В твоих руках власть

      Николай отодвинул в сторону огромную волокиту бумаг и прерывисто выдохнул. Бюрократия доводила его до исступления не хуже занозы в виде пышущего революционными идеями и имеющего значение в обществе поэта - дорогого Александра Сергеевича. Одному Богу известно, как же Николай Павлович хотел избавиться от подобного груза на плечах. Богу и шефу корпуса жандармов, который скрашивал унылые императорские будни.       За окном, на антрацитовом полотне неба, красовался яркий месяц, а вокруг игриво рассыпались бледные звёзды. Из приоткрытой стеклянной дверцы тянуло холодом, да так, что Николай отнюдь не по-императорски втянул голову, пряча подбородок под воротником мундира. Руки, на которых блестели и переливались перстни, принадлежали, казалось, умершему: до того они были ледяные. Холод сковывал и нутро, противно сжимая кожу, забирался глубже, к самому сердцу, которое, несмотря на все невзгоды, по-прежнему билось и хранило тепло и нежность.       За это можно благодарить лишь Александра Христофоровича. Без него пропал бы. И пропал бы не гордый самодержец одной из самых могущественных империй, не Николай Павлович, а обычный Коля, которому хотелось хоть на минуту забыть о своём долге, о державе, что так нуждалась в государе.       Вот и сейчас император позволил себе отвлечься на мысли о Бенкендорфе, строгом руководителе Его третьего отделения. Воображение любезно подкидывало столь яркие и желанные воспоминания, заставляя Его Императорское Величество дышать быстрее.       Вспоминались Сашины сильные руки, которые - Николай уверен - погубили немало человек, но для императора не было ничего приятнее, чем крепкие пальцы, нежно сжимающие его плечи. Романов словно чувствовал, как они медленно расстёгивают пуговицы мундира на горловине, затем, оставив сие бесполезное действие, спускаются ниже, немного надавливая на рёбра. Губы Бенкендорфа творили поистине невозможное, но как же, чёрт возьми, они привлекательно смотрелись на императорской шее. Александр знал о теле своего царя больше, чем он сам, посему шее и плечам уделял особое, графское внимание. Он знал, что, если аккуратно обвести языком кадык, оставляя влажную дорожку, блестящую при свете свечи, можно выбить из Николая задушенный, стеснительный, но от этого не менее возбуждающий стон-всхлип.       А снимать с императора его мундир, смотреть, как постепенно сходят слои одежды, оголяя бледную кожу государя и его твёрдое, подтянутое тело - это почти что обязательная прелюдия. Бенкендорфу очень нравилось, - хоть он этого никогда вслух и не произнесёт, - когда Николай сам вкладывал в его руки власть над собой. Даже самый великолепный пейзаж не сравнится с видом стоящего на коленях императора. Александр просто любил и знал настоящего Колю, которому тоже хотелось ласки, любви и простого человеческого счастья.       Николай Павлович резко вскочил, когда мысли увели его в совсем не нужную сторону. До романа Пушкина, лежавшего на столе рядом с подписанным законом об ужесточении цензуры, ему не было абсолютно никакого дела. Это раздражало. Императору и так тяжело сосредоточиться на поставленных задачах, а тут ещё и чёртов шеф жандармов со своими нежными руками и стройными, выточенными, как у скаковой лошади, ногами. Бенкендорф создавал впечатление экой пегой гончей с крепким и выносливым телом, изящным силуэтом и с умными, внимательными глазами. Его характер Николай тоже иногда сравнивал с нравом охотничьего пса: он предан своему хозяину, но имеет насчёт всего своё мнение.       В Александре Христофоровиче император державы великой нашёл свой оплот спокойствия и защиты. Вот и сейчас ему хотелось спрятаться, зарыться лицом в мягкие волосы, а после снять этот надоедливый мундир, ворот которого слишком сильно давил на шею, с непривычки сбивая дыхания, встать на колени и сбросить наконец с себя императорский титул, ответственность за страну, что ношей ложилась на сердце.       Николай сел обратно и, зажмурив глаза, надавил на них пальцами. Впереди ещё куча дел, но он же может на пару часов отлучиться, забыть про Пушкина и ссыльных декабристов, которые уже стояли поперёк горла? Он же заслужил небольшую передышку после всего проделанного?       - К чёрту! - тихо прошипел Николай, не тревожась за то, что кто-то мог услышать подобные непристойности от императора.       Скорее всего, Александр Христофорович в своём кабинете. Где же ещё быть любимому сторожевому псу государя?

