идол

Эре шиноби пришел конец.

           Настали темные времена. Коноха разрушена. Момошики и Боруто давно объединились, ибо Каваки стал слишком силен, а никакой помощи на Земле… не было, мягко говоря. Каваки забрал силу Кодо, восстановив в себе полную волю погибшего годы назад Ишшики, и тогда начался сущий кошмар — будущее круто изменилось. Риск погибнуть подскочил до миллиона процентов.             Более всего Момо ненавидел, когда правдивой оказывалась именно та развилка грядущего, которую он пренебрегал просчитать и проанализировать. Опять какое-то… однорогое отродье рушит его планы.             Рушит его жизнь.             Ладно, слишком драматизирует, как для того, кто держит будущее на ладони.             В данный момент Момошики раздумывал втихую от Боруто, как сожрать Каваки либо свести обоих «братьев» в могилу: одного — в физическую, другого — в моральную, но они якобы договорились, что Узумаки будет сопровождать инопланетянина до момента, пока тот не найдет другое подходящее для реинкарнации вместилище. Взамен на свою помощь в поисках нового Сосуда и заодно нерадивой сестрицы Кагуи шиноби попросил гениальный мозг Момошики изобрести способ избавить Каваки от Кармы.             Пф, сопляк действительно считал, что они договорились в тот день. 

— Я помогаю тебе найти Кагую, а ты ищешь способ полностью извлечь Карму из Каваки. И мы в расчете: у тебя будет пища для Джуби, а у меня — живой брат. Договорились?

           Момошики усмехнулся воспоминанию. Сам концепт их сделки был выгоден, но условия несправедливо нереальны. Да, землянин полезен ему, чтобы находить данные, ключи к другим измерениям, путешествовать и просто выживать, ведь Ооцуцки, аки настоящий паразит… недолго протянет без «хозяина». Хотя кто тут еще хозяин, а?!            …ну, вообще-то…            …не он…            Противно сознаваться себе в этом, однако охотник за Плодами правда не мог адекватно существовать без пацана: однажды они поспорили, как долго Момошики сможет щеголять по планете, не очутившись на грани смерти, и после парочки добротных взбучек от другого мелкого гаденыша он решил залезть обратно в чертоги сознания, ведь сил на продолжительные драки ему все еще не хватало, а Каваки постоянно бился в полную силу, ибо, очевидно, хотел прикончить его.             Ненавидит это горькое ощущение неполноценности и частичной беспомощности. Фу.             Заключая «союз» с Сосудом, Момо запланировал постепенно подготовить его к мысли, что Каваки нужно убить, — только так инопланетянин защитится, а также убережет Боруто от иллюзорной цели вправить мозг сумасшедшему. Узумаки следовало бы отпустить,  а он изо дня в день с горящими глазами спрашивал у пришельца, придумал ли он что-нибудь интересное… Чисто для разминки мозгов Ооцуцки, конечно, пытался найти способ извлечь Печать из пораженного ею организма, но собственные размышления вызывали лишь смешки. Во всяком случае рано или поздно Боруто придется убить Каваки в качестве акта самообороны, а если он попробует сыграть в героя и примерного брата, то Момошики не позволит, ибо это будет означать гибель их двоих и нарушение договора человеческим дитем. А он этого не позволит.            Вишенкой на торте станет то, что, грохнув Каваки, Узумаки настолько ослабнет морально, что можно будет довести его до мнимого суицида, — Ооцуцки всего-то заменит его навсегда, а душа мальчишки зачахнет от скорби. У пацана и так почти ничего не осталось, а убийство дорогого друга завершит красивейший ансамбль страданий выстрелом прямиком в голову. Шикарное завершение для раздражающе самоотверженного землянина. Как много надежд разобьется в один миг, а как он будет рыдать, отрицая сотворенное! Охотник весь в предвкушении. Ради зрелища он согласен пожертвовать ценным ресурсом — Каваки. Отыщет Кагую и скормит ее — без проблем.             А насчет поиска другого Сосуда… Момо более ни за что не подпишется на подобное испытание. Ему достался дальний потомок принцессы амацубито — разве можно мечтать о большем сокровище в этом затхлом, никудышном мирке? Разве логично было бы отказаться от дара Богов? Он уж точно не самоубийца.             В ночной тишине унылого внутреннего измерения Ооцуцки бродил по реконструкции дома семьи Узумаки и остановился в проходе кухни-гостиной, отрешенно уставившись на пустой обеденный стол.             Лет пять назад, когда Каваки поселился у них, пришелец испытывал странные ощущения, когда видел его и Боруто за этим столом. Вместе. И Момо не отдавал себе отчета, почему при взгляде на мальчишек холодным порывом в груди возникало желание отвести взгляд. Оба были противны ему? Несомненно. В этом и было дело. Наверняка.             Его полупрозрачная фигура вышла из тени на приглушенный, теплый свет единственной зажженной лампы. Он приблизился ко столу и, на минуту замерев, все же опустился на стул, на котором обычно восседало его вместилище.             Дуристика.             Чего он добивается? Здесь никого нет. Даже спящий Боруто не всегда был способен провалиться настолько глубоко в собственное сознание, поэтому являлся редким гостем. Хотя с ним порой интересно проводить время, и Момошики, в принципе, уже давно перестал противиться его компании…            Со скукой стуча когтями по столу, он безучастно глядел в раздвижные стеклянные двери: за ними простирался тоскливый ночной простор пустыни внутреннего мирка. Никаких садов, долин и оазисов тут не было — только сей заброшенный дом. Оставалось лишь ждать рассвета, что мог не наставать месяцами по земному времяисчислению. Почему? Без понятия. Раздумывать об этом тоже бессмысленное занятие.             — Пейзаж напоминает серые деньки конфликта в системе Мидо, — тихо и необыкновенно мягко донеслось откуда-то сзади.             Момошики тяжко вздохнул, прикрыв веки:             — И не говори…             Стоп.            Кто это сказал?!            Он резко обернулся ко входу в гостиную — сердце грозилось выпрыгнуть из груди от испуга, глазам потребовалось несколько мучительно долгих секунд, дабы сфокусироваться. Воспоминания наложили на до тошноты знакомый высокий силуэт, укрытый вуалью темноты, тысячи похожих картинок.             Вальяжно облокотившись плечом на дверной проем, там стоял…            Боги, Момо даже в мыслях не хватало смелости полагать, что это взаправду. Хотелось от души рассмеяться и спугнуть наваждение.             …это был Ишшики.            Ну… наверное.             Большинство признаков указывало на него: тот же спокойный, нечитаемый взгляд, расслабленная поза, руки в карманах, идиотское белое пальто с идиотским воротником, идиотские черные шаровары со слишком низкой посадкой. Точенное лицо… все такое же раздражающе невозмутимое.             Не стоит верить всему, что видишь. Особенно в искусственном мире. Не нужно ему… «соседа».             Момошики вновь отвернулся к стеклянным дверям, устало подперев голову рукой:            — Сгинь, — зажмурился он.            — Клан в глубоком кризисе, грядет великая война… Самые интересные времена, — неужто он реально слышит его голос? — Оглядываюсь назад и… диву даюсь. Я впервые руковожу целой армией, в моем распоряжении лучшие из лучших. Каждый день наполнен опасностью и азартом, а вечера… проходят с идентичным видом.             Да лучше закрыть уши, чем слушать эту пургу.            — Я спятил, — сквозь немного истеричную ухмылку прыснул Момо. Верно ему Боруто советовал: по ночам следует спать, мол бодрствовать годами не полезно.             Заскрипел паркет — силуэт подошел к столу. Может, еще сядет напротив?             Тот отодвинул стул и сел, вольготно откинувшись на спинку. Черт, он делает все, о чем Ооцуцки подумает?! Изо всех сил подавляя жгущий в горле гнев, Момошики усердно старался глядеть только на пустыню, но игнорировать сверлящий в его кисти дыру взор становилось все труднее и труднее. Абсолютный кошмар! Он не желает, дабы это происходило! Пусть видение оставит его в покое — и так проблем хватает. Тем более ему не охота начинать драку.             — А ты не скучаешь? — каким образом Ишшики умудрялся задавать подобные вопросы… с естественной простотой и легкостью?             Внутри лопнула последняя струна — точнее тоненькая леска — терпения, и парень взъелся, гулко ударив ладонями по столу:             — Что ты здесь забыл?!             И вот… он действительно смотрит в его неизменно холодные очи. Ха, после тысячелетий унижений в них не пропал блеск снобизма и вечного укора… Он не перестал презирать чужие слабости, даже унизительно сдохнув от рук низших существ. Неисправимый гордец.             — Люблю блондинок со сложным характером, — как был мерзотным, так и остался.             — Что. Ты. Здесь. Забыл?             — Ты мне расскажи.             Нихера не понимает. Это шутка, что ли? У него сейчас нервный тик начнется.             — От тебя не осталось ни сознания, ни души… — начал вслух размышлять сбитый с толку Момошики: надо было как-то оправдать происходящее, дабы удостовериться, что он не окончательно поехал крышей, — …ни Кармы.            — Уверен на все сто?             — О чем ты?..            — Будь добр, поведай… про что ты так натужно думал, сев за сей стол?..            Так, его размышления случайно зацепились за двух земных опарышей, а потом из ниоткуда… возник он!.. И сел прямо на место… Каваки.             Что за грязные намеки?!            — Не-е-ет… — нервно усмехнулся Момо, отрицательно мотая головой. — Нет-нет-нет!             В заметно довольном взгляде Ишшики заискрила интрига:             — Они очень похожи на нас, правда?            — Нихрена подобного! — сравнил червяков… с богами!            — Боруто Узумаки столь же дерзок, смышлен… и по-детски наивен, — конечно! В вереницу комплиментов всегда нужно добавить какое-нибудь говно! — Как и ты много лет назад. Про схожесть меня и моего… сына можно и не упоминать.              Прозвучало гадко.             Пусть он и не разобрался до конца в причине появления этого… призрака минувшего, но перерезать ему горлянку здесь и сейчас будет лучшим решением.             — Меня затошнило, да вот только блевать нечем, — в спрятанной в широких рукавах левой ладони появился кинжал. Он понимал наверняка, что и у Ишшики в руках, скрытых под столом, тоже уже заготовлено оружие.             Серьезно? Собственное видение будет биться с ним? Смехотворно.             — Мы можем избежать этого, — дальше торговаться будет?             — Меня уже… ничто не остановит. Время твоего царствования сгинуло в позоре. Ты не мой—            — Начальник? Покровитель? Господин? — когда-то он считал его и первым, и вторым, и третьим… — Без меня ты был бы законсервирован в банку и закрыт в глубоком-глубоком темном подвале, а твое сознание — подавлено, если не уничтожено. Ты был бы обречен навсегда дышать вязкой оксигеновой жидкостью, твое тело позабыло бы тепло солнца, ты бы больше никогда не услышал свой голосок и ход мыслей.             