Песня Продолжает Звучать | The Song Reigns On

Башни Красного замка возвышались, словно копья из багрового камня, они купались в мягком золоте раннего полуденного солнца. Свет разливался по древним стенам, позолотив измученные непогодой бойницы и танцуя ленивой рябью на полированных куполах. При всем своем грозном величии крепость казалась более мягкой в солнечном свете, не столько крепостью силы, сколько памятником течению времени. Далеко внизу море с ревом билось о скалы под Холмом Эйгона, и его шумные волны с гребнями разбивались о зубчатые камни. Соленый ветерок взметнулся вверх, перекатываясь по красной плитке и проникая на открытые балконы королевских покоев. Он приносил с собой запах рассола и далеких специй из гавани, где паруса хлопали, как крылья морских птиц, а мачты торговых судов раскачивались в ритм приливу. Из города доносился приглушенный гул жизни: торговцы в тенистых переулках Блошиного дна, стук молотков на Стальной улице, пронзительный смех детей, гоняющих собак по пыльным площадям. Королевская Гавань жила и дышала в постоянном хоре, и даже толстые каменные стены Красного замка не могли заглушить его песню. Рейнис сидела на одном из самых высоких балконов, ее силуэт был очерчен солнечным светом, и она была живой статуей дорнийской грации. Ее платье - струящаяся одежда из темно-фиолетового шелка, прошитая серебряными нитями, - переливалось в лучах солнца. Оно облегало ее фигуру, как вода, при каждом движении ловя свет едва заметными волнами. Ее длинные темно-каштановые волосы были откинуты назад ветром, и свободные пряди мерцали на ее коже, словно языки пламени. На короткий, редкий миг воцарился покой - как в королевстве, так и в ее сердце. Тепло солнца целовало ее обнаженные плечи, а ветер шептал секреты, которые могла услышать только она. Она закрыла глаза и слегка наклонила голову, наслаждаясь покоем. Здесь, над всем этим, она могла притвориться, что груз наследия не лежит на ее плечах. Но иллюзия длилась недолго. — Интересно, из-за чего весь этот переполох? — раздался легкий, как летний ветерок, голос с нотками мелодичного любопытства. Он мог принадлежать только Мирцелле Талли. Рейнис оторвалась от своей тихой задумчивости под резной каменной аркой. Ее темные глаза нашли глаза Мирцеллы, и на мгновение шум отдаленных копыт, возвышенные голоса и лязг доспехов стихли. — В Королевской Гавани никогда не бывает тихо, — сказала Арианна, поднося бокал к губам. — Но в последнее время здесь громче, чем обычно. Когда ее братья и родственники были заняты - а они часто были заняты, обязанности и ожидания давили сильнее, - Рейнис обращалась к тем, чья компания давала силу иного рода. Не сила мечей и корон, а тихая стойкость, которую можно найти в остроумии, общих взглядах и незаметном смехе. Эйгона снова вызвали в зал Малого совета. Советы их отца становились все более частыми и все более тайными. Лорды и знамена прибывали в город, как стервятники на поле боя. Старков, конечно, ждали, но прибытие Джона Аррена вызвало немало вопросов. А теперь слухи о том, что лорд Станнис Баратеон направляется к столице, бродили на улицах, словно приближающаяся буря. Рейнис уловила пару шепотков во время своих прогулок в саду, но ничего серьезного. Эймон, всегда послушный, снова отправился в город. Его патрули с Золотыми плащами становились все более частыми и агрессивными. После смерти Верховного септона, образовался вакуум власти, и над ним начали кружить стервятники разных мастей. Септоны, септы и самопровозглашенные пророки хлынули в город, каждый проповедуя свою версию воли Семерых. Великая септа Бейлора превратилась в гудящий улей, где каждый преисполнился амбициями. Рейнис видела, как это тяготит ее брата. Бесконечные часы, проведенные на улицах, тихие разговоры с капитанами городской стражи, которые, как он думал, она не подслушивала, и новые схемы движения Золотых плащей - скорее солдаты, готовящиеся к осаде, чем стражи порядка. Она окинула взглядом всех присутствующих на балконе. Позднее полуденное солнце заливало двор золотым светом, отражаясь от полированных камней и сверкая на богатых тканях, в которые были одеты собравшиеся. Смех разносился по двору, смешиваясь с легким шелестом шелка и журчанием далеких фонтанов. Рейнис чуть сдвинулась с места, положив руку на холодный камень балюстрады, и посмотрела налево. Недалеко от нее сидела Мирцелла, изящная и спокойная, с прямой спиной и аккуратно сложенными на коленях руками. Платье девушки было поразительного зеленого оттенка - яркого, почти светящегося в лучах солнца, - и поразительно четко подчеркивало глубокий изумрудный оттенок ее глаз. Несомненно, это был обдуманный выбор. Мирцелла знала, как одеваться, чтобы дополнить свои черты, как это всегда делала ее мать. Красоту Мирцеллы нельзя было отрицать. Ее красота была из тех, что требуют комментариев, притягивают взгляды и тихий шепот. Утонченные черты лица, мягкие золотистые локоны, царственная осанка, которую она держала, не прилагая излишних усилий. Рейнис могла признать это без горечи. По правде говоря, именно этого люди и ожидали от дочери леди Серсеи - видения грации золотой львицы, вылепленной из гордости и фарфора. Однако Рейнис видела больше. Она видела несоответствие. Если бы она не знала, то решила бы, что Мирцелла - чистокровная дочь дома Ланнистеров: каждая черта ее лица повторяла лицо матери, и в ней не было и намека на наследие отца. Ни в челюсти, ни в цвете кожи, ни в цвете глаз не было и следа крови лорда Эдмура. В ней не было ни рыжих волос Талли, ни яркой голубизны их глаз. Если поставить ее рядом с младшими братьями, сходство будет просто поразительным - как будто все трое были отлиты из одной формы, не тронутой кровью Лордов Трезубца. Любопытно, подумала Рейнис, как кровные линии играют в свои тихие игры между поколениями. В ней самой текла кровь Таргариенов и Мартеллов, и, хотя она переняла черты матери, ее фиалковые глаза не оставляли сомнений в ее валирийском происхождении. А вот Мирцелла - Талли по рождению, но с таким сильным наследием Ланнистеров, словно кровь Речных земель была утоплена в львином огне. Даже Старки, женившиеся на представительницах рода Талли, не демонстрировали столь разительного неравенства. Большинство детей Кейтилин больше походили на нее, чем на своего отца, лорда Эддарда, но его черты легко замечались в