Масло и вода

«Их резкие крики слышны среди нас каждый день. Бедный человек в настоящее время находится в страхе, Попытки подавить суфражисток напрасны Со временем, без сомнения, они закончат свой путь (когда это будет, никто не может сказать), Не разглашайте, где я живу, — Женщина не заслуживает, я говорю, Избирательного права!»

Еженедельный журнал «Панч» 1906 г. Выпуск №131

18:37, 3 апреля 1912 г. Лондон, Англия — Ты оборванка. Не знаю почему вожусь с тобой, — прошептала она, медленно проводя каблуком по моему телу — снизу вверх. Я тяжело сглотнула, рассматривая её ноги, обтянутые чулками. Она остановилась на уровне рёбер, заставив и меня задержать дыхание. Я оторвала судорожный взгляд от её ног. Посмотрела в тёмные омуты, — смотри мне в глаза. Не отрывай глаз. Это был гипноз, от которого я была не в силах оторваться. Смотрела в её глаза, наполненные похотью и животной страстью. Это точно было что-то не человеческое, совершенно дикое и первобытное. Крупная дрожь пробила моё тело. Я протянула руку к её обнажённому телу. Но ледяной голос хлестким ударом заставил отдернуть руку: — Не трогай. Я была лишь рабыней. Покорной и терпеливой. И со своими задачами я справлялась отлично. — Ты хочешь меня, — с трудом прошептала я, потому что каблук её уже перекрывал мне горло, — тяжело признать, что ты нуждаешься во мне. В том… — я запнулась, заметив, как опасно сверкнули её синие глаза, но через секунду продолжила не менее твердо, — в том, что я делаю с тобой. В том, что мои руки, — я уверенно положила ладонь на её колено, — делают с тобой. Рывком я скинула её ногу со своего горла, встала с колен и приблизилась к ней. Но тут же звонкая пощечина откинула меня на пол шага назад. — Как ты смеешь? — Тебе нравится играть во всемогущую богатую аристократку и её бедную рабыню? — процедила я, проводя языком по разбитой губе, — или ты просто не можешь принять себя? Поэтому удобнее воспринимать меня как временное сексуальное развлечение? Ещё одна пощечина на секунду потушила свет в моих глазах. Я пошатнулась и, чтобы не упасть на скрипучий пол, схватилась руками за перекладину пыльного стола. Неровно постриженные волосы свисали вниз. Так она не могла увидеть предательский блеск в глазах. — Это последняя твоя выходка. Следующей встречи не будет. В скором времени я уплываю в Америку, — беспристрастно сказала она, из-за звона в ушах я едва разобрала её слова. Мои глаза зацепились за маленькую трещину на старом столе. Я рассматривала её тщательно и внимательно, будто от этого зависела моя жизнь. Краем глаза отмечала и пыль, несколько лет пролежавшую на неподвижной деревянной поверхности, но вероломно потревоженную моим неосторожным движением. Вихри маленьких частиц кружили в воздухе, переливаясь в лучах вечернего солнца, проникавших в эту тесную коморку через решетку маленького окна над потолком. В горле стало сухо. — Что?.. — против воли я повернула голову. Девушка скривилась, увидев слезы в моих глазах. — На пароходе. «Титаник». Может быть, слышала. Я судорожно закивала, пока сердце в груди колотилось панической дробью. — Навсегда? — снова непроизвольное движение вперед. Разворот тела на сто восемьдесят градусов. — Ничего не бывает вечным. Кто знает, где я окажусь через несколько лет? — она небрежно поправила прядь тонких волос, свисавших на лицо, — родители нашли мне хорошую партию. — П-партию? — Что непонятного для тебя в этом слове? — её изящная бровь поползла вверх, я жадно рассматривала её лицо, пытаясь разглядеть хотя бы малейший проблеск лжи. Я надеялась, что она подшучивает надо мной, как и делала это прежде. Ей нравилось