Лед тронулся

***

Туманная дымка окутывала ночные улочки самого сердца могучего Петербурга, ограничивая зону видимости до двух метров. Шумный город, в котором вечно кипела жизнь, сейчас будто бы задремал, окунулся в сладостное забытие, и лишь редкие машины, проносящиеся по пустеющим проспектам, напоминали о том, что все это — не пресные декорации, а лишь временная передышка города перед новым днем. Ангелина ехала вдоль Балтийского моря, в Ленинградскую область, подальше от приторности городской жизни. Когда Санкт-Петербург еще был Ленинградом, не возникало подобных желаний. Старые антуражи родного города были ей во сто крат милее нынешней «модернизации». Она ни в коем разе не была консерватором, скорее просто ценителем безвозвратно утраченной скромности былого времени. Было в этой простоте что-то привлекательное, чарующее неброскостью и первозданной красотой. По радио крутили воскресные новости, где юнец-ведущий, лет 20 от роду — так заключила для себя Ангелина, тараторил со скоростью света, проглатывая не только слова, но и целые формулировки. Одно короткое нажатие на сенсорный дисплей и торопливый юноша замолчал, а вместе с ним и фоновая музыка, погрузив салон автомобиля в полнейшую тишину. В такое чудесное утро совершенно не хотелось быть сопричастной хоть к какой-либо спешке. Дальний свет фар пробивал туманный настил над асфальтом, будто бы испепеляя магические неосязаемые крупицы. Тьма рассеивалась, и небо начинало розоветь, переливаясь с серо-голубыми пятнами облаков. Она мчалась на берег Финского залива, туда, где когда-то теплыми летними вечерами она коротала солнечные дни отпуска в компании своего уже бывшего дружника. Место это минутах в десяти езды от его дома, однако же твердая уверенность в невозможности их встречи была обусловлена образом его жизни: утро для него наступало ближе к обеду. Место для «передышки» она выбрала интуитивно, упомнив, что когда-то там ей было действительно хорошо. Там, сидя на берегу моря, наблюдая за плеском волн и любимым мужчиной с удочкой в руке, она была по-настоящему, без притворства счастлива. Ее спасением в разлуке с Максимом стала Битва и его письма. С забористыми дифирамбами в ее адрес, с ласкательно уменьшительными сокращениями ее имени: Ангела, Геля. За всю ее жизнь, длиною в полвека, только он называл ее подобным образом. Постоянные съемки, испытания, разъезды по стране смогли отвлечь ее хотя бы на какое-то время. По окончании проекта она провалилась в яму одиночества, из которой ее с небывалой заботой и нежностью вытаскивал сын, Яша. А потом Максим вышел из тюрьмы. В душе все трепетало, горело, все ее естество ждало сообщения, звонка, спонтанной встречи у подъезда. Но этого так и не случилось. Он вернулся к жене, от которой до своего заключения он уходил к Ангелине. И тогда в душе женщины что-то оборвалось. Это был первый осколок, вонзившийся в ее пылающее любовью сердце. Вторым осколком, раскрошившимся и циркулирующим по ее венам, стала полная блокировка во всех доступных сетях связи. Мессенджеры, номера, аккаунты — она везде была заблокирована. Сотни не озвученных признаний в любви, тысячи тем для разговоров — все это в один момент перестало иметь значение. Она ему не нужна. С тех самых пор колдовка училась собирать себя по кусочкам, прятать сокровенное, что на душе лежит подальше ото всех. Начала замалчивать свои проблемы, отшучиваться, когда речь заходила о личном, о том, где болит сильнее всего, начала возводить, кропотливо, но верно, барьер между собой и окружающим ее миром. И с тех самых пор, когда нежно любящее сердце разбилось вдребезги, не было ни единого человека, кому бы она смогла открыться. Слишком жгуче больно в прошлый раз она расплатилась за это, слишком больно, чтобы вновь пережить то, что с ней было тогда. Были мимолетные встречи, одноразовые свидания, короткие романы