его детях, особенно в Арье. Но с Мирцеллой и ее братьями все было иначе. Рядом с Мирцеллой сидела Санса Старк, и контраст между этими двумя девушками забавлял Рейнис Таргариен. Мирцелла, с ее мягкими золотистыми локонами и круглым приятным лицом, не имела ни одной характерной черты Дома Талли. Санса же, напротив, выглядела так, словно вышла прямо из рек и зеленых полей Речных земель. Каждый ее дюйм нес на себе печать Дома Талли. Ее волосы были ярко-рыжими, не медными или каштановыми, а такими яркими, что казалось, они мерцают огнем в освещенном факелами зале. Глаза у нее были ясные, северно-голубые, широко расставленные и обрамленные густыми ресницами. В ее красоте была неподвижность, не та легкая, отполированная, которую культивируют южные девушки, а грубая и естественная грация, не имеющая формы, но от этого не менее поразительная. Ее платье было скромным по придворным меркам - насыщенного синего цвета, прошитое серебряной нитью, которая тонко переливалась в свете свечей. Оно было сшито по северной моде: длинные рукава доходили почти до костяшек пальцев, а высокий воротник подчеркивал линию челюсти. На шее не было ни драгоценных камней, ни колец на пальцах, никаких украшений, кроме тонкой вышивки по подолу - скорее всего, она сделала ее сама. Поначалу Рейнис это показалось странным. Каждая высокородная девушка при дворе носила какое-нибудь украшение: брошь, перстень, изящную цепочку или диадему. Но только не Санса Старк. За неделю, прошедшую с момента прибытия Сансы ко двору, Рейнис успела тихонько полюбить ее. Она знала Мирцеллу несколько лет - яркую, жизнерадостную, и ей было легко понравиться, но Санса заинтриговала ее совсем по-другому. В ней было что-то нежное и мечтательное, как будто ее мысли часто были где-то в другом месте, гуляя среди стен замка далеко на севере или затерявшись на страницах рыцарских сказок. Она была застенчива, настолько, что это казалось почти болезненым, и каждый раз, когда она обращалась к Рейнис, это происходило со взволнованной формальностью, граничащей с почтением. Потребовалось несколько дней, чтобы убедить девушку Старк называть ее «Рейнис», а не «Ваша Милость». Даже сейчас голос Сансы слегка колебался каждый раз, когда она произносила ее имя, словно боясь, что она может обидеться. Рейнис пыталась объяснить - мягко, но твердо, - что они родственники через Эймона. Но почтение Сансы было глубоким. Оно было вбито в ее кости так же крепко, как швы на платье. Она сидела с прямой спиной, аккуратно сложив руки на коленях и поджав под себя ноги. Ее осанка не была жесткой, но и не была полностью расслабленной. Она производила впечатление девушки, постоянно находящейся в напряжении, старающейся не оступиться, не заговорить слишком громко или сказать что-то не то. Временами она словно ждала чего-то - момента, когда все это можно будет отбросить и расслабиться окончательно. По другую сторону от Сансы сидела Маргери, как всегда, изящная и очаровательная в мерцающем свете. Рейнис наблюдала за ней с тихой напряженностью, вникая в каждую деталь представления молодой женщины. Маргери была облачена в платье глубокого лесного зеленого цвета - более темного, чем яркий зеленый, который предпочитала Мирцелла, - шелковая ткань которого была расшита золотыми розами, переливающимися на солнце, словно капли росы. Покрой был продуманным, облегающим ее фигуру с искусной точностью, призванной притягивать взгляд. Эта одежда выглядела не просто красиво, но и вызывало какой-то особый эффект. И этот эффект, с горечью отметила Рейнис, не остался незамеченным ее братом. Маргери рассмеялась над словами Арианны, звук был мягким и музыкальным, а глаза искрились весельем. Ее рука, нежная и уверенная, держала кубок со знаменитым сладким вином Простора. Рейнис хорошо знала это вино - сладкое, ароматное, обманчиво легкое. Впервые она попробовала его на ужине, устроенном Тиреллами. Воспоминания были достаточно приятными, но она обнаружила, что предпочитает дорнийское красное: более смелое, темное, пряное. Маргери не была обычной. Она была умна, красива и обходительна - возможно, слишком обходительна. Ею легко было очароваться, услышав лишь один ее мягкий голос, увидев обворожительную улыбку. Но под этой прекрасной розой скрывалось что-то тернистое, что-то ненастоящее. Рейнис могла видеть это, даже если другие предпочитали не замечать. Никто не мог отрицать, что девочка была хорошо обучена искусству придворных игр. Некоторые шептались, что знаменитая Королева Шипов, сама Оленна Тирелл, начала обучать свою внучку с колыбели. Рейнис так и не удалось найти конкретных доказательств пройденного обучения, но признаки были налицо. Маргери передвигалась по двору, как лебедь по тихой воде - элегантно, безмятежно, но никогда не замирала надолго. Каждый ее комплимент был рассчитан, каждый жест, каждое слово - целенаправленно. И ни для кого не было секретом, чего желали Тиреллы. Их амбиции никогда не были скрытыми. Мейс Тирелл, как и подобает грубому болвану, носил свои амбиции как второй плащ: кровно связать свой дом с Железным троном, чтобы в жилах будущего Короля текла кровь Тиреллов. Простор уже был могущественен - второй после Ланнистеров по богатству, первый по количеству полей, дом имеющий множество знаменосцев и на территории которого жило множество трудоспособных мужчин. Брачный союз с домом Таргариенов сделал бы их почти неприкасаемыми. С политической точки зрения, союз имел смысл. Стратегически он был идеален. И все же Рейнис не могла заставить себя смириться с этой мыслью. Она не знала почему, не совсем. Маргери не причиняла ей никакого вреда. Не было ни явного соперничества, ни шепота, на который можно было бы обидеться. Но что-то в ее присутствии тревожило Рейнис, что-то заставляло ее сжимать зубы, чему она не могла дать названия. Возможно, дело было в том, что Маргери была слишком идеальной. Возможно, дело было в том, что ее брат - молодой, идеалистичный и жаждущий править - видел лишь красивую улыбающуюся девушку. Она потягивала вино - дорнийское красное, темное, как гранат, и острое. Оно придавало ей силы, напоминало о доме, о сухих ветрах и упрямой гордости Дорна. А потом появилась Арианна. Из всех женщин, собравшихся здесь в тот день, она выделялась не только внешним видом, хотя в ней безошибочно угадывались черты дома Мартелл, но и по манере держаться, по