеялась, ее пальцы играли с вышитым краем покрывала. — Очень похоже на Оберина. Он пересек комнату и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. — Увидимся в королевской ложе в полдень? — Конечно. Тебе пора идти, пока твой совет не послал поисковый отряд. Рейегар быстро оделся, задержался на мгновение, а затем повернулся и направился к арочным дверям их опочивальни. Стражники с поклоном распахнули их, и он исчез, его длинные серебряные волосы развевались за спиной, как знамя лунного света. Элия сидела в наступившей тишине, прислушиваясь к ветру, к просыпающемуся миру. Она прижала руку к груди и выдохнула. Медленно, неторопливо она поднялась с теплой постели, и шелковистые простыни соскользнули с ее талии, словно волны спокойного моря. Долгое время Элия стояла, купаясь в солнечном свете и ветре, глаза ее были закрыты, губы слегка приоткрыты, и она позволила стихиям принять ее в свои объятия. Ветер, хотя и резкий, с нотками утреннего мороза, нес в себе некую ясность, которую она успела полюбить за время пребывания в этой одинокой, красивой комнате. Она крепко обхватила себя руками - не из-за холода, а слабой боли в конечностях, как воспоминание о страсти, охватившей их с Рейгаром накануне вечером. Их любовь всегда была сложной: нежная, как песчаная роза, и в то же время пылающая с такой силой, что даже поэты Дорна не осмеливались выразить ее в стихах. В конце концов, холод стал слишком сильным. Она медленно пересекла комнату, босые ноги ступали по холодному каменному полу. Ее ночная рубашка лежала скомканной возле резного столика из кедрового дерева, куда она отбросила ее в торопливом порыве желания накануне вечером. Она была помята, тонкое мирийское кружево измято и слегка испачкано пылью с пола, но она надела ее, не задумываясь. Шелк прилип к ее телу, ткань была прохладной, и она слегка вздрогнула, притянув воротник к горлу. В дубовую дверь тихонько постучали. Элия повернула голову, ее голос был ровным и мягким. — Войдите, — приказала она. Дверь со скрипом отворилась, и перед ней предстали ее служанки - две девушки из Дорна, которые без вопросов последовали за ней на север. Их лица были тщательно выверенными масками формальности, но в темных глазах мелькнула привязанность, когда они сделали низкий реверанс. — Ваша светлость, — пробормотали они одновременно. Элия слабо улыбнулась им, почувствовав внезапную тоску по дому. — Приготовьте для меня ванну, — произнесла она царственным, но усталым голосом. Женщины еще раз поклонились и удалились, их осторожные шаги затихли в коридоре. Оставшись одна, Элия подошла к узкому окну, провела рукой по шершавому камню и посмотрела наружу. Небо было нежно-пастельного цвета, а море простиралось во все стороны - безбрежное, дикое и совершенно безмолвное. Каким далеким казался сейчас Дорн. Водные сады с их смехом и фонтанами. Аромат апельсинов и вечная жара. Через некоторое время вернулись слуги, они тихо ступали по полированному каменному полу. С отработанной грацией они поклонились и сообщили, что ванна готова. Элия склонила голову в знак молчаливого согласия, но мысли ее были заняты другим: в покои с поднимающимся паром проникал аромат цветков апельсина и лепестков цветов. Прошло совсем немного времени, и она отстранила слуг, произнеся едва слышным шепотом. — Оставьте меня. Они еще раз поклонились и вышли, а тяжелые дубовые двери тихо закрылись за ними. Тишина опустилась на ее плечи, как шелковая шаль. Элия стояла посреди своего личного солярия, и восходящее солнце протягивало свои длинные янтарные пальцы сквозь открытые окна. Она двигалась медленно, целенаправленно, ее руки тянулись к завязкам ночной рубашки. Мягкая ткань соскользнула с ее плеч и, словно вода, опустилась у ног. Она легко ступила на мраморный пол, и ее оливковая кожа омылась теплом нагретого камня, а воздух наполнился цветочным ароматом и слабым привкусом минеральных солей. Ванна сама по себе была чудом - вырезанная из бледного мрамора, привезенного из южных каменоломен Браавоса. Пар клубился над водой, словно туман, поднимающийся от скрытого лесного источника. Лепестки роз плавали на поверхности, смешиваясь с яркими кусочками апельсиновой цедры, веточками лаванды и слабым ароматом жасминового масла. Вода переливалась в свете свечей, золотистая и манящая. Элия положила руку на край ванны и медленно погрузила одну ногу в тепло. Вздох вырвался из ее губ при первом же прикосновении - было почти слишком жарко, так жарко, что мышцы таяли под кожей. Она задержалась, давая телу привыкнуть, и вода заструилась по ее лодыжкам. Затем с неторопливой грацией она полностью вошла в воду, ее ноги исчезли под поверхностью, пока вода не достигла бедер, затем груди и, наконец, ключиц. Она выдохнула, долго и медленно, и ее тело погрузилось в объятия ванны, словно возвращаясь к чему-то давно забытому. Тепло обволакивало ее, как объятия любовника, ослабляя узлы в спине и плечах, притупляя боль в конечностях от дневных формальностей. Она прислонилась спиной к скульптурному изгибу бортика ванны, ее темные волосы парили вокруг нее, как ореол, а кончики лишь касались поверхности. Долгое время она не двигалась - просто дышала. Затем, она начала мыться. Мягкой тканью, смоченной в розовой воде, она провела по рукам и плечам, оставляя за собой тепло и благоухание. Она на мгновение полностью погрузилась под воду и вынырнула из нее с капельками воды стекающими с ее головы. Пальцы медленно и целенаправленно перебирали ее волосы, отяжеленные маслом и водой. Комната наполнилась мягким, ритмичным звуком воды, движущейся вокруг нее, как волны, бьющиеся о берег. Рядом с ванной стояло небольшое блюдо из слоновой кости, в котором лежали кусочки медового мыла с восточных островов, выточенные вручную и украшенные гербом ее дома. Она намылила его ладонями, вдыхая тонкий аромат - чистый, сладкий, с легким привкусом специй, - и пустила пену по рукам, по ключицам, по бедрам. Время расплывалось. Внешний мир - его шум, требования, бесконечная возня - растворился в небытии. Здесь, в этом тихом храме тепла и благоухания, Элия