Внутренности проняло сквозящим холодом — это из пучин окаменевшей души поднялся леденящий страх неполноценной жизни, о которой решил учтиво напомнить соклановец. Воображение стало бесконтрольно вырисовывать картинки возможных последних минут ясности рассудка, где он совершенно один утихает во мгле… и не в силах до кого-либо докричаться — не то что освободиться самостоятельно. Оставалось лишь пытаться задохнуться в топкой прозрачной субстанции, однако затея была заведомо тщетная, ведь ему пришлось бы научиться дышать ей до конца времен. Раньше Момо вскакивал среди ночи в поту от этой дурной фантазии, мучившей раз за разом во снах. Он был ладен сдохнуть от страшных пыток в плену врага, чем по воле религиозных фанатиков в стеклянной капсуле.             Пауза слишком затянулась.             У ишака мастерски получилось ввести его в ступор.             Пусть огребает теперь.             Момошики кинулся на него с ножом через стол. Естественно, Ишшики увернулся, но тот успел вцепиться в нелепо большой воротник пальто, принять устойчивое положение на ногах у него за спиной и приставить лезвие к горлу — вторая рука парня крепко держалась за ребристый рог, оттягивая голову бывшего коллеги назад. Молниеносная атака не произвела на Ишшики никакого впечатления: он словно упивался тяжкими, полными гнева вздохами Момо, с флегматичным интересом высматривая что-то в его широких очах:             — Даже не удосужился обездвижить меня…             Момошики остервенело дернулся — кинжал неосторожно надрезал молочную кожу справа под челюстью: вниз по массивной шее потекла струйка винно-красной крови. Странно, что Ишшики не пользуется доджуцу… Может, оно не работает во внутреннем измерении? Если да, то это шикарно. В рукопашную даже интереснее.             — Заканчивай. Чего уставился? Или… ищешь подвох?             Подвох сто процентов есть, поэтому медлить нель—            Не успел он закончить мысль, как Ишшики выбил из-под себя стул и, взявшись за кисти шокированного парня, чувствительно приложил его спиной об стол, который, на удивление, не сломался, а вот на затылке Момошики, скорее всего, расцветет синяк.             Звездочки в глазах наконец-то сменились надоедливо ярким светом лампы прямо над столом, но ему не дали полностью опомниться: в горло беспощадно сильно вцепилась рука Ишшики — другой он держал обе щиколотки, достаточно миниатюрные, дабы поместиться в железной хватке.             — Я же просто хотел поговорить… — донеслось сквозь звон и бешеное клокотание крови в ушах.             Рыпаться становилось все сложнее от нехватки кислорода, однако мужчина не посчитал нужным отобрать у Момо кинжал, видимо, решив, что тот сейчас сам его выронит, последовав рефлексу потянуться к душащей руке. Приложив все силы, он сделал резкий мах орудием перед собой, но однорогий успел шагнуть назад, а Момошики воспользовался моментом, чтобы спрыгнуть со стола и зайти за диван.             Надо перемещать драку на открытую местность: в доме слишком много точек, где его могут прижать.             Они с Ишшики медленно кружили вокруг дивана: Момо не желал повторять атаку в лоб и продумывал, как вылететь из гостиной на улицу; Ишшики не отрывал взгляда от испачканного лезвия — он стал похож на хищника, готовящегося сделать последний рывок за добычей. Черта с два. Выбьет стеклянные двери — и полдела сделано. Здесь изощряться все-таки не стоит.             Избрав оптимальный момент, Момошики ринулся через стекло во двор — дверь рассыпалась на тысячу осколков. Деревянные каблуки его гета слегка застряли в сером, сверкающем в сиянии местной полуразрушенной луны песке — пришлось их снять. Стоящий в доме Ишшики показал пальцем на свой правый локоть — парень сразу понял, что это адресовано ему: действительно — стекло разорвало рукав робы и кожу чуть ниже локтя. Совсем запамятовал, что тут он уязвим… как и соклановец.             Теплая алая жидкость быстро стекала вниз по предплечью на песок — пришлось оторвать рукав одежды и перемотать достаточно глубокую царапину.             — О чем ты там хотел поговорить? — затянул узел Момо, якобы не замечая серьезности ситуации.             Ишшики невозмутимо прошелся по стеклу — йог хренов — и спрыгнул на песок. Он стер кровь с царапины на шее большим пальцем, задумчиво посмотрел на него и стряхнул, тоже оставив пару капель на песке.             — Ты всевидящий, — не нравится ему этот издевательский прищур… — Почему не предрек мое появление?             Скорее всего, он тупо упустил сей вариант развития событий еще в зародыше, ибо не посчитал его даже теоретически возможным. Хотя и сейчас неясно, реально ли происходящее или сознание Боруто подбрасывает испытания.             Конечно, в глупой самоуверенности царевич никогда не сознается.             — Боги решили подшутить надо мной… — невинно пожал плечами он. — Ты же в курсе, что обладание моим шинджицу означает вечное противостояние с укладом Небес.             — То есть, по твоей версии, сами Небеса приказали мне жить? Какая честь. А я думал, ты их любимец, — бред. Момо никогда им не был как раз из-за своего редкого дара.             