уверенности в каждом движении, по жару Дорна, который всегда был с ней, как духи. Ее присутствие было таким же дерзким, как полуденное солнце над Солнечным Копьем, его невозможно игнорировать и опасно долго смотреть на него. Время, проведенное в столице, только укрепило ее. В то время как большинство гостей из южных районов Вестероса увядали под густой сырой прохладой Королевской Гавани, Арианна, казалось, процветала в ней. Она передвигалась по Красному замку, как рожденная для этого женщина, вступая в его залы и дворы с тем же самообладанием, что и сама королева. Слуги с удовольствием повиновались ее прихотям, а рыцари поворачивали головы, когда она проходила мимо, и задерживали на ней взгляд. В конце концов, она была родственницей королевской семьи - первой кузиной детей Таргариенов по матери, и хотя она не претендовала на трон, в ней все равно чувствовался королевский оттенок. Достаточный, чтобы вызывать уважение. Достаточный, чтобы возбудить любопытство. Сегодня ее выбор наряда вновь заставил языки шептаться. Платье, в которое она облачилась, было скандальным даже по дорнийским меркам, а здесь, в столице, где придворные дамы драпировались в слои шелка и приличия, оно стало предметом шепота неодобрения и не очень скрытой зависти. Рубиново-красная ткань прилегала к ней, как вторая кожа, облегая изгибы бедер и груди с нарочитой точностью. Лиф смело опускался вниз, образуя острый V-образный разрез, заканчивающийся чуть выше пупка, и скрепленный тонкими золотыми нитями, сверкавшими в солнечном свете, проникавшем через высокие окна. Плечи были обнажены, руки украшал изящный каскад золотых браслетов, а на пальцах сверкали кольца - одни реликвии Мартеллов, другие - подарки от поклонников, имена которых она, скорее всего, давно забыла. Арианна откинулась в резном кресле из вяза, словно на троне, и лениво держала в руке наполовину наполненный кубок дорнийского красного вина. Ноги ее были скрещены, выражение лица - веселое, а улыбка - кошачья и знающая - редко покидала ее губы. Она тихонько посмеивалась над какой-то шуткой одной из девушек, но ее глаза, темные и острые, как обсидиан, метались по комнате, как у охотницы, выслеживающей добычу. Рейнис, сидевшая напротив нее, молча наблюдала за происходящим. В ее взгляде была нежность, но и тихая тревога. Арианна всегда была ей как сестра. Они вместе росли в широких, залитых солнцем дворах Солнечного копья, гонялись друг за другом по коридорам, шептались о секретах в тени Водных садов. Но если Рейнис вживалась в свою роль с размеренной грацией и со знанием своего долга, то Арианна превратилась в создание из огня и шелка, владеющее очарованием и красотой с той же ловкостью, с какой рыцарь владеет клинком. Она знала, как войти в комнату и сделать ее своей. И все же бывали моменты - как сейчас, - когда Рейнис задавалась вопросом, заканчивались ли когда-нибудь игры ее кузины по-настоящему, или столица просто стала ее последней доской. А новым призом, похоже, стал ее младший брат. Эймон был странным человеком - внимательным, уверенным, не тронутым тщеславием или амбициями, и слишком умным для своего собственного блага. Он не любил лесть и тем более флирт, что делало его еще более интригующим для Арианны. В те ранние дни она испробовала все возможные средства в своем арсенале. Томные взгляды. Многообещающие намеки. Она наклонялась к нему чуть ли не вплотную, когда говорила. Но Эймон оставался стойким, выражение его лица было вежливым, но нечитаемым, как у человека, изучающего незнакомый язык. В нем не было ни искры интереса, ни едва уловимой реакции, ни удовлетворенного мерцания желания. Большинство мужчин утонули бы во внимании Арианны, а Эймон едва моргнул. И тогда Арианна сменила тактику. Она стала разговаривать с ним по-другому - искренне. Долгие прогулки в саду, тихие беседы в библиотеке, интересовалась тем, что он читает. Рейнис наблюдала, как все это происходит день за днем. Она наблюдала за тем, как Арианна меняла тактику, как больше слушает, как меньше улыбается. И все же выражение лица Эймона редко менялось. Его мысли были как буря под водой, скрытая слишком глубоко, чтобы до нее можно было добраться. Должно быть, это очень раздражало Арианну. — Конечно, в последние несколько дней в городе будет шумнее, чем обычно, — сказала Маргери, откинувшись в резном дубовом кресле, и золотая вышивка на ее лифе заиграла в мягком свете свечей. — Они все еще оплакивают Верховного септона, а теперь ссорятся из-за того, кто следующим наденет хрустальную корону. Со своего места Рейнис наблюдала за городом внизу. Колокола септы Бейлора зазвонили в то утро в знак торжественного почтения, но их отзвуки давно растворились в гуле голосов, доносящихся с улиц: паломники, проповедники, карманники и политики - все они хлынули в столицу, как прилив. Королевская Гавань всегда была шумной, но сейчас город трещал по швам. Пыльные дороги несли на себе тяжесть ног паломников и благородных повозок, прибывших со всех концов Семи Королевств. Священники и септы, босоногие нищие, затянутые в лохмотья, рыцари, ищущие славы у богов, - все собрались в ожидании Выборов. Вера должна была выбрать нового Верховного септона. Но не наплыв паломников беспокоил Рейнис. Нет, это была тихая ярость, бушевавшая под землей - шепотки в септах, проповеди, звучавшие слишком громко в бедных районах. — Боюсь, этот новый септон может оказаться не таким... осторожным, как предыдущий, — пробормотала Рейнис. — А королевство может не выдержать конфликта с Верой. Мирцелла наклонила голову, ярко-изумрудные глаза с легким беспокойством изучали принцессу. — Ты думаешь, они намерены действовать? — Я думаю, они всегда действовали, не явно, но действовали, — сказала Рейнис, повернувшись лицом к своей спутнице. — И никогда не прощали. С тех пор как Рейгар подавил Восстание, между Железным троном и Верой существовало едва уловимое, тлеющее напряжение. Хотя Рейгар правил мудро и милосердно, залечивая раны, как давние, так и свежие, его тайный брак с Лианной Старк отбрасывал длинную и противоречивую тень. Его первый брак с Элией не был расторгнут Верой, а второй брак, что был заключен с Лианной - в роще старых богов под Чардревом - многие в посчитали оскорблением. Богохульством. Многоженство было грехом в глазах Семерых. Праведные провозгласили это много веков назад, а пепел Мейгора