наблюдать за моим недоуменным лицом, а затем закидывать голову и звонко смеяться. В горле уже пересохло так, что я не могла заставить свой язык пошевелиться. — А ты можешь продолжать заниматься своими глупостями, — столь же небрежно продолжала девушка, пока я потрясенно рассматривала её, — носить свою глупую одежду… ах да, не хотелось бы тебя разочаровывать, но фиолетовый-белый-зеленый… совершенно не сочетаются друг с другом. Пошло и безвкусно. — Дело не в сочетании, — процедила я, опустив глаза, — фиолетовый — это свобода, белый — чистота… — Зеленый — надежда. Ты говорила. Я знаю. Я не могла смотреть на неё. В голове до сих пор звонким набатом звучало одно и то же слово: «Партия, партия, партия. Удачная партия». Но против воли всё же вскинула голову от удивления. — Ты помнишь, что я тебе говорила? Но ты же… — Да, но я до сих пор склонна считать, что движение суфражисток — вредный и опасный элемент общества. Вы ничего не добьётесь этим. Мужчин вам не победить. А женщина должна оставаться женщиной. — Мужчины нас боятся! — воскликнула я, делая шаг вперед, но тут же была остановлена её ледяным взором, — они даже выдвигали предложение о создании специального здания для защиты кабинета министров от нас. Хотели создать… чертовы подземные переходы! Переход к радикальным мерам может… Я прервалась, когда девушка показательно зевнула, изящно прикрыв рот тонкими пальцами с аккуратным маникюром. — Вай. Мне неинтересно. Думаю, стоит закончить этот бесплодный разговор. Мне пора, — она встала со стула и принялась натягивать на себя одежду. Дорогая ткань платья, купленного в Париже, заструилась и зашуршала в её руках. Как в тумане я наблюдала за её неторопливыми, последовательными и аккуратными движениями, но в то же время пыталась поглотить и запомнить каждую деталь в её вечернем образе: платье из шифона, украшенного изысканным кружевом. Открытый вырез. Застёжки на крючках, спрятанные под накладывающимися друг на друга слоями ткани. Короткие рукава. Юбка, плавно облегающая бёдра, чуть не доходила до пола и состояла из нескольких слоёв тонкого кружева поверх атласа с парчовыми вставками. Сверху она набросила тонкую шёлковую шаль, украшенную бисером. — Пароход отбывает в полдень 12 апреля, — только и сказала она на прощанье, держа в руках зонт с длинной ручкой и большим изогнутым куполом, и направилась к двери. — А как же я? — вырвалось из моего рта, когда она проходила мимо, чуть задев меня своим плечом. Развернувшись к ней всем туловищем, я смотрела на неё как побитый грязный щенок. — А что ты? — она тонко улыбнулась, как улыбаются маленьким детям — снисходительно и терпеливо. Между тем, поправила свою шляпку из шелковой ткани. Страусиное перо на головном уборе нервно дёрнулось в такт её движению, — наши пути расходятся. — Кейтлин? — я и сама не заметила, как мой тон стал умоляющим, только жалкие остатки гордости не дали мне упасть на колени перед ней, — неужели ты… — Что? — Могу я поцеловать тебя? Она никогда не разрешала целовать себя. Ни во время процесса, ни после. Причины такого поведения мне были ясны — как посмеет нищая суфражистка прикоснуться к этим бархатным губам? Но сейчас я хотела запечатлеть момент нашего прощанья на своих губах, хотела прикоснуться к запретному плоду, отведать то, что могло скрываться за холодной маской Кейтлин Кирамман. Она расхохоталась и почти с искренней нежностью потрепала меня по щеке рукой, облаченной в белые перчатки из телячьей кожи. — Прощай. Столб света ударил мне в лицо. Её силуэт прорезался через светлое пятно в проеме двери, а затем тесная коморка снова погрузилась в темноту.