Пора перехватить инициативу:             — Объясни, как ты вторгся к моему Сосуду в мозг?             — Виноват резонанс: он развился до той степени, что способен передавать не только материальную энергию, а и мысли, чувства—            — Резонанс всегда происходил исключительно на уровне Сосудов, — в недоумении хмурясь, перебил Момошики.             — Напомни, чьи чакры делают это явление возможным?             Блять.             — Моя и твоя.            — Именно. Не чакры наших Сосудов, а моя и твоя. Просто вначале взаимное проникновение энергий между телами было неглубоким, а с недавних пор достигло обмена меж внутренних измерений, где, собственно, обитаем мы с тобой, — потребовались годы… — Если бы не я попал к тебе, то ты бы попал ко мне рано или поздно.             — Но… как ты выжил? Пять земных лет назад я четко ощутил твою смерть.             — Я оставил два Сосуда.             — Печать белобрысого оболтуса была пустышкой, — твердо отрезал парень.             — Вообще-то, она содержала мою «сухую» силу.             — И что? Все равно в ней отсутствовал твой генетический код… твоя душа.            — Все гениальное просто: душа Каваки стала моей душой. Он и есть я, — однорогий совсем башкой тронулся? Хост и Сосуд не могут быть одним целым, а эти двое превратились во что-то… среднее. — И, забрав силу Кодо, он восстановил мою энергетическую целостность в завершенном теле Ооцуцки. Со временем воскресло мое сознание, и я стал для него таким же голосом в голове, как ты у Боруто Узумаки. Правда, я не помню, что произошло после моей физической смерти до момента оживления сознания. Не просветишь, кто уничтожил Коноху и куда пропал Хокаге?..            То бишь… Каваки давно стал Ооцуцки на генетической базе, распакованной из Кармы, собрал всю силу своего бывшего хозяина и… полностью принял идентичность Ишшики, воссоздав его образ в собственном сердце. Значит, внутренне Каваки считает себя Ишшики, поэтому произошло своеобразное слияние… Значит… у Момо ни за что бы не получилось вернуть товарища Боруто, ведь тот прогнил до основания…             Как Ишшики это все придумал и не побоялся реализовать? Особенно сдохнув в процессе.             Будто прочитав его немой вопрос, мужчина дернул уголком губ и спрятал руки в карманы:             — Я тут не на курорте был, — тысячи лет строить столь грандиозные планы… Момошики даже со способностью глядеть в грядущее не может играть в такую безумную игру. Недаром все всегда твердили, что Ишшики — монстр. А он не верил… — Где мои овации? Брызги шампанского?             После подобного разноса царевич посчитал самой красноречивой, выражающей максимум презрения и ненависти реакцией плюнуть ему под ноги.             Вот — брызги шампанского.             Понадеется, что его взгляд достаточно четко сообщает: «Это мое измерение — проваливай».             Ожидаемо, Ишшики едва удержался от того, чтобы закатить глаза и промямлить что-нибудь про ребяческое поведение или отсутствие манер.             Вдруг Момо провалился… в кусты? Он же ниоткуда не падал, стоя в песке… а оказался среди листьев и веток, которые немилостиво впивались в спину и путали роскошные лавандовые локоны. Над ним шумели густые кроны вековых деревьев, через которые еле пробивались лучики солнца, до боли знакомо щебетали птицы…             Откуда-то спереди послышался хруст веток и едва изумленное:             — Прекращай чудить.             — Это не я!!! Разберись, прежде чем стрелки кидать, козлина! — раздраженно воскликнул Момошики, агрессивно ломая ветки над собой в попытке выбраться. Кое-как он выполз из острого куста, наспех отряхиваясь и доставая мелкие листики из волос. Местность не напоминала ничего конкретного: дебри какого-то сада. — Куда мы попали?..             Ишшики встал рядом, с опаской оглядываясь:             — Это — твое измерение. Ты должен знать ответ, — ага-ага.             — Со мной ни разу схожего не приключалось тут. Особенно так внезапно.            Царевич пошел вперед, раздвигая ветви, бывший коллега последовал за ним.             В голове не рождалось ни одной дельной идеи, что случилось. На более тонком уровне тоже вроде ничего не поменялось, однако нужно бы сесть помедитировать для проведения более детального анализа. Боги, если это проделки Ишшики, он выцарапает ему очи одной из миллиона надоедливых веточек, застрявших в волосах.             Пройдя еще десяток метров, Ооцуцки выбрались на открытую местность. Сердце Момошики тревожно подскочило к горлу от давно опротивевшего и почти забытого пейзажа: впереди раскинулась огромная зеленая поляна с окруженной колоннами каменной площадкой посредине, чуть поодаль возвышался величественный храм из белого мрамора в форме куба, золотые звезды на котором слепили похлеще солнца. Пахло знойным летом и полевыми цветами.             Он очень боялся поворачивать голову в сторону, ведь прекрасно знал, кто будет прохлаждаться там, в теньке, наблюдая за кучкой подростков — жителей, вернее рабов, столичного святилища величайшей империи Вселенной.             — М-да, без бородки мне и вправду было… не очень, — поджал губы Ишшики, глядя как раз туда, куда Момо не отваживался.             Неужели… их правда закинуло в?..            Преодолев непонятную волну ужаса и замешательства, принц резко обернулся…            …и, к сожалению, он не ошибся.