позволила себе нечто редкое - неподвижность. Вода обнимала Элию, как мать обнимает ребенка, - тепло, непоколебимо и терпеливо. Под позолоченной поверхностью ванны ее конечности свободно парили, невесомые и необременительные. Она позволила себе еще немного понежиться, откинув голову назад и облокотившись затылком о скульптурный бортик ванны. Солнечный свет плясал по сводчатому потолку над ней, отбрасывая золотистые узоры на поднимающийся пар, стены шептали отголоски тишины и запахов. Полуприкрыв глаза, Элия потянулась к горсти лепестков, плавающих у ее груди. Они скользили по ее пальцам, как шелк: роза, жасмин, цветок апельсина - каждый из них был нежным от тепла и благоухал воспоминаниями. Она прижала один лепесток к губам, а затем отпустила его, слабо улыбнувшись нелепости этого жеста. Но в абсурде была радость. В этом жесте было что-то странно родное. Она вытянула ноги под струями воды, и пальцы загибались к гладкому дну ванны. Она снова вздохнула, на этот раз длиннее и глубже. Каждый выдох был похож на избавление от обязательств, от титулов, от груза, который прилип к ней, как вторая кожа. Она взяла полированный деревянный гребень, лежащий на краю ванны, на его тонких зубцах были вырезаны волны и фазы луны. Медленно она провела им по волосам, начиная с кончиков и поднимаясь вверх. С каждым движением распутывались узелки. С каждым движением распутывалось что-то более глубокое. Она чувствовала, как напряжение вытекает из кожи головы, как теплая вода смягчает каждый корень, каждую прядь. Аромат жасмина стал глубже, смешиваясь с медовым мылом, словно цветок, распускающаяся в солнечном свете. Руки снова потянулись к маленькой баночке с сахарным скрабом - янтарного оттенка, густого цвета с дробленым миндалем и кардамоном. Она набрала немного средства на пальцы и медленными круговыми движениями втирала его в кожу. Сначала руки, потом плечи, потом ключицы. Зерна нежно царапали кожу, отшелушивая и оживляя, вытаскивая розовый цвет на поверхность. Ее кожа, упиваясь вниманием, тускло поблескивала в слабом свете, целуясь с теплом и пряностями. Она задержалась на ногах, втирая скраб в бедра, в икры, вдоль стройных сводов стоп. Каждое движение было неторопливым, благоговейным. В комнате словно застыло время, как будто мир за стенами остановился только ради нее. Ванна стала убежищем - не только от политики или людей, но и от ожиданий. От той версии себя, которая должна была улыбаться по команде и говорить с отточенным изяществом. Элия наклонилась вперед и достала последний сосуд, стоявший рядом с ванной: небольшую амфору с теплым маслом, слабо подкрашенным шафраном и миррой. Она налила несколько капель на ладони и, потерев их друг о друга, вдохнула аромат - землистый, смолистый, с оттенком чего-то древесного. Она вдавила его в кожу, вбирая в себя мягкость, которую подарила ванна. Масло оставляло на коже едва заметный блеск, отражая свет свечи, словно золотые листья. В конце концов она сложила руки на краю ванны и прислонилась к ним щекой. По воде пробежала легкая рябь, дыхание стало медленным и ровным. Она полностью успокоилась в этом состоянии, тело и разум были окутаны одной шелковистой неподвижностью. За окном зашелестели птицы - мягкое щебетание разносилось по утреннему прохладному воздуху. Но внутри мраморного святилища Элия оставалась нетронутой временем, окутанная ароматом, паром и одиночеством. Через некоторое время Элия вышла из своей личной ванны, ее движения были грациозными, обдуманными и тихими, как утренний свет. Пар прилип к ее коже, словно шелковая вуаль, и обвился вокруг нее, как любовник, не желающий отпускать. Капельки теплой воды медленно стекали по ее оливковой коже, ловя свет, льющийся из арочных окон солнечного зала. Комната была величественной, хотя и не излишне - королевские апартаменты, предоставленные Королеве Семи Королевств. Гладкий камень холодил ступни, когда она ступила на мозаичный пол: тонкий узор из солнц и копий расстилался под ней, словно личное созвездие. Она не торопилась, как всегда. Шелковое полотенце цвета песка пустыни было аккуратно сложено на соседнем стуле, вырезанном из темного тикового дерева. Элия подняла его с благоговением, порожденным рутиной и самоуважением. Она начала с рук, двигаясь медленными, отработанными кругами, точно высушивая каждую каплю. Ее длинные волосы, все еще тяжелые от воды, были выжаты и завернуты во второе полотенце, на котором были вышиты трехглавый дракон дома Таргариенов и пылающее солнце дома Мартеллов. Элия перешла в гардеробную - комнату со шкафами из полированного кедрового дерева, высокими зеркалами, оправленными в сусальное золото, и решетчатыми окнами, выходившими в южные сады Красного замка. Здесь ее ждал гардероб, собранный с помощью благородных дам, каждое платье было развешано с особой тщательностью: одни из Дорна, другие из Королевской Гавани, Волантиса и Браавоса - шелк и бархат, хлопок и мягкие ткани, такие, что казались на ощупь нежнее облака, каждое из них имело свою историю и свой сезон. Ее пальцы пробежались по ним, оценивая вес и переплетение каждой ткани. Сегодня ей хотелось силы, обернутой в элегантность. Ее внимание привлекло платье глубокого малинового цвета, расшитое золотой нитью: дорнийское по покрою, но вестеросское по длине, с длинными ниспадающими рукавами и глубоким вырезом, отделанным плетеным черным шелком. Она надевала его однажды на пир, где Рейгар провозгласил ее «огнем, который не сжигает, а согревает». Воспоминание заставило ее улыбнуться. Она выбрала платье. Затем последовали масла. На изящной полочке стояли маленькие стеклянные флаконы со всего Эссоса: мирра из Кварта, горький апельсин из Лиса и золотое сандаловое дерево из самого Дорна. Элия откупоривала их один за другим, наслаждаясь ароматами. Сегодня она выбрала масло апельсиновых цветов - знакомый и цветочный аромат, напомнивший ей о прогулках по водным садам Солнечного Копья в детстве. Она нанесла масло на ключицы, впадины запястий и за уши. Затем она выбрала духи: светлая розовая вода из садов Хайгардена и капля эссенции огненной