до сих пор шепчет о том, что случилось, когда драконы бросили вызов богам. Защитники Рейгара утверждали, что обстоятельства были исключительными. Но фанатиков Веры не переубедить ни логикой, ни кровью. Покойный Верховный септон - мудрый, взвешенный и слишком старый для фанатизма - сдерживал самые пылкие голоса. Он закрывал глаза на происходящее ради мира. Королевство, все еще истекающее кровью после восстания, не могло вынести еще одной войны. Но теперь он был мертв, его труп завернули в шелковую ткань и положили под большим куполом септы, и его молчание умерло вместе с ним. Коллегия Праведных скоро соберется, чтобы выбрать его преемника. И самые громкие голоса среди них, те, кто давно требовал, чтобы король ответил перед богами, теперь получили свой шанс. Это была одна из многих причин, по которым Рейнис перестала так свободно гулять по улицам Королевской Гавани, как раньше. За несколько недель, прошедших после Чистки - необходимого, но кровавого акта, проведенного Эймоном, - в городе стало тише и спокойнее. Мощеные переулки все еще шумели, рыночные площади все еще пестрели звоном купцов и звоном монет, но в воздухе витало напряжение, как будто сам город затаил дыхание и забыл, как его выпускать. Рейнис всегда любила город. Она выросла в позолоченных стенах Красного замка, но ее сердце давно уже устремилось за Драконьи ворота и Шелковую улицу, в обычные кварталы, где жизнь бурлила в неприрученном и неполированном виде. Она особенно любила сиротские приюты - старые разваливающиеся септы и переоборудованные поместья, где находили приют нежеланные дети. Когда позволяли королевские обязанности, она навещала их, привозя резные деревянные игрушки, книжки с картинками, а в редкие счастливые дни - сладкие пироги. Дети обожали ее. Для них она не была принцессой, они звали ее просто «Рей». И в их широких глазах и перепачканных сажей лицах она находила нечто более истинное, чем придворная лесть или песни, сложенные подхалимами-бардами. Она любила их в ответ. Это было просто, честно. Но простые вещи стали редкостью после Чистки и смерти Верховного септона. Эймон взял за правило никогда больше не отпускать ее одну. После чистки он настаивал на том, чтобы сопровождать ее самому или поручать Золотым плащам следить за каждым ее шагом. Она не спорила. Логика Эймона, как всегда, была здравой. Город, хотя и стал намного безопаснее, чем прежде, все еще не был полностью свободен от преступности. Она была единственной дочерью короля и видимым символом его правления. Если с ней что-то случится, это будет трагедией. И все же ей не хватало ощущения анонимности, когда она проскальзывала по рынкам в домотканом плаще. Теперь, когда рядом с ней отряд Золотых плащей - или, что еще хуже, ее яркий и неподражаемый брат, - остаться незамеченной было невозможно. Продавцы кланялись слишком низко, дети стояли слишком прямо, а шепот преследовал ее, как тень. И все же, даже испытывая разочарование, она не могла заставить себя обижаться на Эймона. Его присутствие успокаивало ее. Он был серьезен, часто торжественен сверх меры, но в его жестах она видела тихую любовь. Он никогда не заходил с ней в приюты, предпочитая оставаться снаружи, разговаривая с городскими стражниками или с молчаливой целеустремленностью затачивая острие меча. Но когда она снова появлялась, запыленная и смеющаяся, он ждал ее с усталой полуулыбкой и глазами, не перестававшими осматривать толпу. Иногда она дразнила его, называя своим рыцарем-тенью, молчаливым защитником с сердцем из валирийской стали. Он закатывал глаза и бормотал что-то о ее защите. Хотя прошло чуть больше недели, Рейнис не могла отделаться от ощущения, что что-то изменилось - незаметно, но неоспоримо. Город казался другим. В воздухе витало беспокойство, как перед летней грозой. В последний раз она гуляла по Королевской Гавани с Эймоном в самый обычный день. Она навещала приют в Блошином конце. Они могли бы вернуться в Красный замок прямым путем, через Золотую дорогу и на холм Висеньи. Но Рейнис, вечно любопытная, вечно неугомонная, настояла на том, чтобы проехать через нижние районы. Эймон колебалась лишь мгновение, прежде чем кивнуть. Ее всегда умиляло то, что он соглашался с ней не споря, даже если был иного мнения. Они оказались на широкой площади неподалеку от Сапожной площади, где вокруг импровизированного помоста из ящиков собралась толпа. На них стоял септон, босой и одетый в серую грубую одежду. Его одеяния не украшали никакие орнаменты, на нем не было никаких украшений, ничто не указывало на то, что он принадлежит к высшему сословию Веры. И все же люди слушали - внимательно. Это, как ничто другое, заинтересовало Рейнис. Поначалу проповедь была ничем не примечательна. Мужчина говорил о Семерых, о добродетели, о смирении. Она уже слышала сотни подобных речей. Но что-то в его тоне - яростном, но спокойном, пылком, но скорбном - привлекло ее. Она наклонилась к Эймону и прошептала: — Давай останемся на некоторое время. — Он кивнул, хотя его рука не отрывалась от рукояти меча. И тут слова септона приняли иной оборот. Он начал говорить о королевской семье - не в хвалебных тонах, как это было принято в подобных публичных выступлениях, а в обличающих. Сначала он не называл имен, но все знали, о ком он говорит. Рейнис почувствовала, как рядом с ней напрягся Эймон, его фиалковые глаза сузились, а в толпе начался ропот. — Кровь дракона горяча, — сказал септон, его голос возвысился над ропотом. — Но для богов всякая кровь одинакова, все мы перед ними равны. Когда-то Семерых почитали в этом городе, в этом королевстве. А теперь? Король взял в жены вторую женщину. И хотя он обосновал это пророчеством и снами, это оскорбление богов. Брак священен. Клятвы священны. По толпе пронеслись вздохи. Рот Рейнис сжался. Эймон оставался неподвижным, но она видела, как сжалась его челюсть, как мелькнула ярость в его глазах. — Чистка, — сказал септон, его голос понизился до скорбного тона, — была проведена во имя справедливости. Предатели были низвергнуты, да. Но некоторые говорят, что сам наследник привел их к ступеням Великой септы, и там - перед глазами богов - пролилась кровь. И не только виновных. Без суда. Никакого искупления. Только кровь и сталь. Она не помнила, сколько времени они простояли на площади, - минуты сливались друг с другом, как масло с водой, - медленные