***

           — Мне жарко и душно. Идем отсюда.            Ишшики хотел было тяжко вздохнуть, но побоялся лишний раз нервировать уставшую от относительно мягкого июньского зноя Кагую-химе. Вообще, она сама виновата, что завернулась в миллион слоев одежд. Не понимал он столичную моду Ооцуцки и стремление к церемониальному стилю на каждодневной основе: да, его коллега из знатного рода, но никто не четвертует ее за легкое шелковое кимоно и отсутствие слоя пудры на суровом лице.             Они заявились в столичную общину медиумов — центр главной религиозной организации клана — по приказу господина сегуна, однако это не означало, что нужно наряжаться так, будто ей придется сидеть на официальном приеме. Пришли за информацией в подготовке к грядущему аудиту — не более. Гонять чаи и проводить ритуалы в список дел не входило.             Не собираясь терпеть чужие страдания дальше, мужчина вытащил для госпожи белый бумажный веер из карманного измерения — она кратко кивнула в знак благодарности и прищурилась, рассматривая кучку подростков на мраморной арене впереди:             — Кого я вижу… Мой нерадивый кузен, — так, она сейчас серьезно?.. — Говорят, он вроде бы смышленый парень, но крайне… своенравный.             Вот это… реально неожиданное место встречи. Ребенка? В столь юном возрасте забрали в медиумы? Почему? Что в нем такого особенного?             Ишшики стал всматриваться в сборище восьми-девяти подростков, стараясь понять, о ком точно идет речь: молодые парни и девушки были одеты одинаково и, в общем, имели мало визуальных отличий — аскетизм медиумов создавал абсолютное равенство членов сообщества перед Богами. В двух словах, они подавляли индивидуальность, делая юнцов «ручными» и запуганными якобы строгим Небесным укладом. Взгляд невольно наткнулся на главный признак царевичей: древовидные, подкрученные вперед рога, торчащие из толпы, — остального не было видно, пока низкорослый паренек не вырвался из шумного клубка. На вид возраст определить не удавалось: в общем, идеальное округлое личико тянуло лет на десять, однако угрюмое, будто недовольное всем на свете выражение давало еще плюс десять.             Призрачно знакомые ангельские черты, длинные светло-фиолетовые, серебрящиеся на солнце перламутром волосы, большие холодные очи…             Ишшики еще раз кинул взор на коллегу, чтобы свериться. Боги, даже ростом оба не удались — здесь генетика поиздевалась над ними знатно.             — Как он сюда попал?            — Его родителей, моих дядюшку и тетушку, недавно осудили за государственную измену и, вероятно, уже казнили, поэтому, полагаю, суд определил, — по скромным наблюдениям Ишшики, всех членов царской семьи постигает жестокая судьба. Сколько мертвых и сошедших с ума гениев…             Наверное, из нынешнего поколения одной Кагуе пока везет… но кто знает, что случится с ней дальше? Однако он приложит максимум усилий, дабы все было… как минимум, терпимо и преодолимо.             — То есть… парень потенциально замешан или будет замешан в темные дела? — поди знай, какие ценности привили ему родители, коли их осудили за мятеж…             — Не имею понятия, — бесцветно фыркнула принцесса. Почему ей не интересно?             — А какие у него данные?             — Тоже не имею понятия, — крайне содержательно…            Что ж, придется самому выяснять. У Кагуи в родне сплошь таланты с бесконечным потенциалом, поэтому невыгодно оставлять такую находку медиумам.            Тем же вечером они сидели на очередном скучном собрании Совета под весьма убаюкивающее бубнение одного из председателей. Хвала Богам, их места были далековато от начала длиннющего прямоугольного стола из розового кварца, иначе все точно заметили бы, что Ишшики вот-вот уснет. Как назло, в огромном мраморном зале царил полумрак, нарушенный лишь мягким светом свечей.             В попытке взбодриться он закинул голову назад, без интереса рассматривая собственное отражение в зеркальном потолке: черная повязка на левом глазу уже пару лет как не удивляла его — ни чувства досады, ни отголосков призрачной физической боли… Лишь напоминание о том, что нужно чуть больше беречься, хотя его работа далеко не располагает к этому.             Навязчивые мысли вновь и вновь цеплялись к мальчику, увиденному днем у медиумов: ему наверняка не нравилось тухнуть среди фанатиков, которых все ошибочно принимали за светоч духовности и древнейших знаний их цивилизации. Хотя, возможно, у Ишшики, как у охотника за Плодами чакры, предвзятое отношение к священнослужителям, однако их община — определенно не лучшее место для воспитания Ооцуцки: они чрезмерно строги и перегружены тупыми устаревшими правилами. «Не носи то, не говори это»… Да с их километровым списком запретов и постоянным капанием на мозги за «неверный образ мыслей» или еще какую-нибудь чепуху он бы уже свихнулся триста раз и улизнул оттуда.             