лилии, редкой и острой, из самого Асшая. Это сочетание должно было тонко говорить о жаре и благодати, о солнце Дорна и огне дракона. Только полностью подготовившись, Элия села напротив зеркала. Ее служанки, которых она позвала после выбора платья, тихо ждали за ее спиной, готовые расчесать ей волосы, накрасить глаза и закрепить на шее серебряный кулон с драконом. Как только служанки закончили с прической и одеянием, Элия изящным кивком отпустила их. С тихим шелестом шелка она подошла к зеркалу и впилась темными глазами в свое отражение. Она позволила себе небольшую довольную улыбку. Она вздохнула, успокаивая свои мысли, затем со спокойной уверенностью пересекла комнату и открыла дверь в свои покои. Рядом с ней стоял сир Артур Дэйн, высокий и великолепный в своих бело-серебряных доспехах. Полированная сталь его нагрудника сверкала под лучами солнца, проникающими через окна коридора, а в центре гордо красовался знак дома Таргариенов - трехглавый дракон. Через одно плечо был перекинут белый плащ Королевской гвардии, безупречный и царственный. Его левая рука покоилась на рукояти Рассвета, легендарного меча Дома Дейнов, выкованного из сердца упавшей звезды и бледного, как молочное стекло. Другая рука непринужденно болталась на боку. Он поклонился с учтивой улыбкой. — Ваша светлость. Элия улыбнулась в ответ, тронутая искренней теплотой в его глазах. Из всех Королевских гвардейцев Артур и Джейме были единственными, к кому она испытывала настоящую привязанность. Артур, особенно Артур, казался ей старым другом, связанным не только клятвой Рейгару, но и многолетним знакомством. Их жизни всегда переплетались - и благодаря дружбе Рейгара с ним, и благодаря глубокой связи Элии с его сестрой, Эшарой. — Доброго вам утра, сир Артур, — мягко сказала она, проходя мимо него. — Надеюсь, рассвет встретил вас с миром. — В вашем присутствии солнце сияет ярче, моя королева, — ответил он с той же рыцарской грацией, которая когда-то заставляла половину придворных девиц падать в обморок. Без лишних слов он ступил за ее спину, словно безмолвная тень в белом и серебряном одеянии. В залах Красного замка бурлила жизнь. Слуги, как мыши, перемещались между альковами и коридорами, склонив головы и мягко ступая по мраморному полу. На стенах висели гобелены с изображением истории дома Таргариенов - сцены огня и крови, завоеваний и драконов, парящих над Черноводным заливом. Пока они шли к обеденному залу, мысли Элии вновь обратились к Эшаре. Их дружба началась еще в детстве, когда Мартеллы приезжали в Звездопад долгим знойным дорнийским летом. В мире, полном дворов, шепотов и фальшивых улыбок, Эшара была неизменной. Преданная, свирепая и бесконечно добрая. С годами их связь только крепла. Для Элии Ашара была не просто другом. Она была родственницей во всех смыслах. Наконец они добрались до столовой, и тяжелые дубовые двери распахнулись перед ней. Она остановилась, едва переступив порог, и удивленно вскинула брови. Эймон сидел один за длинным столом, перед ним стояла наполовину съеденная тарелка с фруктами и хлебом, а рядом лежал толстый фолиант. Его темные волосы, теперь более длинные и стянутые простым кожаным ремешком, освещались утренним светом. Он поднял голову, когда она вошла, и его глаза фиалковые встретились с ее спокойными, задумчивыми очами. Ее смутило не его присутствие. Эймон всегда вставал с рассветом - эта привычка, по его словам, появилась у него на Севере еще до того, как он вернулся ко двору. Ее насторожило то, во что он был одет. Исчезли черные северные шерстяные одежды, в которые он кутался, когда только приехал из Винтерфелла, - в них он казался призраком, восставшим из снегов. В последние недели они постепенно уступили место более южным нарядам: черные туники с пунцовой каймой и драконом Таргариена, тонко вышитым на воротнике и манжетах. Но сегодня черный цвет поблек до темно-серого, а алый полностью сменился золотым. Его одежда напоминала доспехи - строгие, приталенные, с металлическими нитями. На груди гордо красовался золотой трехглавый дракон, а золотой плащ драпировался на плечах, словно мантия была сшита из куска солнца. Единственным остатком его прежнего одеяния была длинная черная перчатка, которую он всегда носил на правой руке и которую, казалось, никогда не снимал, даже во сне. Элия моргнула, вспомнив, что Рейгар прошептал ей накануне вечером, когда они лежали, запутавшись в шелковых простынях. — Эймон будет исполнять обязанности Командующего Золотыми Плащами, пока не найдется подходящий человек на место предыдущего командира. Городской страже нужна дисциплина и кто-то, кого они будут уважать. Казалось, молодой принц смирился со своей ролью. — Моя королева. — Голос Эймона был спокойным, почтительным. Слова слетали с его языка с тщательной дикцией мальчика, выросшего при дворе, но закаленного одиночеством. Он не поднимал глаз от своей книги - переплетенного в кожу фолианта, потрепанного по краям от многолетнего использования. Его темно-каштановые волосы спадали на один глаз, закрывая взгляд, пока он листал страницы. Название книги все еще пугало ее. Элия наблюдала за ним из дверного проема с другого конца комнаты. Ветерок, шептавший в Твердыне Мейгора, доносил аромат лимонных цветов из садов внизу - запах, напоминавший ей о Солнечном Копье и детском лете в Дорне. Но ничто так не возвращало ее к настоящему, как этот голос, называющий ее «моя королева». Он говорил это каждый день с тех пор, как они воссоединились почти неделю назад. Да, титул принадлежал ей, но из его уст он пробуждал что-то более глубокое. Что-то невысказанное. Ее глаза снова переместились на него. Эймон Таргариен. Сын ее мужа, но не ее. Не по-настоящему. И все же... Она вспомнила, как впервые взяла его на руки много лет назад - спустя всего несколько лун после того, как закончилась война и Рейгар с триумфом вернулся в Королевскую Гавань, неся на себе тяжесть короны и последствия своего выбора. С ним были лорд Эддард Старк и новорожденный ребенок с бледной кожей и темно- фиолетовыми, призрачными глазами. Эймон. В Красном