и переливчатые, странные и неопределенные. Сначала здесь были только она и Эймон. Но постепенно, по мере того как тишина в толпе становилась все более тревожной, а голос септона нарастал с нечестивым рвением, она начала замечать их - Золотые Плащи, появлявшиеся один за другим, как тени в сумерках. Они не стояли в строю. Ни одно знамя не обозначало их присутствия. Они задерживались на периферии - возле торговых ларьков, за разбитыми фонтанами, у узких переулков. Мужчины в доспехах городской стражи, которые явно не собирались наслаждаться проповедью. Поначалу Рейнис не придала этому значения. Ее жизнь проходила в тени стражников с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы правильно держать кубок. Но эти люди не были ее тенью. Они принадлежали Эймону. И что еще важнее, они не прятались. Они были расположены так, чтобы их было видно. Она переместила свой вес, незаметно поправила ткань плаща, чтобы лучше скрыть лицо. Эймон стоял рядом с ней, стойкий, высокий и неподвижный. Его руки были сцеплены за спиной, волосы убраны под капюшон, фиалковые глаза пристально смотрели на септона. Если он и дышал, то она этого не замечала. В воздухе вокруг него висела тяжесть, какая бывает перед летними грозами - опасная и живая. Септон проповедовал уже почти час, но слова его приняли мрачный оборот. Завуалированные упреки и зловещие заявления. Он не называл имен, но все безошибочно могли понять о ком он говорил. Он говорил об огне и крови, о гордости и тщеславии. О грехах королей и гибели династии. Через некоторое время Эймон протянул руку и взял ее за плечо - не грубо, но твердо. Она знала, что лучше не задавать ему вопросов. Не говоря ни слова, они начали идти, пробираясь сквозь толпу медленными, обдуманными шагами. Ей потребовалось приложить усилие, чтобы сопротивляться желанию оглядеться. На улицах было тише, чем она помнила. В Королевской Гавани всегда пахло дымом и потом, жареным мясом и человеческой грязью, но в этот день здесь пахло только пылью и чем-то старым, вроде пергамента, сгорающего в пламни. Когда они приблизились к Красному замку, Рейнис взглянула на Эймона. Выражение его лица не изменилось с тех пор, как они покинули площадь. Все та же нечитаемая маска, глаза закрыты капюшоном, челюсть сжата. Но она хорошо знала этот взгляд. Такой же взгляд был у него после первого заседания Малого совета, такой же - после того, как он очистил город. Он размышлял - глубоко, о чем то важном, возможно опасном. Когда они прошли под сенью главных ворот и стражники закрыли их за ними, она наконец выдохнула. Он молчал до тех пор, пока они не добрались до королевских апартаментов. Там, где солнечный свет проникал сквозь витражи, Эймон повернулся к ней. Он взял ее за руку и держал ее не как принц, а как брат - как якорь против еще не утихшего прилива. — Мне нужно, чтобы ты не выходила в город еще несколько дней, как минимум, - тихо сказал он. Она открыла рот, чтобы спросить, почему, но взгляд его глаз остановил ее. В них не было страха, только расчет. — В нем не так безопасно, как должно быть, — добавил он. Она кивнула. Она не была ребенком. Она слышала слова септона и видела, как толпа реагировала на них. Эймон, казалось, колебался, но потом наклонился и поцеловал ее в щеку, он все еще держал ее за руку, она была теплой. — Скоро будет избран новый Верховный Септон, — сказал он, отстраняясь. — А до тех пор... будьте осторожны. А потом он ушел, направляясь по коридору целеустремленной походкой человека, который уже принял решение. Три капитана Городской стражи следовали за ним по пятам, молчаливые и суровые. Тихий голос отвлек ее от воспоминаний. — Я слышала, что Вера не в восторге от Красной женщины, — негромко сказала Арианна, взбалтывая в своем кубке темно-красное вино, прежде чем отпить. Ее темные глаза блестели озорством, но в них так же была серьезность. — Когда я в последний раз проезжала через город, я слышала, как о ней шептали довольно жестокие слова. Блудница. Еретичка. Ведьма. Рейнис бросила взгляд в сторону зала, словно ожидая увидеть Красную женщину, скользящую по темным коридорам. Она уже привыкла к шепотам, преследовавшим жрицу Рглора, - шепотам об огне и тенях, о чудесах и крови. Но в них была и правда, и именно это беспокоило Веру и ее самых набожных людей. Мелисандра явилась ко двору не без приглашения. Она прибыла в тени знамен Дома Старков, багровое пламя среди серого моря. Рейнис вспомнила, как впервые увидела Красную женщину: придворные тихо задыхались от ее красоты, от ее алых одеяний, которые, словно огонь, стекали по камню, от подвески с красным рубином, сверкающим у ее горла, словно кусок застывшей крови. В ней было что-то неземное. Слишком неподвижная. Слишком спокойная. Ее красные, как тлеющие угли глаза, казалось, смотрели сквозь людей, а не на них. А ее голос - низкий, мелодичный, с густым акцентом, который никто не мог определить, - мог успокоить или напугать, в зависимости от ее намерений. Красная женщина их пугает, поняла Рейнис. Если бы Красная женщина предпочла поселиться на Шелковой улице или в кварталах близ гавани, где в основном концентрировались чужеземцы, возможно, Вера смирилась бы с ее присутствием. Но нет - леди Мелисандра ходила по пунцовым залам самого Красного замка, окутанная багрянцем и тенью, и ее покои находились в двух шагах от покоев короля. Она обедала за высоким столом и шепталась с людьми о огне и пророчествах в темноте ночи. Для Веры это было ересью. Рейнис вспомнила, как напрягся Эймон, когда Старки только приехали. Он быстро принял прежнее выражение лица, безразличное, которое носил чаще всего, но она заметила, как сузились его глаза, как дернулась челюсть, как напряглись плечи при приближении Мелисандры. С тех пор он всячески старался избегать ее, когда мог. Она заметила. Другие тоже. Поначалу это озадачивало ее. Присутствие Мелисандры скорее притягивало, чем отталкивало большинство мужчин. У нее был голос, как бархат, и взгляд, который, казалось, сдирал кожу и видел, что под ней скрывается. Рейнис замечала, что высокородные лорды слишком долго задерживаются возле нее, а слуги почтительно кланялись, когда она проходила мимо, несмотря на то, что она не являлась дочерью благородного дома. Некоторые боялись ее. Другие желали ее. Но никто ее не игнорировал. Однажды днем, в саду она увидела Робба Старка, что тихо