без эмоциональной привязанности и вовлеченности в происходящее, были бурные ночи, и ее это абсолютно устраивало. Жизнь постепенно вернулась под контроль, однако же не может быть все так просто, верно? Случилось его участие в новом сезоне битвы, и ее вновь накрыло волной былого отчаяния. В то время, когда он по-чеширски улыбался с синих экранов, она скрежетала зубами у телевизора, захлебываясь слезами несправедливости. Женщину задело за самолюбие, очень сильно задело. Пока она скрупулёзно простраивала путь к былой жизни, ломая себя об колено, пряча себя настоящую ото всех, он жил припеваючи, кажется, совершенно не заботясь о том, что осталось между ними нерешенным. Ее обуяло это чувство гнева и держало до тех самых пор, когда не наступил финал двадцать четвертого сезона, на который она, преисполненная решимости явилась, с боевым, прямо уж скажем, настроем. Сколько же желчи тогда они друг на друга вылили, в разы больше, чем вошло в эфир. Они безостановочно кричали друг на друга на протяжении долгих, казавшихся бесконечными, минут. Она кляла его на чем свет стоит, оскорбляла как умела, выплескивала все накипевшее за долгую разлуку, он парировал, но выглядело это более чем просто жалко. Было упомнено все то, о чем она так долго молчала. После этого дня Ангелину захлестнула очередная волна всепоглощающего отчаяния, из которого она так долго выбиралась, однако не было времени зализывать старые раны. Все смирение, которое она тяжелым трудом зарабатывала и всячески навязывала себе улетучилось, оставив лишь хищническое желание мести. Тогда, в готическом зале, на финале его последней битвы она увидела проблеск в его глазах, огонек прежнего, былого чувства. И если она не ошибалась, что было практически невозможно, ибо Ангелина Юрьевна еще с детских лет была поразительно эмпатична, то ей было куда бить. Началась вторая битва Сильнейших, начались завуалированные тычки с ее стороны. Она кромсала его самолюбие, проходясь и по профессионализму, и по личному. Каждая издевка, нравоучение, брошенное в его адрес, было маленьким шажком навстречу его срыву, когда он потеряет контроль, а она сдаст на попятную. Но она заигралась и не заметила, как вновь стала им одержима. Он не выходил из ее головы ни на секунду, узнаваясь в чертах лиц прохожих, в манере речи знакомых. Этот старый сукец даже во снах ей являлся, ну не зараза ли? Он начал вытеснять из ее жизни новизну, ведь как известно: все новое — хорошо забытое старое. Когда она поняла, что пора это все прекращать, было поздно. Ангелина в очередной раз подсела на эту иглу, и в нынешних реалиях, когда они еженедельно встречаются на съемках, слезть с нее не представлялось возможным. Поэтому было решено устроить себе выходные: на подумать, на отвлечься, только вот с отвлечься она промахнулась конечно, место выбрала совершенно для этого непригодное. Когда она вышла на берег, вовсю разгорался рассвет, медовыми лучами заливая ветренный пляж. Было непривычно тихо — это место она себе запомнила иначе, запомнила живым, дышащим энергией. Сейчас же казалось, будто бы время остановилось, и все живое здесь сгнило на корню. Проследовав к поваленным еловым стволам у самой кромки воды, Ангелина оглядела просторы: массивное течение уносило весь неперегнивший мусор, оставшийся еще с осени, величественные сосновые стволы возвышались за ее спиной. Примостившись на каменном навале, женщина прикрыла глаза и постаралась прислушаться к себе: к своим чувствам, эмоциям. В голове лихорадочно, одна за другой, проносились воспоминания о, кажется, безвозвратно утерянном времени блаженного умиротворения в этом самом месте, оставшемся далеко в солнечных августовских днях. От тех дней остался лишь шлейф ускользающих воспоминаний. Картинка по прошествии времени тускнела, и Ангелина не могла уже упомнить, что за платье и платье ли вообще тогда