замке тогда было неспокойно. В воздухе витали слухи, полузажившие раны и тихое недовольство. О появлении мальчика не было объявлено во всеуслышание. Не звонили в колокола. Никаких придворных торжеств. Вместо этого Эймона поместили в тихую, тусклую детскую в дальнем крыле замка, подальше от Эйгона, подальше от двора. Его спрятали в тени, как будто он был чем-то постыдным. Она так и не узнала, кто приказал это сделать. Возможно, кто-то из мейстеров. Возможно, молчаливое соглашение между осторожными лордами или озлобленными придворными. Кто бы это ни был, они считали, что близость к Эйгону опасна - что этот младенец, сын Рейгара и Лианны Старк, однажды может стать угрозой для истинно - рождённого. Как будто только кровь делает ребенка изменником. Элия нашла его случайно. Это было глубокой ночью. Красный замок, при всем его великолепии, мог стать каменной тюрьмой, для тех кто его не знал. Сон не шел, и она бродила по освещенным факелами залам, пытаясь разобраться в своих мыслях. И тут она услышала тихие, ритмичные крики, заглушаемые толстыми дверями и расстоянием. Она последовала за звуком по извилистому коридору, по которому редко ходила, мимо запертой перегородки и неиспользуемого солярия, пока не нашла детскую. Эймон лежал, в слишком большой для него кроватке, его крошечные кулачки были сжаты, а лицо покраснело от горя и голода. Рядом не было ни кормилицы, ни прислуги - только он и холод. Она долго стояла в нерешительности. Он не принадлежал ей. Его мать, Лианна, была девушкой, которую она никогда не знала хорошо - только имя, призрак, расколовший королевство. И все же, когда Элия подошла ближе и взяла плачущего ребенка на руки, что-то изменилось. Он почти мгновенно затих, его маленькое тельце прижалось к ее груди, словно ему там было самое место. Его дыхание было теплым на ее коже, а глаза - эти фиалковые глаза - ненадолго открылись в поисках. Именно в этот момент, когда она медленно укачивала его в свете камина, она все поняла. Теперь у него не было матери. Ни места. Ни имени, которое бы принял мир. Только шепот - отравленный, жестокий шепот, который будет преследовать его всю жизнь. В Дорне бастардам давали имена, кров и достоинство. Они могли не наследовать замки, но все равно оставались родственниками. Членами семьи. Но это был не Дорн. Это была Королевская Гавань. Поэтому она держала его дольше, чем собиралась, перебирая пальцами его волосы. Она спела ему колыбельную из своего девичества на языке ройнаров. А когда он уснул в ее объятиях, она прошептала в тишине обещание: — Ты больше не останешься один в темноте. Пока я дышу. Рейгар держался от него на расстоянии. Вина ли это была или печаль, она не могла сказать. Она позаботилась о том, чтобы Эймон рос рядом с Эйгоном и Рейнис, как один из них - не отвергнутый. В любви Элии Мартелл не было полумер. С того момента, как она взяла младенца на руки, она поклялась, что он никогда не почувствует холода нежеланности. Ни тень скандала, ни шепот позора не достигнут его под ее крышей, при ее дворе. Со временем она стала любить его так же сильно, как детей из своего чрева. Легко было притворяться, еще легче - верить. Элия обнимала его, когда он плакал, выхаживала его при лихорадке, целовала его синяки, шептала ему на ухо истории о Дорне, когда он не мог заснуть. Но всегда в глубине ее сознания звучал шепот - жестокий, настойчивый голос, говоривший: «Он не твой». Неважно, что она его вырастила. Неважно, что он бежал в ее объятия. Но во всех отношениях он был ее. Он называл ее Муной, как Эйгон и Рейнис. Это слово слетало с его губ так же естественно, как дыхание, словно он всегда знал, что она его мать. И она позволила ему поверить в это - как она могла не позволить? Как она могла отнять у него единственную мать, которую он когда-либо знал? Правда пришла не как мягкое откровение, а как жестокий, сокрушительный удар. Ему было всего четыре года от роду, когда одна придворная дама, горькоголосая и наполовину пьяная от арборского золотого, выкрикнула в его адрес слово «бастард». Ребенок прибежал в ее покои в слезах, растерянный и испуганный, его маленькие ручки цеплялись за ее юбки. В ту ночь они с Рейгаром были вынуждены рассказать ему правду. Она помнила, как сморщилось его юное лицо, как он не верил своим ушам, когда отец сбивчиво рассказывал о Лианне Старк, о Башне Радости, о том, как он родился среди крови и роз. Он не понимал ни политики, ни войны, ни короны. Он знал только, что женщина, которая целовала его исцарапанные коленки и пела ему колыбельные, не была его настоящей матерью. В ту ночь в нем что-то сломалось. И в ней тоже что-то сломалось. После этого он стал смотреть на нее по-другому. Не с гневом, а с растерянностью, словно пытаясь примирить женщину, которую он обожал, с правдой, которую ему открыли. Иногда в тихие утренние часы она ловила на себе его пристальный взгляд, словно он пытался понять, что изменилось между ними. На какое-то время он отстранился от нее, да и от Эйгона тоже. Мальчики, которые когда-то были близки, как две головы одного дракона, почти не разговаривали. Пока однажды днем, спустя всего две луны после того, как правда стала известна, Эйгон не ворвался в покои Эймона с красным лицом и задыхаясь от бега. Прижав руку к груди, Элия стояла у двери и смотрела, как ее сын кричит со всей яростью: — Ты мой брат. Мне все равно, кем была твоя мать. Ты Эймон Таргариен, сын Рейгара, и если кто-нибудь еще раз назовет тебя бастардом, я выбью ему зубы! Ему было всего шесть. Ребенок. Но в тот момент он проявил больше чести, чем многие мужчины в три раза старше его. Это что-то разбередило в Эймоне. Не сразу, но постепенно. Смех вернулся, хотя и стал тише, чем прежде. Он снова улыбался, хотя улыбка не всегда была искренней. Он больше не называл ее Муной, словно боясь, что за это его могут отругать. А потом по приказу Рейгара его отправили на Север, ибо мальчик должен знать родину своей матери. И он отправился, закутанный в меха, в Винтерфелл. Восемь лет он провел среди Старков, учась у лорда Эддарда, у мейстеров - старому укладу. Он