прогуливался, и о чём-то размышлял. Она отвела его в сторону и расспросила о времени, что Красная женщина провела в Винтерфелле. — Она пришла к нам будто из неоткуда, — сказал он. — Нежданно-негаданно. Она сказала, что ее послал Владыка Света. Что она видела что-то в пламени. Рейнис подняла бровь. — И твой отец позволил ей остаться? — У него не было выбора. — Выражение лица Робба стало серьезнее. — Она последовала за нами на Стену. Там она встретила Эймона. Сначала они немного поговорили, но потом он стал избегать ее. Не знаю, почему. Эймон всегда молчал о своем пребывании на Стене и тем более о том, что было за ней. Даже в тепле обеденного зала или в глубокой тишине Красного замка, где шепот превращался в эхо, он мало что рассказывал. Рейнис научилась не настаивать. Ее брат был созерцателен, вдумчив не по годам, но и насторожен. Настороженность, рожденная не страхом, а чем-то другим, она полагала что это некое знание. Поэтому ее не удивило, что Эймон отказался говорить о Мелисандре. И все же его молчание встревожило ее больше, чем любое признание. Что-то было в его глазах, когда Красная Женщина сошла с корабля Старков, - что-то мрачное и неуверенное, как зима, только наступившая, еще не вошедшая в полную силу. Что она ему сказала, гадала Рейнис? Что произошло между ними? А Рейгар... Рейгар сразу заприметил ее. Именно это больше всего тревожило Рейнис. Она всегда знала, что ее отец был человеком искушенным пророчествами, более древними, чем все Семь Королевств. Когда-то это было очаровательно - его долгие часы, проведенные за книгами в Летнем Замке, его отказ принимать участие в придворных охотах или грандиозных пирах. Он казался скорее поэтом, чем принцем, и королевство улыбалось этому. Но власть превращает мечты в то, что возможно материализовать. И заинтересованность Рейгара превратилась в одержимость. Она часто видела их разговаривающих шепотом - ее отца и Красную женщину. Слишком часто. В тихих альковах библиотеки Красного замка, где пыль забытых свитков смешивалась с ароматом ее странных благовоний. На террасе с видом на Черноводную, где Мелисандра говорила о пламени и будущем, а Рейгар слушал ее с тем отстраненным взглядом, который беспокоил даже ее мать. Одни говорили, что Мелисандра говорила о некоем «Обещанном принце». Другие утверждали, что она видит в самом Рейгара исполнение воли своего господина. Другие говорили, что ее видения приведут королевство во тьму. Из мраморного коридора донеслись тяжелые шаги, властная поступь которых вывела Рейнис из задумчивости. Вслед за этим раздался звон доспехов, проникающий сквозь резные каменные арки, обрамляющие балкон. Разговоры стихли, и все взгляды обратились к источнику звука. Даже птицы, расположившиеся среди цветущих апельсиновых деревьев королевского сада, приостановили свое пение, словно предчувствуя появление кого-то важного. Затем появился он - не ее брат, еще нет, но зверь, который всегда предвещал его присутствие. Лютоволк, белый, как свежевыпавший снег, в теплом золотистом свете послеполуденного солнца он выглядел еще более потусторонне. Его шерсть переливалась слабым блеском, больше похожим на лунный свет, чем на мех, а глаза - эти странные рубиново-красные глаза - светились несвойственным животному интеллектом, оглядывая собравшуюся компанию. Призрак. Рейнис уже давно привыкла к безмолвной тени Эймона. Поначалу это существо пугало ее. Было что-то необычное в том, как он двигался - грациозно, но совершенно бесшумно, всегда настороже, всегда выискивая угрозу. Но со временем страх перерос в любопытство и симпатию. Она никогда бы не назвала волка ласковым, но бывали моменты - краткие и редкие, - когда Призрак позволял ей положить руку на его густой мех, и его уши подергивались в знак признательности. Для зверя, рожденного в холоде и дикости, это было так близко к дружбе, как только можно было надеяться. Остальные не были так привычны. Она заметила, как Мирцелла слегка напряглась и сжала пальцы на подлокотнике своего кресла с замысловатой резьбой. Рядом с ней Маргери, всегда спокойная, но настороженная, поправила платье. Напротив нее темные глаза Арианны горели скорее восхищением, чем страхом, а уголки ее губ приподнялись в знакомой, понимающей улыбке. Санса, пожалуй, единственная из присутствующих, кто имел хоть какой-то опыт взаимодействия с лютоволками, не отреагировала на это с удивлением. Напротив, она смотрела на Призрака с мягкой симпатией. Но тут зашевелился ее лютоволк - Леди. Серошерстная волчица лежала у ног своей хозяйки, уютно устроившись в тени цветущего лимонного дерева. Теперь она поднялась с медленной грацией, янтарные глаза смотрели на ее сородича. Контраст между ними был разительным. Леди была изящной, почти элегантной, ее мех был ярко-серым, а движения легкими. Призрак, напротив, возвышался над ней, его массивная туша была безмолвна, словно статуя, высеченная из льда и кости. Собравшиеся напряглись, не зная, к чему может привести это воссоединение зверей. Но Рейнис знала лучше. Она наблюдала, как Леди мерно ступает по полу. Она остановилась перед Призраком и, после секундной паузы, подняла морду, чтобы встретиться с ним взглядом. На мгновение воцарилась тишина. Затем Леди лизнула Призрака в нос. Огромный белый лютоволк моргнул, явно удивленный, но не сделал ни единого движения. Ни рыка, ни лая - только молчаливое признание. Это был странный и нежный момент, который разрушил напряжение, как солнце, пробивающееся сквозь утренний туман. Рейнис не смогла сдержать смех, легкий и искренний. Напротив нее Санса тоже тихонько хихикнула. Призрак слегка повернул голову, как будто услышал их. Затем, не издав ни звука, он направился дальше на балкон, но глаза его оставались настороженными. Мгновение спустя появился Эймон в сопровождении двух изможденных Золотых плащей. Их доспехи потускнели от пыли и грязи, краска поблекла от неумолимого солнца, весь день светившего на Королевскую Гавань. Поздний послеполуденный свет проникал сквозь них, золотыми полосами расчерчивая полированные полы, но в том, как они вошли, не было никакой торжественности - только усталость. Походка Эймона была уверенной, но Рейнис видела, как поникли его плечи. Он выглядел старше своих лет, словно груз королевства преждевременно лег на его спину. Его некогда сверкающий золотой плащ волочился за ним по мрамору, испачканный