Но… ужасное обращение медиумов даже выгодно, ведь появляется пространство для любопытного дела: можно создать в юном мозгу резкий контраст между священнослужителями и охотниками… если быть точнее — конкретно с Ишшики. Он должен показать себя справедливым и адекватным, дабы установить доверие, а потом медленно закладывать в голову паренька идею о переходе «на другую сторону». Тогда тот, скорее всего, очень быстро захочет сбежать от безумных старичков, однако нужно будет доходчиво пояснить, что для этого понадобится сложный план… который еще предстоит тщательно продумать.            Ради завоевания еще одного царевича с неизвестным шинджицу в свою команду можно и напрячься… Интуиция зыбко подсказывала, что игра стоит свеч.             Вдруг Ишшики ощутил, что ему слабо тычут локтем в бок, и чуть повернул голову вправо, вопросительно посмотрев на Кагую, — ее острый взор требовал собраться буквально за секунду.             — Ишшики-сан, а Вы как считаете?..            Черт. Снова пропустил все. 

***

           Уже после заседания Кагуя едва держалась, чтобы не начать отчитывать его за невнимательность при всех, хотя обычно таких желаний раньше не возникало. Естественно, она понимала, что Ишшики — ее начальник, и порой он не спит сутками напролет, но позориться перед Советом? Серьезно? Мужчина эксцентричен и временами летает слишком высоко в облаках, но не безответственен. А это… что-то новенькое.             Когда они покидали зал заседаний, она, с опаской зыркая по сторонам в поисках лишних наблюдателей, все-таки тихо поинтересовалась:             — Почему Вы такой рассеянный? Случилось что?            Галдеж в полутемном коридоре дворца отлично замаскирует их наиграно-непринужденный разговор. Конечно, сейчас Ишшики вел себя образцово-сосредоточенно, но в отрешенном взгляде строго вперед читалось, что он снова потерян меж своих размышлений.             — Мне нужно обдумать… проект.            — «Проект»?..            Он лишь коротко кивнул и, поклонившись — хотя это было вовсе не обязательно и в некой мере странно, — быстро удалился.             Прям напрашивается на то, чтоб она залезла к нему в мозг.

***

           Под предлогом грядущего государственного аудита в общине священнослужителей Ишшики начал часто крутиться у них, чтобы разведать обстановку и заодно попробовать познакомится с кузеном Кагуи-химе. Естественно, медиумов напрягало, что какой-то член гильдии охотников шныряет по их территории и задает неудобные вопросы. Ему же напротив — очень даже нравилось тревожить напыщенных дядек своим присутствием. Вносить крупицы неловкости в общую атмосферу и стрелять сложными, почти осуждающими взглядами — настоящее развлечение.             Около полудня у него намечалась первая встреча с кем-то из верхушки общины. Педантичная натура Ишшики обожала пунктуальность, поэтому он пришел пораньше в назначенное место: просторный мраморный зал с большим открытым выходом в дивный главный сад. Яркое летнее солнце, проникающее жаркими лучами извне, заставляло золотые фрески на стенах сверкать, «разбавляя» заунывный белый мрамор вокруг.             Мужчина сел за низкий деревянный столик на бордовую бархатную подушку. Судя по всему, его собрались принимать за чаем, что выказывало некоторую несерьезность медиумов. Что ж, придется прессовать их чуть сильнее. Сами напросились.             Достав фарфоровое блюдце и чашечку с ароматным травяным чаем из карманного измерения, мужчина принялся гадать, кого же пришлют к нему на растерзание. Спустя минут пятнадцать, в зал вошел долговязый лысый худой мужчина в многослойном глухом кимоно черного цвета. Ишшики сразу поднялся для приветственного поклона — к удивлению, священнослужитель не просчитал нужным сделать то же в ответ, лишь смеряя изучающим взором узеньких блеклых глаз.             Им настолько собрались пренебрегать?.. Ладно, главное, что он сам придерживается этикета.             Медиум жестом пригласил за стол и, когда они уселись, ровно молвил:             — Я — Четвертый медиум главного имперского храма, — одновременно неудобно и гениально, что у них нет имен: различать псевдомонахов можно было по татуировкам в виде присвоенных чисел на лицах. — Рад знакомству.             Врет и не краснеет. Не стыдно пред Небесами?            — Старший штаб-офицер гильдии охотников за Плодами Ишшики Ооцуцки.             — Старший штаб-офицер… И… сколько Вам?.. — ход мыслей резко застопорился. Его возраст — это первое, что заинтересовало? Кошмарно банально. Бородку, что ли, отрастить, дабы скрыть относительную юность?            Он быстро собрал достаточно такта для ответа:             — Если я прибыл сюда, то исключительно по воле нашего достопочтенного сегуна, а ему неважны физические характеристики. Важна верность.             — Очевидно, он глубоко доверяет Вам и… ценит Ваши умственные способности, — «и острый язык» наверняка хотел добавить он. Если господин Четвертый думает, что спугнет его шквалом неуместных вопросов и уничижительных реплик, то он очень ошибается.             — Потому я здесь.