было на ней, когда они бежали с этого самого берега к машине, спасаясь от приближающейся грозы. Хотелось раствориться в шепоте ветра, в свежем бризе и искрящемся смехе тех дней. Дней, когда о приближающемся горе было неведомо. Она открыла глаза: яркая картинка растаяла, рассеявшись над морем. Бессчетное количество времени она еще буравила пестреющий горизонт потухшим взглядом, стараясь принять реальность бытия и наконец смириться с ней. Порыв ветра донес до ее рецепторов аромат смолы, свежего ельника и… сандала? Этот до боли знакомый запах, сандал с примесью бергамота и чистейшего табака. Она вновь прикрыла глаз, глупо улыбнувшись, то ли собственной фантазии, то ли первородному безумию ароматических галлюцинаций. — Не помешаю? — Пробасило за ее спиной. Это стало отрезвляющим противоядием от запойно ностальгических мыслей. Женщина замерла, стараясь сохранить самообладание. Его грубоватый, колючий голос она бы узнала из тысяч прочих. — Не помешаешь, — подобравшись, ответила она спустя несколько секунд, имитируя вселенское спокойствие. — Я стал забывать, как здесь хорошо, — прохрипел он. — Слишком хорошо. — Это ностальгия называется. Это пройдет. Со временем ты и не вспомнишь все это, и это место станет таким же обычным, как и вся рутинная обстановка. — Но ты же не забыла, — парировал он, ковырнув. — Такое невозможно забыть. Мы никогда не забываем о том, где и с кем нам было хорошо. Так устроен человеческий мозг. — Давно ли ты в доктора заделался? А в прочем неважно. Уже ничего не важно. Что было — то было, и нечего былое бередить. Да и что-то мне подсказывает, что тебе и сейчас неплохо. Ты не выглядишь несчастным. — Но ты ведь ничего не знаешь о моей жизни, как ты можешь судить? — Ну отчего же не знаю? Ты человек публичный, я бы даже сказала излишне публичный. — Я похож на счастливого человека? — Горько усмехнулся Левин, помассировав переносицу. — Я не ожидал тебя здесь встретить, но раз уж проведением нас свело, не хотел бы упустить шанса… — … Пустое, Макс. Что было, то было. — … шанса извиниться. Я никогда не смогу искупить своей вины перед тобой, однако мне просто хотелось бы, чтобы ты знала, что я по сих пор жалею о том, что совершил тогда. Тогда, когда я вышел из тюрьмы. Я был уверен, что ты забыла про меня. Ни единого письма твоего я так и не получил, сколько бы я тебе не писал, не ждал ответа. Я был уверен, что я тебе перестал быть нужен. И меня захлестнула невыносимая злость. Я захотел кольнуть тебя также больно, как ты кольнула меня своим молчанием. И я подался к Эмилии, уверенный, что тебя это заденет за живое. Я не прогадал. Да вот только потом все пошло кувырком. Мы вскоре с ней разошлись, развели нас меньше чем за месяц. И я остался один. Нашел успокоение на дне бутылки, где и по сих пор его выискиваю, вот уже сколько времени. Прости меня, Ангела. Только с тобой я был по-настоящему счастлив, только ты мне была нужна, — он чертыхнулся, выдав один из жаргонизмов с мест, не столь отдаленных, не иначе. — Ты до сих пор мне нужна, ты одна. Ангелина молчала, борясь со слезами, что так предательски накатывали. Она анализировала все сказанное им, каждое словечко, стараясь вычленить для себя конкретные тезисы. — Я тебя давно простила, — таяла она, словно ледышка под гнетом палящего солнца, стараясь удержать крупицы самообладания. — Вправе ли я просить тебя о большем? — Это о чем же, позволь узнать? — Прошу, дай мне шанс исправить свою самую главную ошибку. Ошибку, которая стоила нам обоим слишком многого. Она молчала, понимая ход его мысли, не зная, что ответить. Его слова — удары по ее кокону самоизоляции от мира. Но стоит ли игра свеч? Стоят ли его, возможно, пустые обещания вновь утерянной концентрации и покоя? Он приблизился, она чувствовала это, а после и вовсе оказался в поле ее зрения. Измученный, разбитый, совсем не такой, каким