***

      Здесь пахло воском и парфюмом шефа, который предпочитал терпкий хвойный аромат с нотками мускуса. Тонкие свечи, стоявшие на столе перед Бенкендорфом, плавились, давая тусклый свет, а пламя их дрожало от его дыхания.       - Здравствуйте, Ваше Императорское Величество! - Бенкендорф поднялся с места, едва завидев Николая Павловича в дверном проёме.       - Оставь, - быстрая фраза и леность, с которой она была произнесена, дали понять Александру Христофоровичу, что встреча их не носит официального характера.       Император сдержанно поздоровался и прошёл к столу, где восседал шеф корпуса жандармов. Бумаги, законы, произведения Пушкина и множество красных пометок на полях. С тяжестью на сердце Николай Павлович подавил в себе порыв смести их на пол или бросить в камин. В эти редкие, но безумно приятные моменты он мог оставить свой титул. Император остался за пределами этого кабинета.       - Александр, настоятельно рекомендую вам отдохнуть. У вас усталые глаза, - Николай раскинулся на стуле, раздвинув ноги, словно развратная барышня, и закинул локти на спинку.       - Обязательно учту ваши рекомендации. Вам же, мин херц, тоже не помешало бы расслабиться, - глаза Романова с каждой фразой загорались всё ярче, а тело распалялось ещё больше, желая почувствовать мужские руки, сжимающие талию.       - Приму к сведению, Александр Христофорович, - состроив хитрую гримасу, Николай резко поднялся, в два широких шага преодолел расстояние от стула до стола и склонился над Бенкендорфом, изображавшим бурную деятельность. Он перекладывал подписанные бумаги, перечитывал стихи Пушкина, в которые вдуматься было невозможно: всё внимание привлекало громкое и прерывистое дыхание, раздававшееся где-то над макушкой.       - Извольте, - исписанные листы мелькали перед глазами. Где-то Александр Сергеевич писал про чудное мгновение, где-то - про опасное соседство. Чёрт бы их побрал, этих поэтов. Для Бенкендорфа существовали лишь хриплые приглушённые вздохи и тепло тела позади.       Николай положил руки на плечи своего верного подчинённого, наклоняясь ещё ближе. Пальцы, подрагивая, прошлись вверх по ключице и проворно пробрались через крепко застёгнутый воротник к нежной коже шеи.       - Николай Павлович, предлагаю вам расслабиться вместе, - пальцы сжались, и Романов чувствовал, как под ними пульсирует вена. - Давайте я почитаю Пушкина. Недаром хвалят талант: его стихотворения - услада для ушей. Вам, вероятно, тоже интересно их услышать.       Стон разочарования разрушил тишину. Последнее, что волновало Николая, - писанина сего молодого человека. Однако Бенкендорф, не дожидаясь ответа, схватил какой-то клочок бумаги и стал читать:       - Счастлив, кто в страсти сам себе Без ужаса признаться смеет... - Александр Христофорович начал мягко и плавно, пытаясь прочувствовать строки, но губы, ласково прикоснувшиеся к той самой вене, заставляли чувствовать лишь их. Буквы плыли перед глазами и в слова не соединялись. Из горла вырвался хриплый стон. Эта словесная прелюдия доставляла Бенкендорфу удовольствие, но он потерпел поражение, сдался желанным и нежным пальцам, горячим рукам.       Александр резко поднялся, чуть ли не стукнувшись затылком о подбородок Николая, откинул руки, что норовили залезть всё дальше под воротник. Тёмные в свете свечи губы манили, и Бенкендорф не стал сопротивляться. Он накрыл их своими, сначала невинно облизывая и прикусывая то верхнюю, то нижнюю, а после проник глубже, встречаясь с языком. Каким мягким стало тело Николая! И благо тот не стал надевать сложный мундир, так что расстегнуть пуговицы не составило труда.       Александр Христофорович аккуратно прислонил Романова к книжному шкафу, не разрывая поцелуя. Однако последнему подобная нежность не понравилась, за что он прикусил вражеский язык, тем самым вызывая стон у шефа его третьего отделения.       Позабытый мундир, находившийся на Романове, вдруг стал очень мешать. Хотелось ощутить прикосновения грубых рук Бенкендорфа, чувствовать, насколько тяжело ему даётся его стальная военная выдержка, которая не позволяла Александру Христофоровичу взять всё и сразу.       Взрослый мужчина, за свою длинную жизнь познавший множество женщин, мысленно сравнивал Николая с богом, сошедшим с Олимпа. На бледной в сумрачном свете коже красиво смотрелись багровые пятна, особенно оставленные Бенкендорфом. Его точёный торс и крепкое тело походили на древние статуи. А обычно острое лицо сильно смягчалось, когда Александр оставлял мокрые дорожки на ключицах. Строгий голос императора умоляюще стонал имя Бенкендорфа, в то время, как последний, обрисовывая широкие кости ключицы языком, наслаждался раскрепощённостью, отзывчивостью его податливого и такого желанного тела.       - Alexander, c'est tout? - саркастичный тон лишь раззадоривал графа, и он так же медленно спустился с ключиц к аккуратным ареолам сосков, прикусывая один. Николай чуть не захлебнулся в собственном стоне и подался тазом вперёд, инстинктивно пытаясь обратить внимание на вставший член.       