***

           Момошики ненавидел лето и все, что с ним связано: невыносимую жару, тренировки в полдень, плотный, душный воздух, вечно мокрую одежду, липнущие ко лбу от пота волосы, которые порой хотелось состричь. Оттого парень предпочитал прятаться или возле водоемов, или где-нибудь в тени, где надоедливые медиумы и не думали его искать.             Сегодня был именно такой день, когда он, сбежав с тренировки, сидел за почти непроходимой густой стеной из высоких розовых кустов возле открытого входа в восточный зал, который обычно пустовал, и обмахивался самодельным бумажным веером, прислонившись к прохладной стене храма. Момо во всю наслаждался свободой, как только выпадала малейшая возможность, ведь воспитание под эгидой священнослужителей равнялось заключению в тюрягу или взятию в заложники. И пусть кто-то попробует брякнуть, что ему здесь будет «лучше», — башку оторвет.             Конечно, старички медиумы учили драться и пользоваться шинджицу, однако были сверх адекватной меры строги и крайне обезличивали его… почему-то. Оттого они не уживались под одной крышей: не умеющий прикусить язык Момошики постоянно огрызался, закономерно получал наказание, а потом пытался отстоять себя — и так по кругу. Медиумы списывали его «сложный» — то есть настоящий — характер на подростковый возраст. Иногда в их ссорах проскакивали абстрактные угрозы, что рано или поздно они все равно сломают его или «подрежут» сознание. Звучало страшно…            …страшно быть неполноценным.            …страшно потерять себя.            Отгоняя гнетущие мысли прочь, он принялся наблюдать за покачивающимися вверху алыми розами. Почти на сто процентов уверен, что за забором общины они казались бы еще красивее…             Внезапно из зала начали доноситься голоса — юноша рефлекторно пригнулся, хотя его не могли увидеть. Один голос, спокойный и немного гнусавый, совершенно точно принадлежал Четвертому, другой же… он слышал впервые.             Бархатистый и апатичный. Неспешная, тихая речь последовательно смешивала низкие звуки, создавая впечатление, будто незнакомец почти мямлит.             Надо сейчас же бежать в храм. Посторонние редко сюда заглядывают — хоть посмотрит на амацубито из вольного мира. Ошпаренный любопытством парень, не очень осторожно выбравшись из острых кустов, ринулся в здание через другой вход. Добравшись до нужного зала, он затаился в коридоре и слегка выглянул из-за угла: спиной к нему сидел Четвертый, а напротив — широкоплечий мужчина в бордовом пальто с дурацким высоким воротником. Кто в здравом уме носит пальто летом? Взгляд пытался изучить незнакомца до малейших деталей: короновидный костяной рог, обвивающий голову, фактурное, точенное лицо с высокими, слегка впалыми аристократичными скулами, черная повязка на левом глазу, в ушах была пара проколов без сережек. Идеальная осанка не придавала его образу напряжения — наверное, фишка в контрасте с флегматичной, сдержанной мимикой, чего нельзя было сказать про взор: необычайно проницательный, острый, внимательный.             Создает впечатление горделивого, назойливого мудака.             Вдруг чутье засигналило, что кто-то приближается. Буквально в следующий миг прямо перед его носом, словно из воздуха, бесшумно возник господин Первый и чуть пригнулся, тоже заглянув в зал. Сглотнув краткий испуг от неожиданного появления, Момошики шепнул:             — Первый-сама, кто это и что он тут забыл?             — Это… — он остановился, подбирая слова, — …не более чем мелкий интриган, засланный к нам Его Высочеством сегуном по непонятной причине, — «мелкий интриган»?.. Но он так уверенно держится среди медиумов.             Мысли всколыхнуло дикое предположение: неужели сей амацубито — бывший член их общины?             — А он, случайно, не из наших?..            — Хуже. Никто не знает, откуда он вылез… Его перевели в Столицу пару лет назад. Все, что известно. И этого достаточно, — очевидно, что Первый лукавил, дабы пресечь любопытство Момо. Наверняка он успел раскопать максимум информации об однорогом чуде, чтобы в будущем стереть его с лица империи, коли понадобится. — Время познакомиться, — не успел парень выказать желание пойти с ним, как его пресекли: — Ты оставайся здесь, если уж настолько хочешь подслушивать.             Ну и ладно… Сам найдет подходящий момент пересечься с ним.             