посылал воронов, когда мог, кратко и официально. "Надеюсь, Эйгон изучает свою историю. В своих снах я побеждал его в кавайсе". «Передай Рейнис, что я скучаю по ее песням». Он редко писал ей напрямую. Но когда он писал, письмо всегда было подписано одинаково: Эймон. А потом - за несколько лун до того, как он должен был вернуться, - Эймон исчез. За Стеной, преследуемый слухами об одичалых налетчиках и темных делах. Элия тогда плакала. Не как принцесса, не как королева, а как мать. Она считала его мертвым. А потом он вернулся. Не мальчиком, которого она помнила, а человеком льда и огня. Воин, который сплотил черных братьев, провел их через замерзшие пустоши, сражался с великанами и одичалыми, а вернулся со шрамом на лице и песнями, которые уже слагают в его честь. Элия повернулась к сиру Артуру, и тот кивнул, покидая комнату. Она медленно повернулась, и ее взгляд остановился на Эймоне. Свет утреннего солнца отбрасывал длинные тени на его лицо, пока он изучал лежащий перед ним раскрытый фолиант. Книга представляла собой толстый том в кожаном переплете, на корешке которого был вытиснена надпись на валирийском языке - "Легенды Первых Людей: Сказки Рассветной Эпохи" - собрание мифов и историй, уходящих корнями в глубины северных преданий. Элия пересекла комнату размеренным шагом. Ее шелка шуршали, переливаясь на свету золотыми нитями. Она не стала ждать, пока он поднимет глаза. Вместо этого она грациозно опустилась в кресло напротив него, сложив руки на коленях. — Ты разлюбил меня, — спросила она внезапно, ее голос был низким и ровным, — после того как мы рассказали тебе? Эймон замер. Его рука в перчатке, которая всегда была затянута в кожу, теперь двинулась на столе. Его глаза не поднимались от страниц, но тело застыло, словно пораженное. Он знал, что она имела в виду. Это воспоминание все еще жило в них обоих, как рана, которая так и не зарубцевалась до конца. День, когда они с Рейгаром рассказали ему об этом. Это был последний день, когда он называл ее муной. — Нет, — сказал он наконец, произнеся это слово мягко, почти благоговейно. Он поднял голову, и солнечный свет заиграл в фиолетовых глазах. — Я никогда не смогу разлюбить тебя. Элия нахмурила брови, ее губы слегка дрогнули. — Тогда почему ты отстранился? — Ее голос слегка надломился в конце. Она задавала себе этот вопрос бесчисленное количество раз за прошедшие годы - долгие годы после того, как он покинул Королевскую Гавань и поселился в Винтерфелле, где ветра были холодными, а люди еще холоднее, но где он каким-то образом был счастлив. Взгляд Эймона снова опустился. Между ними повисло молчание. — Потому что я не понимал, — наконец признался он. Его голос звенел от эмоций. — Я не был рожден от тебя. Я был... ребенком скандала, предательства, раны, вырезанной в вашем браке. Я знал, что говорили люди. Что отец предпочел мою мать тебе. И что я был следствием этого выбора. Он посмотрел на нее, и она увидела, что за лицом мужчины все еще мелькает тот мальчик, которым он был. — И все же, — продолжил он, — ты любила меня. Ты обнимала меня, когда я болел. Ты пела мне, когда я не мог уснуть. Ты научила меня молиться Семерым. Я не знал, что делать с этой любовью. Она сбивала меня с толку. Она... пугала меня, хотя и не так, как ты думаешь. У Элии перехватило дыхание. Она прижала руку ко рту. — На Севере я многое узнал о своей матери и полюбил ее, — сказал Эймон тихим голосом. — Я люблю Старков. Дядя Нед был суров, но добр. Тетя Кейтилин была терпеливой и сострадательной. Робб был мне как брат, Санса, Бран и Рикон тоже. Арья... Она всегда была маленькой тенью и следовала за мной, как волчонок. — Он слабо улыбнулся при этом воспоминании, но взгляд его был задумчив. — Я люблю их. Он сделал паузу, а когда заговорил снова, его голос дрожал. — Но каждый раз, когда я думал о тебе, в моей груди образовывалась пустота. Как будто я предал тебя, просто будучи счастливым там. Я не знал, как удержать в сердце обе чувства. Из-за этого я ощущал себя... разбитым. Тихий приглушенный всхлип вырвался у Элии прежде, чем она успела его остановить. Она закрыла лицо, и ее плечи затряслись. Многолетняя сила, придворное самообладание, сдерживаемый дорнийский огонь - все это треснуло и рассыпалось в едином порыве. Элия застыла в кресле, в сердце бушевала буря эмоций, дыхание перехватывало в горле. Слова, сказанные Эймоном словно эхо отдавались в ее сознании, каждый слог задерживался, как горький привкус, от которого она никак не могла избавиться. Его слова прорезали многолетнюю дистанцию, которую они держали между собой, пространство, которое он поставил между ними после того, как она и Рейгар рассказали ему правду - правду, которая разрушила все. Глаза Эймона смотрели на нее, мягкие и наполненные эмоциями. Она всегда знала его как мальчика с яростной решимостью, мальчика, который горел гордостью Таргариенов и весом своего имени. Но сейчас, глядя на него, она видела человека, который не знает покоя. — Я не знал, как все это уладить, — продолжал Эймон, его голос был низким, как будто он говорил не с ней, а с самим собой. — Как я мог любить ее и одновременно любить тебя? Как я мог любить мать, которая умерла ради меня, когда женщина, которая вырастила меня... женщина, которая шептала мое имя в темноте, была той, от которой отвернулся мой отец? С губ Элии сорвался тихий всхлип, который она не смогла остановить. Она прижала пальцы ко рту, и плотина, которую она старательно возводила вокруг своих эмоций, в одно мгновение разрушилась. Поток горя, тоски, боли, похоронивший себя глубоко в ее душе, хлынул наружу, непрошеный, но неостановимый. Ее плечи задрожали, и она почувствовала, как груз прожитых лет давит ей на грудь, удушая. Она так долго была сильной. Сильной для своих детей, сильной для двора, сильной для собственного сердца, которое она спрятала подальше, чтобы оно не разбилось снова. Но слова Эймона, его признание, его неприкрытая честность... они разорвали все. Стул Эймона мягко заскрипел по полу, когда он поднялся на ноги, его движения были почти механическими. Не говоря ни слова, он преодолел расстояние между ними и опустился перед ней на колени. Его руки были теплыми, когда они легли на ее дрожащие плечи, успокаивая ее. — Элия, — прошептал он, его голос был едва слышен. Из ее горла вырвался тихий всхлип, и она позволила ему заключить себя в объятия, прижавшись лицом к мягкому бархату его воротника. Его запах был подобен северному ветру - слабый след сосны и снега. Его руки, так похожие на руки Рейгара, хотя и более мягкие, гладили ее волосы так, как она делала это, когда он был мал и напуган. — Прости меня, — прошептал Эймон в ее волосы хриплым голосом. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. Элия покачала головой, прижимаясь к его груди, и рыдания сотрясали ее тело. Они долго стояли так, обнявшись, окруженные тишиной, лишь шепот ветра доносил аромат роз из садов внизу. На огромных каменных стенах Твердыни Мейгора царил полумрак. Она прижалась к нему, словно он мог исчезнуть, если она отпустит его. В конце концов ее дрожь унялась, и буря эмоций, охватившая ее, сменилась тихой печалью. Эймон медленно отстранился, его пальцы все еще были переплетены с ее пальцами. Он опустился в кресло с высокой спинкой рядом с ней, но его рука так и не отпустила ее. Солнечный свет падал лучами на комнату, освещая его лицо. Тогда она увидела его - по-настоящему увидела - впервые с тех пор, как он вернулся с Севера. Его глаза, когда-то такие настороженные, теперь мерцали глубиной чувств, которые едва не сломили ее. В его фиолетовом взгляде мерцало что-то непривычное, но одновременно до боли знакомое, настолько, что у нее перехватило дыхание. — Я люблю тебя, муна, — внезапно произнес он, и валирийское слово сорвалось с его губ. Сердце Элии замерло. Он на мгновение отвел взгляд, его челюсть сжалась, как будто слова были слишком тяжелы для него. — Я люблю свою родную мать, — тихо продолжил он, словно стыдясь произносить ее имя. — Лианна... она дала мне жизнь. Я никогда не знал ее, но то, чему я научился у своих северных сородичей... это сделало ее реальной для меня. Они заставили меня почувствовать ее. Мне казалось... что на каком-то уровне я познал ее. Элия ничего не сказала, боясь, что малейший звук может разбить его вдребезги или заставить отступить за ледяную маску северянина, которую он носил с момента возвращения. — Но это не значит, что я не люблю тебя, — сказал он, уже более твердо и уверено. — Я просто... Я не знал, что делать. Я был мальчишкой, когда вы рассказали мне правду. Мальчиком, который вдруг обнаружил, что женщина, которую он называл матерью, не была той, кто родила его. — Он покачал головой, выражение его лица стало болезненным. — В Винтерфелле мне рассказывали истории, показывали ее вещи, даже назвали меня Старком наедине… Я думал, что мне придется выбирать. Я думал, что любить ее - значит отпустить тебя. Его рука крепко сжалась в ее, теплая и мозолистая от северных зим и владения мечом. — Я ошибался. И в этом смятении я не заметил, как причинил тебе боль. Я не хотел причинять тебе боль. Клянусь богами, пожалуйста, прости меня. Элия быстро моргнула, ее горло сжалось. Слова, которые она жаждала услышать столько ночей - тех холодных ночей, когда он проходил мимо нее по коридорам, как чужой, когда он сидел при дворе с нечитаемым выражением лица. Ее слезы полились, будто дождь, нарушивший долгую летнюю засуху. И в этот момент она увидела его - не холодного, стоического принца, вернувшегося с Севера в черном и сером, а мальчика, который когда-то цеплялся за ее юбки, чтобы спрятаться от незнакомых ему лордов, который плакал в ее объятиях, когда ободрал колено, гоняясь за Рейнис по залам Красного замка. Этот мальчик все еще был там, погребенный под северной суровостью. Дрожащими пальцами она обхватила его щеку и провела большим пальцем под глазом. — О, мой милый мальчик, — прошептала она. — Тебя не за что прощать. Этот момент между ними не был лекарством, способным исцелить годы молчания, боль и все то, что осталось невысказанным. Нет, только время могло залечить старые раны. Но все же это было что-то. Первый шаг. Задержанный и наконец отпущенный вздох. И для Элии этого было достаточно. Это заставило ее улыбнуться. Они сидели рядом друг с другом в залитой солнцем столовой Красного замка. Морской бриз проникал в окна, шевеля тонкие шелковые занавески, словно призраки воспоминаний. Ее руки, все еще стройные, но израненные тяжестью жизни, познавшей и тяжесть короны, и горе, крепко обхватывали его руки. Она держалась так, словно боялась, что если отпустит его, то он снова исчезнет. Эймон улыбнулся. Сначала она была нерешительной, неуверенной, как у ребенка, который еще учится выражать свои эмоции используя мимику. Затем, медленно, она расцвела, превратившись в нечто истинное. Подлинное. Она коснулась его фиалковых глаз и смягчила морщины, которые горе и долг прочертили на его лице. На какое-то мимолетное мгновение Элия увидела не героя Севера, а мальчика, которого когда-то держала на своих рука, мальчика, который гонялся за бабочками под апельсиновыми деревьями и задавал вопросы о драконах с яркими любопытными глазами. Это воспоминание поразило ее, как лезвие, обтянутое шелком, - сладкое и болезненное. Сердце затрепетало в груди, одновременно легкое и тяжелое. Стол рядом с ними, длинный и низкий, был завален остатками остывшего завтрака. Тарелки с дорнийскими апельсинами, хлебом, мягким козьим сыром и полосками приправленной специями баранины, их ароматы улетучились. Толстая книга с печатью Цитадели лежала рядом с тарелкой Эймона, наполовину прикрытая льняной салфеткой. Когда она пришла, он читал, затерявшись в историях и легендах, но с тех пор, как она вошла, он не притронулся ни к одной странице. Его еда осталась нетронутой. Какие бы слова он ни искал в чернилах и пергаменте, теперь они меркли перед человеком, сидящим напротив него. Внезапно тяжелые дубовые двери обеденного зала со скрипом распахнулись, взоры Элии и Эймона обратились на вошедшую фигуру. Это был Эйгон. На нем была тонко сшитая черная туника, расшитая пунцовыми нитями, тускло