Бенкендорф подобных движений не оценил и резко оторвался от мужчины. Шагнув назад, он замер: открывшееся зрелище было усладой для глаз. Николай выглядел, словно распутная девка из дорогого борделя: шея, на которой постепенно проявлялись красные следы, оставленные шефом; румяно-алые щёки, блестящие бусинки пота на груди, что смешивались со слюной Александра Христофоровича; поджавшийся живот с едва видным мышечным рельефом; по-блядски приоткрытыми губами и закатанными глазами - всё это дурманило Бенкендорфа похлеще его излюбленного вина.       Но не затем он отошёл. В шуфляде, куда он клал обычно особо важные дела и стихи Пушкина, лежала обычная конопляная верёвка. Не было в этом ничего удивительно, ибо у каждого жандарма - тем более шефа их отделения - всегда была с собой верёвка. Вот и здесь она, представляя из себя вещь крайне важную, пригодилась.       Схватив её и сжав в руках, Бенкендорф закрыл ящик и вернулся к Николаю, который за десять секунд отсутствия чужого тепла уже успел замёрзнуть. Здесь отличная дрессировка "сторожевого пса самого Николая Павловича" (так называли его при дворце) пустила трещину, и сдерживаться у Александра Христофоровича сил попросту не осталось. Он развернул Романова, упёр его грудью в холодную плоскость стены, отчего тот болезненно шикнул, и завёл руки Николая за спину, стягивая их толстой верёвкой.       Никогда Бенкендорф не думал, что будет благодарить Наполеона за все его многочисленные походы, в том числе и на Великую Российскую Империю. Ведь без такого военного прошлого он бы вряд ли завязал столь прочный узел.       Кисти противно затекали, из горла рвался стон разочарования от невозможности прикоснуться к мужчине напротив, но вместе с тем находиться под властью такого, как Александр Христофорович, Николаю безумно нравилось. Нравилось чувствовать, что есть кто-то, кто подскажет, что делать, кто будет иметь власть над ним, кто буквально под ручку поведёт его, а Бенкендорф и вёл, по жизни вёл: после восседания почти самого младшего сына Павла на престол помогал настолько сильно, что даже Сперанский таким похвастаться не мог; в данный момент Александр Христофорович тащил его за плечо к кожаному дивану.       Бенкендорф уселся посередине гладкой поверхности кушетки и похабно раздвинул ноги, недвусмысленно намекая на дальнейшее продолжение. Можно сказать, они нашли друг друга. Шефу корпуса жандармов доставляла неземное удовольствие мысль, что сейчас у него между ног располагается Самодержец Российской Империи, что только ему позволено видеть Николая Павловича таким. А Николай Павлович и рад эту власть отдать в чьи-либо руки. Наиболее подходящие и любимые - руки Бенкендорфа, в которые он трепетно вкладывал власть над собой, а, следовательно, и над бескрайними русскими просторами.       Александр Христофорович расстегнул ширинку штанов, но Романов перехватил инициативу, зубами подцепив резинку портков и стягивая их. В подбородок ему упирался твёрдый орган Бенкендорфа, отчего Николай нервно сглотнул. От волнения покалывало кончики пальцев, а может, просто руки окончательно затекли, но сейчас всё это не имело значения.       Николай попробовал облизнуть головку члена, а после обхватил губами, насаживаясь ртом. Бенкендорф крайне положительно отнёсся к такой поначалу робкой, но следом развязной ласке. Сказать он об этом не мог, однако за него говорили хриплые стоны, которые были чем-то из ряда вон выходящим. Романов, конечно, не знал, что бывший флигель-адъютант ни с кем более не позволял себе такой искренности.       Не имея сил смотреть вниз и желая продлить удовольствие, Александр Христофорович запрокинул голову и закрыл глаза.       - Nicholas, vous avez une bouche très talentueuse, - остатки разума вылились в ехидную фразочку, что вызвала улыбку на лице Николая. Он взял глубже, чувствуя, как головка упирается ему в глотку, затем застонал, посылая вибрации. Для Бенкендорфа это стало последней каплей. Он зубами сжал внутреннюю сторону ладони, стараясь подавить глухой вскрик, но Романов этого не одобрил. Ему хотелось слышать результаты своих стараний, посему он прикусил орган, отчего стон Александра Христофоровича был отчётливо слышен даже сквозь сжатые зубы.       Николай Павлович наблюдал за быстро возвышающейся и опускающейся груди Бенкендорфа, обтянутой в мундир для официальных встреч. Знали бы шефа жандармов посетители, да даже тот же Пушкин, что происходит в этом кабинете глубокой ночью. Знали бы, как одушевление цензуры, сам Бенкендорф Александр Христофорович, сейчас, откинувшись на спинку дивана, плавился от движений пронырливого языка представителя династии Романовых.       Николай выпустил из плена рта член Бенкендорфа, поднялся и впился разгорячённым поцелуем в губы растёкшегося по дивану шефа. Тот вяло отвечал, развязывая узел за спиной своего любовника.       - Возьмите, Николай Павлович, салфетку, а то негоже вам в таком виде ходить, - но Романов, проигнорировав вытянутую белую бумагу, вытер уголки рта от спермы тыльной стороной ладони.       - Вы бы хотели, чтобы я в таком виде на людях бывал? - Николай уселся на колени и обвил руками шею Бенкендорфа. Но вопрос так и повис в воздухе, оставшись без ответа. Александр Христофорович счёл ненужным отвечать на очередную колкость своего императора. Лучше найти другое применение для этого коварного языка, и Бенкендорф с недавних пор даже знает, какое.