На протяжении дня Момошики из кожи вон лез, стараясь переплюнуть лучших шпионов: шнырял за незнакомцем, Четвертым и Первым. Удивительно сильно раздражало, что во время экскурсии по общине мужчина в пальто постоянно был в шаге от того, чтобы задеть прячущегося ученика медиумов своим цепким взглядом. Пришлось изрядно попотеть — оставаться незамеченным оказалось более сложной задачей, вплоть до того что он больше не чувствовал преимущества на территории храма, которую знал как свои пять пальцев. Внутри слабым огоньком даже вспыхнула злость неясного происхождения, однако ее было достаточно, дабы вселить энтузиазм набить рожу расфуфыренному индюку-служаке. А нечего пялиться, куда не просят, и мешать добывать секреты!             Поздно вечером, когда прохладная синева спустилась на город, Момо засел в кустах у главных ворот, наблюдая, как Четвертый и незнакомец прощаются: конечно, медиум не поклонился и скрылся за массивными каменными дверьми храма, а другой мужчина, спрятав руки в карманы бесформенных черных брюк, пошел к выходу.             Когда тот приблизился, юноша заметил еще одну диковинную деталь: охотник за Плодами ходил босиком и на улице. По щебневой дорожке. Не боится загнать гвоздь в пятку? Отбитый какой-то. Или играет в показуху.             Мужчина остановился прямо в воротах и… просто смотрел вперед? Бесстрастный взгляд буравил пустоту, статная фигура выражала расслабленность опущенными, слегка сгорбленными плечами.             Ночную тишину едва потревожил деликатно тихий, размеренный голос:              — Амулет от сглаза, что ли, начать носить? — ему только что кинули… колкость? Заметил, значит… Сердце беспокойно ухнуло в желудок. Может, не вылезать из кустов? Пусть однорогий считает, что сошел с ума и разговаривает сам с собой. — Я отлично улавливаю, когда на меня таращится больше очей, чем надо, — ничего он не таращился!             С горем пополам уняв беспокойный вихрь в груди, Момошики все же решил не прятаться, как трус, и вылез из импровизированного укрытия, но остался в тени большого старого дерева. Вдруг за ними наблюдает… больше очей, чем надо. Незнакомец повернул голову немного вбок — Момо сразу выпрямился под его пытливым взором, мучительно медленно бродящим сверху-вниз: каждый миллиметр тела будто прошивало насквозь, кровь постепенно стыла в жилах… хотя ничего экстраординарного, по сути, не происходило.            Однако он все равно чувствовал себя зверушкой, прибитой холодной стрелой к стволу дерева за спиной. Еле-еле удерживал зрительный контакт.             Самообладание вернулось, как только узкий глаз незнакомца заледенел флегматичностью, сверкнув во мгле, — от интереса не осталось и следа. На худых чертах лица и вовсе не отпечаталось каких-либо эмоций.             — Зачем Вы здесь? — слова едва пробились из сжатого напряжением горла. — За нашими тайнами?            — Не нужны мне ваши дряхлые книжки и свитки. У меня аллергия на пыль.             Охотник говорил свысока — столь же странно, что и выглядел: слух задевала доныне неведомая манерность. Какой-то он совершенно чужой, инопланетный…            …и, тем не менее, занятный. 

— — — авторский комментарий

с вами программа «весеннее обострение» и ее ведущий — автор собственной персоной. добро пожаловать в мой новый скромный проект про инопланетян. поведаю, что это такое и с чем его нужно есть.  «что это такое?» в зародыше задумки не планировалась обширная сюжетная линия, как я люблю, и на сей раз у меня в бóльшей мере получилось написать как бы сборник эпизодов, но как бы и сложить все коржи в один увесистый торт, пропитанный одним и тем же кремом. работа над произведением началась в начале октября, поэтому 80% материала уже написано. конечно, у меня еще есть темы, над которыми следует посидеть и подумать, однако это уже по ходу дела.  «с чем его едят?» строим любопытный треугольник кагуя/ишшики/момо и даем фантазии разгуляться. здесь не будет сложного лора и уймы новых персонажей — только хардкорная триада безумцев и долбанутые перипетии между долбанутыми персонажами. начало фф было написано чисто для общего углубления структуры произведения: то есть все начинается с позднего таймскипа, где каваки стал тем самым серьезным штрихом из первой главы/серии, а ишшики, по сути, воскрес нехитрым путем и начал терроризировать момошики, у которого даааааавно поехала крыша.  ввиду резонанса пацаны провалились в общие воспоминания и теперь как бы будут их просматривать, иногда комментируя. основная история происходит в далеком прошлом, где ишшики и кагуя еще очень-очень молоды, а момо и вовсе подросток. хоть они юны, однако в них можно уже увидеть тех, кого мы имеем в настоящем: руководитель-кукловод ишшики, строгая кагуя, взбалмошный момошики. далее их личности и амбиции будут только набирать оборотов до сумасшедших пределов.  надеюсь, вы отвели душу. всем спасибо за прочтение! берегите себя и до новых встреч