поблескивающими в свете люстр. Трехглавый дракон дома Таргариенов, вытканный серебром и красным, гордо возвышался под его сердцем. Ткань выглядела свежевыстиранной, нетронутой, словно он прибыл прямо с аудиенции при дворе или заседания Малого совета. Если Эйгон и заметил нежный момент, произошедший между его матерью и младшим братом, то ничего не сказал. Но уголки его рта слегка приподнялись, в фиалковых глазах загорелось понимание. — Золотой цвет тебе идет, брат, — сказал Эйгон, пересекая комнату. Он взял зеленое яблоко из серебряной чаши в центре стола и плавно опустился в кресло напротив них. — И, слава богам, приятно хоть раз увидеть тебя в чем-то, кроме черного. Я уже начал думать, что ты принес клятву Ночному Дозору. Эймон, одетый в золотисто-серые одежды Городской стражи, слабо улыбнулся, хотя в его глазах читалась усталость. Элия, сидевшая рядом с ним, откинулась назад, высвобождая его руку, но ее улыбка оставалась теплой, а взгляд задерживался на втором сыне с материнской гордостью. — Ты должен был командовать Дозором, — сказал Эймон, его голос был спокоен, но в нем звучала убежденность. — Ведь тебе первому предложили эту должность. Это замечание вызвало удивленный взгляд Элии, но она ничего не сказала, лишь тихо наблюдала за общением между сыновьями. Эйгон задумчиво откусил от яблока, медленно и сосредоточенно жуя. Когда он заговорил, его тон был легким, но не легкомысленным. — Это предложение мне польстило, — сказал он, слегка откинувшись в кресле. — Но мой опыт больше связан с дипломатией и государственным управлением, чем с уборкой городских улиц или общением с ворами и наемниками. Ты, Эймон, командовал людьми на Севере. Ты видел битвы и удерживал Стену с гораздо меньшими ресурсами. Городской страже нужен человек, способный вызывать уважение и страх. Он перевел взгляд на брата, и легкая улыбка не сходила с его лица. — Расскажи мне, как прошел твой первый день в качестве Командующего Городской стражей? Челюсть Эймона едва заметно сжалась. — В Страже царит беспорядок, — сказал он после паузы. — Она прогнила изнутри. Золото поступает в казну Стражи - лорд Тайвин следит за этим, - но вместе с ним приходит коррупция. Предыдущий командующий был ставленником Ланнистеров, и большинство его офицеров по-прежнему таковы. Они разжирели на взятках, их лояльность покупается и продается, как рыночный товар. Все хуже, чем я ожидал. Улыбка Элии померкла, ее брови сошлись в озабоченности. — Я уже уволил половину капитанов, — продолжал Эймон. — За остальными я внимательно наблюдаю. Пока не будет назначен постоянный командир, я буду делать все, что должен, чтобы очистить Стражу, — сказал он. — Городская стража должна служить городу и короне, а не интересам одного лорда, какими бы глубокими ни были его карманы. В его голосе звучала сталь, тихий огонь, который напомнил Элии Рейгара настолько сильно, что у нее защемило сердце. Взгляд Эйгона слегка заострился, и на мгновение он стал меньше похож на глаза юного принца и больше на взгляд наследника, которого готовил его отец. Элия потянулась за своим кубком, ее рука была тверда, несмотря на напряжение, нарастающее в комнате. — Ваш отец гордился бы вами обоими, — тихо сказала она. — Он всегда считал, что королевство будет в безопасности, если его сыновья будут работать вместе. Эйгон и Эймон смотрели на нее с мягкой симпатией. — Ты будешь участвовать в турнире, Эйгон? — мягко спросила она, убирая локон со лба. — Я слышала, что твой брат не находит радости в подобных празднествах, — добавила она с игривой ноткой в голосе. Эймон бросил на нее сухой взгляд, но быстро расплылся в улыбке. — Только потому, что меня не интересуют нарядные павлины, бьющиеся на копьях ради благосклонности дамы, — сказал он с легкой усмешкой. — Но я, возможно, приму участие... хотя бы для того, чтобы увидеть, как ты держишься в седле, брат. Эйгон откинулся в мягком кресле, и солнечный свет заиграл в его серебристо-золотых волосах. — Я намерен не просто принять участие, - сказал он с лукавой улыбкой. —Идея короновать благородную леди как королеву любви и красоты - звучит заманачиво. Его взгляд задумчиво блуждал по комнате. — Возможно, кузину Арианну, — размышлял он вслух. — С каждым днем она становится все более сияющей. А может, леди Маргери Тирелл. Она выглядит словно воплощение весны, и, возможно, лорду Тиреллу будет приятно увидеть, как его дочь коронует принц королевства. Эймон поднял бровь. — Ты рискуешь быть сбитым с лошади, ради того, чтобы угодить Простору? — спросил он с ухмылкой. Эйгон усмехнулся. — Если я и паду, то сделаю это со всей элегантностью, присущей принцу. — Ты сделаешь это неуклюже и лицом в грязь, — поддразнил Эймон. — Я видел, как ездит верхом сир Гарлан Тирелл. А принцу Оберину, может, и за сорок, но Красный Змей с возрастом мастерства не растерял. Эйгон закатил глаза и, наклонившись вперед, бросил яблочный огрызок в деревянную миску. — Я все еще лучший наездник, чем ты, брат, — заявил он. Эймон рассмеялся, звук был теплым и звонким. — О, я не отрицаю этого, Эгг. Их смех звучал в комнате, и Элия улыбалась, глядя на него. Ее сыновья - такие разные, но связанные кровью. Она потянулась за кубком. — Я лишь молюсь о том, чтобы вы не пострадали там, — сказала она с легкой, но отчетливой материнской тревогой. — Мне не хочется смотреть за тем, как мейстеры будут вправлять вам кости. Некоторое время они сидели в тишине, которая говорила громче слов - мягкая, общая и безмятежная. Это было не молчание дискомфорта, а скорее понимание, когда давно разделенные родственники вновь начинают чувствовать себя единым целым. Солнечный свет струился сквозь арочные окна солнечного зала Красного замка, золотя длинный дубовый стол и рассыпая узоры на каменный пол. Пылинки лениво танцевали в солнечных лучах. Снаружи колокола города отбивали час, а из нижних дворов доносились звуки далекого смеха и приготовлений. В столице царила суматоха - Королевская Гавань готовилась к празднику. Эймон медленно поднялся со своего места. В его движениях чувствовалась серьезность. — Мне пора