и обтрепанный у подола. Пот покрывал воротник его туники, а волосы, обычно причесанные в придворном порядке, теперь прилипли к его лбу растрепанными прядями цвета вороного крыла. Отложив в сторону бокал, из которого пила, Рейнис с беспокойством наблюдала за ним. Она поднялась, и мягкий шелест шелка сопровождал ее движение. — Ты выглядишь так, словно сражался в одиночку, валонкар, — сказала она с мягкой интонацией. Голос ее был теплым, а глаза пристально изучали его. — Неужели город стал неуправляемым, пока я была здесь занята? Эймон встретил ее взгляд, и за усталостью в его выражении мелькнуло язвительное веселье. Его рот искривился в полуулыбке, и он прислонился к одной из прохладных каменных колонн, медленно выдыхая, словно наконец-то получив возможность дышать. В его фиалковых глазах затаились тени. — В городе неспокойно, — ответил он низким, но ровным голосом. — Слишком много шепотков в переулках, слишком много набожных септонов, приходящих сюда. Урожай из Долины запоздал, и теперь цены растут, а вместе с ними и уровень насилия. На Рыбном рынке, еще до полудня было две драки. Рейнис мягко улыбнулась брату. Она с тихой грацией двинулась к маленькому столику у окна, где рядом с чашей из полированных обсидиановых камней стоял графин дорнийского красного. Налив насыщенное вино в изящный бокал, она позволила его аромату распространиться по комнате, после чего повернулась и пошла обратно. — Похоже, тебе это не помешает, — сказала она, протягивая кубок Эймону. Он поднял взгляд, слегка прищурившись. Его фиалковые глаза моргнули, словно выныривая из мрачной задумчивости, но он принял вино, кивнув в знак благодарности, и его пальцы в перчатках коротко коснулись ее пальцев. — Спасибо, — пробормотал он, прежде чем сделать длинный глоток. Напряженность его плеч смягчилась, хотя и незначительно. Рейнис отвернулась, окинув взглядом зал. Маргери и Мирцелла сидели вместе, наклонив головы, и с настороженностью и весельем наблюдали за Призраком. Огромный белый зверь, словно безмолвный страж, лежал недалеко от Эймона, его красные глаза были устремлены куда-то вдаль, иногда поглядывая на своего Хозяина. Леди с любопытством расхаживала неподалеку, обходя его по кругу. Призрак не рычал и не двигался - он просто наблюдая, словно присутствие Леди его совсем не беспокоило, что наверняка было так. Арианна, сидевшая на краю стола, потягивала вино из своего бокала, не сводя ярко-карих глаз с Рейнис и Эймона. На ее губах играла игривая ухмылка. — Кузина, — сказала она, ее голос был гладким, как шелк, пропитанный солнечным огнем. — Может быть, ты сможешь рассказать нам, что именно происходит в городе? — Ее слова прозвучали с нарочито вопросительной интонацией, привлекшей внимание всех присутствующих в комнате. — Если я правильно помню, вы просили Рейнис оставаться в Красном замке, пока не будет выбран новый Верховный септон. Их глаза обратились к Эймону. Он не дрогнул под множеством взглядов. Он осушил бокал вина и осторожно поставил кубок на место. Золотые плащи, стоявшие за его спиной, напряглись при его движении, их руки сжались, но к рукоятям мечей они не потянулись. — Город, — начал Эймон, его голос был тихим, но четким, — больше не является просто Королевской Гаванью. Он превратился в сцену, и каждый день прибывает новый актер, жаждущий исполнить роль и получить внимание. — Он подошел к длинному узкому окну и посмотрел на город. — Купцы, септоны из Староместа, даже посланники Браавоса - каждый стремится заручиться благосклонностью того, кто следующим наденет Хрустальную корону. Улицы переполнены, не только верующими, но и теми, кто ищет выгоду в больших скоплениях людей. Беспорядки то затихают, то снов разгораются. Этот город похож на остывший очаг, который выглядит остывшим, пока кто-нибудь не ворошит пепел и не обнаруживает, что угли еще тлеют. Маргери обменялась взглядом с Мирцеллой и Сансой, а Арианна подняла бровь, заинтригованная, но не удивленная. — А Кандидаты? — спросила Арианна. — Есть те, кого вероятнее всего изберут? Эймон снова повернулся к ним лицом. — Пока ничего не ясно. Но ходят слухи, что люди в простых одеждах проповедуют в темных переулках. И... о том, что некоторые знатные дома щедро жертвуют определенным кандидатам. Слишком щедро. — Так вот почему король созвал столько лордов в столицу? — спросила Мирцелла, ее голос был сладок, но в нем слышалось любопытство, не свойственное ее годам. — Чтобы каждый мог принять участие в выборе нового Верховного септона? Эймон кивнул в ответ на ее слова, выражение его лица было спокойным, сдержанным. Идеальная придворная маска. Но Рейнис научилась хорошо понимать своего младшего брата с тех пор, как он вернулся в Королевскую Гавань. Она заметила едва уловимое напряжение в его позе - как напряглись его плечи под полированными черно-золотыми доспехами, как слегка сузились уголки его фиалковых глаз. Он что-то недоговаривает, она это понимала. Если кто-то и заметил это, то ничего не сказал. Мирцелла лишь кивнула, возможно, принимая его ответ, а возможно, откладывая его на потом. Но Рейнис знала лучше. Она слегка откинулась назад, наблюдая, как солнечный свет отражается от обсидиановой инкрустации колонн вокруг них. Ее мысли метались, как штормовой ветер над заливом. Ее отец действительно созвал в столицу многих великих и малых лордов королевства. Однако секретность заседаний малого совета лишь усугубляла беспокойство придворных. Она не осмеливалась открыто задавать вопросы отцу - его бремя короля в последнее время стало очень тяжелым, - но множество молчаливых взглядов, закрытых собраний порождало еще больше различных слухов. — Эймон, — тихо сказала она, повернувшись к нему. Ее голос был спокойным. Он настороженно посмотрел на нее. — Извините нас, мы отлучимся на минуту, — объявила Рейнис. Она взяла Эймона под руку, прежде чем он успел запротестовать, и вывела его через арочную дверь в затененный коридор. Ее хватка была твердой, но не грубой, а настойчивой. Огромный белый лютоволк молча шел рядом с Эймоном, его алые глаза были неподвижны и всегда настороже. Золотые плащи, стоявшие у входа, собрались их сопровождать, но Эймон легким движением руки отмахнулся от них. Они заколебались, затем поклонились и вернулись на свои места. В коридоре было тише, приглушенные голоса исчезали за толстыми каменными дверями с драконьей