он предстает на съемочной площадке. Настоящий. Он устроился рядом, обратив свой взор к ее не менее усталому профилю. Она ответила на его взгляд, так просто и так по-искреннему, без напускной гордости. — Я хочу исправить то, что я сотворил. — Хороша ложка к обеду, Макс, — кротко пальнула она, подчеркивая свое разочарование. — Я все еще люблю тебя, — шепнул он. От нее разило холодом, однако лед треснул, рассыпавшись на сотни и сотни осколков. — Я не могу врать, говоря, что я тебя не люблю, — начала она, однако тут же умолкла, закусив коралловую губу. Спустя короткое мгновение она сдалась, слишком уж долго она держала все свои чувства при себе. Она крепко его обняла, истошно зарыдав. Максим такому развитию событий ничуть не удивился, как облупленную ее знал. Знал ее предельную чувствительность и чувственность, ранимость, ее хрупкость и вместе с тем железобетонный характер, который сломить способна лишь истинная искренность. Он принял ее порывистое объятие, будто бы мог иначе, уткнувшись лицом в ее плечо. Старался утаить, не показывать свои слезы. Все же ей сейчас гораздо тяжелее, чем ему. Утопая в терпком аромате ее парфюма, он слушал бешенный стук сердца Ангелины, что будто бы грозилось выпрыгнуть из груди. — Я так скучала по тебе. Я пыталась делать вид, пыталась смириться, жить дальше, но я так не могу… Не могу без тебя. Мне так хотелось забыть тебя, что только ты заполнял мои мысли и я… — Тише, родная, тише, — шептал Максим, успокаивающе поглаживая ее смоляные, будто бы вороново крыло волосы. — Я знаю, знаю. —… и я снова, снова встаю на те же грабли, но я не могу иначе! — Снова — не значит зря, Гель, — Он пересадил её к себе на колени, укачивая, словно маленького ребёнка. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты никогда не пожалела о своем выборе. Она подняла на него своё заплаканное, красное лицо, утерла рукавами своей куртки проступающие слезы и плавным, словно она была кошечкой, движением потянулась к его губам. Нежное, ласковое движение изящных рук — она обхватывает его острые скулы, оглаживая щетинистые впавшие щеки некогда такого близкого, любимого и по сих пор колдуна. Новые морщинки прочертили на его коже незамысловатые узоры, осели там, где их и быть не могло. Борода, еще несколько лет назад густая, с пшеничным отливом поседела, не то из-за возраста, не то из-за всего пережитого. Она вела большим пальцем по его щеке, аккуратно обводила контур носа, остановилась на любимой горбинке, перетянула палец к губам, огрубевшим, искусанным. Ангелина старалась держаться, однако притягательность Левина, такие до боли знакомые ощущения в груди сломили ее. Она сдалась. Тоненькая, хрупкая ладошка замерла на его левой щеке, подушечки пальцев пробежались по мочке уха, и она притянула его к себе. Их губы соприкоснулись практически неосязаемо, невинно, будто бы это был их первый поцелуй. Левин обхватил ее нижнюю губу своими губами, осторожно, будто бы проверяя, не мираж ли это, нежно потянул на себя, смачивая обветрившиеся уста своей слюной. Глубокий вдох и в этот миг время исчезает. Прикосновения губ невесомы, легче дыхания, нежнее шепота. Годы тоски, пустоты, недосказанных слов сгорают в одном прикосновении. Жилистые руки сами находят знакомые изгибы — шею, щеку, шелковистые волосы — будто тело помнит то, что ум боялся забыть. Он помнит, как боялся забыть это: вкус, тепло, ощущение его милого ангела. Как бессонными ночами, в тоске, когда мир казался серым и пустым ему мечталось об этом. Они наращивают темп, будто бы сплетаясь воедино. Дыхание сбивается, смешивается, и в этом хаосе есть абсолютно всё, чего им обоим так отчаянно не хватало. Что было также необходимо, как воздух. А потом — её звенящий смех сквозь слезы, самые крепкие на свете объятия, и его ласковый шепот: «наконец-то». И мир, который когда-то раскололся, снова цел.