идти, — тихо сказал он, его голос огрубел от северных ветров и долгих лет, проведенных вдали от тепла королевских залов. — Осталось еще несколько последних проверок в городе, прежде чем начнется турнир. Он коротко кивнул Эйгону, сидевшему напротив него, и тот ответил мягкой улыбкой. — Конечно, брат, — сказал Эйгон, удобно расположившись в резном кресле из кедрового дерева и бархата, солнце заиграло на пунцовых нитях его дублета. — Ты только обжился здесь, вернувшись в наш замок. Постарайся не потерять себя в долге. Взгляд Эймона смягчился, и он повернулся к Элии. Он подошел к ней вплотную и взял ее за руку. Элия охотно позволила ему это сделать, ее темные глаза смотрели на него с чем-то средним между материнской любовью и благоговением. Он поднес ее руку к губам и поцеловал пальцы. — Муна, — прошептал он, и сердце Элии дрогнуло. Ее губы изогнулись в улыбке, мягкой и тоскливой. — Мой милый мальчик, — прошептала она, ее голос был полон эмоций, но она держалась уверенно. Ее глаза мерцали, отражая солнечный свет и что-то более глубокое. Бросив последний взгляд на них двоих, Эймон повернулся к тяжелым дубовым дверям. Не успел он дойти до них, как послышался тихий топот шагов. Из тени вышел белый, как снег, и бесшумный волк. Призрак шел рядом с ним, всегда молчаливый страж, с глазами, как горящие угли, устремленными на мир впереди. Двери закрылись за ними с глухим стуком, оставив Эйгона и Элию в тишине. Через мгновение Эйгон заговорил, его голос был легче, чем прежде. — Он постепенно раскрывается, — сказал он скорее себе, чем ей. — Ты видишь это по его глазам. Как будто... то, что он снова среди нас, среди семьи, растапливает возведенные им ледяные стены. Элия улыбнулась, ее пальцы все еще покалывало от тепла прикосновений Эймона. — Может, Север и вырастил его, но в его жилах течет огонь. Ему просто нужно было вспомнить. Внезапно огромные дубовые двери в столовую распахнулись с тихим скрипом, тяжелые железные петли тихонько застонали. Вошел сир Артур. — Ваша светлость, — сказал он, почтительно склонив голову перед Элией. Его фиалковые глаза ненадолго переметнулись к Эйгону, затем обратно к ней. — Нам пора отправляться. Элия спокойно кивнула. Она медленно поднялась с кресла, и мягкий шелест дорнийского шелка последовал за ее движениями. Ее темные глаза нашли Эйгона. — Мне тоже пора, — сказал он, в его голосе слышалось юношеское волнение. — Нужно надеть доспехи и подготовить оруженосца. — Он улыбнулся ей мальчишеской ухмылкой, а затем целеустремленно зашагал прочь. Элия смотрела, как он исчезает за углом, а затем повернулась к Артуру. Молча кивнув, они вместе вышли из обеденного зала. Этим утром в Красном замке было необычайно тихо: шумные коридоры королевской обители опустели, так как почти все отправились на турнир за городские стены. Шаги Элии мягким эхом отдавались от полированного каменного пола, когда они с сиром Артуром проходили под высокими потолками и по длинным галереям, увешанным гобеленами с изображениями завоеваний Таргариенов. Солнечный свет проникал сквозь витражные окна, окрашивая коридоры в разные цвета. Прохладный ветерок проникал через открытые окна, доносился далекий гул толпы, уже собравшейся за воротами. В воздухе витал слабый аромат теплого хлеба, вина со специями и конского пота, намекая на предстоящий пир и зрелище. Когда они добрались до главных ворот, Артур вышел вперед и кивнул стражникам, которые открыли огромные двери, ведущие на дорогу, спускающуюся к месту проведения турнира. Снаружи воздух был свеж и наполнен энергией праздника. Они спустились с холма, окруженные великолепием мирного города. Дети смеялись и бегали по дороге, размахивая драконьими знаменами. Дворяне проезжали на лошадях и в золоченых каретах, их свиты были одеты в цвета своих домов. Звуки лютен, барабанов и голоса глашатаев наполняли воздух. Территория, на которой проходили состязания, была огромной и простиралась, как поле, наполненное знаменами и шелком. Павильоны с штандартами всех великих домов развевались на ветру. Под полосатыми тентами смешались лорды и дамы, а рыцари в начищенных доспехах готовили своих коней и проверяли копья. В воздухе витал аромат промасленной кожи, лошадей и жареного мяса. И тут Элия увидела его. Рейгар стоял у основания королевского помоста и тихо разговаривал с сиром Герольдом Хайтауэром. На нем была черная туника с красными полосами. С его плеч свисал черный как ночь плащ с вышитым трехглавым драконом. Корона из рубинов и черного железа легко сидела на его серебряных волосах, отбрасывая свет, словно пламя. Когда его глаза нашли ее, мир словно замедлился. Он улыбнулся - мягко и по-настоящему. Не вежливая маска короля, а улыбка, которую он приберег только для нее. Элия спустилась по последним ступеням, и Рейегар встретил ее с тихим благоговением. Не говоря ни слова, он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб. Его рука в перчатке нежно взяла ее руку. — Ты выглядишь сияющей, — прошептал он тихо, так, чтобы услышала только она. — Ты и сам выглядишь неплохо, — ответила она, в ее голосе звучала нежность. Рука об руку они повернулись и поднялись по деревянным ступеням к королевской ложе, их шелковые одеяния развеивались за ними в море черного, красного и золотых цветов. Королевский глашатай, стоявший на возвышении рядом с галереей, вышел вперед и повысил голос, его тон был четким и торжественным. — Дорогу Его Светлости, Королю Рейгару из Дома Таргариенов, Первому Своего Имени, Королю Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Владыке Семи Королевств и Защитнику Державы, и Ее Светлости, Королеве Элии из Дома Таргариенов, крови Нимерии и песков Дорна. Толпа разразилась радостными криками, когда королевская чета заняла свое место под богато украшенным навесом с видом на поле для поединков. Зазвучали трубы. Знамена развевались на ветру. Далеко внизу рыцари подстегивали коней, а оруженосцы наперегонки готовили своих господ к предстоящим поединкам. Король и королева подняли руки и помахали толпе, а королевство наблюдало за происходящим затаив дыхание.