резьбой. Рейнис подвела его к окну, из которого открывался вид на Драконью яму вдали - ее разрушенный купол резко выделялся на фоне ясного неба. — Эймон, — начала она, наконец отпустив его руку. Ее тон больше не был учтивым. Это был голос сестры - резкий, ищущий, с тихой требовательностью. — Что на самом деле происходит? Эймон отвел взгляд, его челюсть сжалась. На мгновение он замолчал, устремив взгляд на горизонт, словно в разрушенных руинах Драконьей ямы таился какой-то ответ, который он не мог заставить себя произнести. — Я знаю, что лорды были созваны не только для того, чтобы выбрать нового Верховного септона, — сказала она. — И не надо притворяться, что это не так. Ты не настолько хорошо скрываешь эмоции, как тебе кажется. Его вздох был тихим, но в нем чувствовалась тяжесть. Призрак переместился рядом с ним, его белые уши дернулись, почувствовав беспокойство хозяина. — Ты не ошибаешься, — наконец признал Эймон, понизив голос. — Но это не то, о чем я могу говорить легкомысленно. — Попробуй, — сказала Рейнис. — Я не ребенок при дворе, играющий в политику. Я твоя сестра. И у меня столько же прав знать, если это то, что может повлиять на Королевство. Эймон вздохнул, в его голосе слышалась усталость, а глаза были устремлены на меняющиеся тени, отбрасываемые солнцем. Снаружи башни ветер завывал в стенах Красного замка, как будто сами камни древней крепости начали шептать секреты. — Смерть Верховного септона, — сказал он наконец низким голосом, — Она не могла произойти в еще более худшее время. Он вышагивал, сцепив за спиной руки в перчатках, сапоги мягко стучали по мраморному полу. Свет выделял острые углы на его лице, отчего он казался старше. — Я думаю, что это было преднамеренно... просчитанный ход. Но у меня нет ни доказательств, ни имен. Только подозрения, которые грызут меня, не давая покоя. Рейнис резко обернулась. Ее фиалковые глаза расширились, но она придержала язык. Она хорошо знала, что не стоит перебивать брата, когда он говорит о чем то серьезном. Эймон перестал вышагивать и посмотрел на нее, в его взгляде мелькнули противоречивые чувства. — Отец планирует чистку. Слова прозвучали как бросок кинжала, быстро и тихо, но смертельно опасно. Рейнис напряглась. — Чистку двора, — уточнил он, еще больше понизив голос. — Он сказал мне, что моя чистка города открыла ему глаза на то, насколько глубоко проникла гниль не только в город, но и в Красный замок. По его словам, совет наполнен некомпетентностью и корыстью. Рейнис наклонилась вперед, и свет заиграл в ее волосах. — Изменение состава совета, — пробормотала она. — Вот почему они пришли, не так ли? Эймон кивнул. — Отчасти. Их присутствие служит нескольким целям. Публичный траур... и тихая оценка. Похороны Верховного Септона являются идеальной причиной для сбора стольких Лордов. Он тяжело сел, всем весом вдавившись в сиденье. — Лорд Мейс благонамерен, но он глупец. Веселый, надутый, жаждущий угодить - но все же дурак. Отец говорит, что ему не хватает хладнокровия и тонкости, необходимых Деснице. А Тайвин... Он запнулся, и одно только имя подействовало на него удручающе. — Тайвин все еще обижен на меня, - сказал наконец Эймон. — В моих глазах смерть сира Григора была справедливостью, но в его глазах это было оскорблением. Посягательство на авторитет его дома. Разумеется, вслух он этого не сказал. Он слишком умен для этого. Но его взгляды... Я вижу их. Холодное презрение… вызов. Рейнис нахмурилась. — А что же остальные? Варис, Коннингтон, Пицель? Выражение лица Эймона стало серьезнее . — Варис вызывает наибольшую тревогу. Мы слышали сообщения о движении в Вольных городах. Одно и то же сообщение из дюжины уст, и ни слова от Вариса. Даже осторожного предупреждения. Как будто он хочет, чтобы мы оставались в неведении. — Думаешь, он специально замалчивает новости? Эймон выдохнул через нос. — Не знаю. Но на него это не похоже, подобное молчание ему несвойственно. Он играет в свою игру из тени, но даже он знает, что молчание может быть даже громче чем крик. Либо возраст наконец-то догнал его... либо он что-то скрывает. Рейнис на мгновение застыла в неподвижности, молчание между ними натянулось, как тугая струна. Ее взгляд вернулся к Драконьей яме, руинам, залитым последними лучами солнца. Это был реликт того времени, когда у ее семьи были зубы и крылья, и теперь он возвышался, как памятник не тому, что было потеряно. Она снова повернулась к Эймону, ее голос был тих, но в нем звучала жесткость. — Если отец хочет навести порядок в совете, ему лучше не забывать о том, что за любым действием - следуют последствия. Заменив льва на волка, ты все равно получишь укус, если не будешь следить за зубами. Эймон мрачно кивнул. — Он знает. Но я не думаю, что даже он в полной мере осознает масштаб последствий, что наступят. Простор сейчас мягкий, раздувшийся от собственных урожаев, но Тиреллы не потерпят унижения. Западные земли холоднее, чем были к нам со времен Эйериса, а Старомест... — Он заколебался, потом закончил. — Старомест наблюдает. Он ждет. — А Штормовые земли? — спросила Рейнис, хотя уже догадывалась об ответе. Глаза Эймона мерцали. — Там напряженно, но тихо. Станнис держит ситуацию под контролем, но его лорды неспокойны. Она выдохнула. — И все же мы здесь, планируем банкеты и церемонии, а королевство будоражится, словно пробуждающийся дракон. Эймон бросил на нее усталый взгляд, и на его губах заиграла слабая ухмылка. — Ты всегда была склонна к поэтичным высказываниям. — Но никогда ее не любила, — ответила она, проводя пальцами по холодному камню оконной рамы. Они снова стояли в молчании, и ветер, поднимавшийся за пределами крепости, доносил до них далекий звон колоколов из города внизу. Скоро начнется панихида по Верховному септону. — Я сделаю все, что смогу, - сказал наконец Эймон, уже тише. — Чтобы мы устояли. Чтобы удержать наш дом. Но если не тот человек наденет Хрустальную корону... — Он запнулся. Рейнис закончила за него. — Тогда боги будут не на нашей стороне. Она позволила словам застыть в воздухе, а затем снова взяла его за руку, на этот раз мягче. — Идем. Ты сказал достаточно, а мы и так задержались. Он выпрямился рядом с ней, и груз долга упал на его плечи, как привычный плащ. И они вместе пошли к балкону. Позади них ветер свистел между башнями Красного замка, как будто даже камни шептали о грядущей буре.