angel

      

***

      Холодно. Больно. Одиноко. Последняя искра жизни потухла так, как если бы спичку кинули в воду. Так долго строившаяся личность резко пала, опустившись на колени с лицом, изображающим немой крик. Хотелось кричать, но ни голоса, ни воздуха не было. Всё перекрыли, все убрали подчистую. Не осталось слов, сил, желания. Так меркзо на душе не было, наверное, очень давно. Присутствовало ощущение, словно взяли верх за тормашки, хорошенько потрясли, вытряхнули все ценности и всё, что было дорого, прибрали к себе и бросили на пол — доживать последние минуты. Спасение утопающего невозможно.       «Спасение утопающего невозможно». А может быть, просто не нашёлся ещё тот спасательный круг, который поможет доплыть до берега, где откачают, отогреют и, возможно, пожалеют, сочувствующе похлопав по плечу.       Хонджуну было девятнадцать, когда он впервые столкнулся с огромным творческим кризисом и с начальным этапом депрессии. Тогда он лишь подумал, что это всё от чрезмерной усталости и от того, насколько ярким и живым он был. Так и уехал по совету своего психолога на море, поближе к природе, поближе к умиротворению. Так и познакомился со своей первой серьёзной любовью. Так и стал заложником собственных чувств и мыслей, то и дело крутящихся по кругу, как белка в колесе. Так и ощутил на себе боль от невзаимной неправильной любви, когда узнал, что его бывший возлюбленный поспорил на эти отношения со своими друзьями, а сам Хонджун ему вовсе не был интересен.       Хонджуну было двадцать три, когда он, умирая от скуки и не зная чем себя занять (потому что все домашние дела переделаны, эскизы к будущим нарядам готовы, а менеджер не отвечал с прошлого вечера), решился открыть приложение для знакомств и найти там себе кого-нибудь. Даже на одну ночь. Так и нашёл себе вторую любовь, гораздо сильнее и ярче, чем было в первый раз. Он этими отношениями жил, спал и ел, чувствовал себя более чем уютно. А затем его снова предали. Молодой человек предпринимал попытки объясниться, мол, ничего всерьёз между мной и тем парнем нет, это все наигранно, не оставляй меня, но Хонджун не слушал. Ушёл, оставив ещё одну частичку себя там, где она вновь никому не нужна была.       Хонджуну было двадцать пять, когда он снова нашёл достаточно комфортного человека, и когда он осознал, что не чувствует ничего больше, чем простую братскую любовь. Ему перестали быть интересны какие-либо отношения, а потому было принято решение погрузиться полностью в работу и кое-как через раз контактировать с людьми.       Хонджуну скоро двадцать семь. За последние два года он полностью понял, что любовь — не его конёк. Хонджун может быть бесконечно вежливым, заботливым, нежным, эмпатичным, хорошим для других, но он никогда, никогда не найдёт точное определение любви конкретно для себя. Наверное, даже лучше будет сказать, что он боится этой любви. Не ответственности в отношениях — да он самый ответственный! — а именно того, что человека нужно будет любить, и любить уже не так, как своих близких друзей.       Но у жизни свои планы.       Жизнь нарочно подкинула Хонджуну того, кого хочется любить бережно; кого хочется окутать всей своей любовью, какая только есть у Хонджуна; кого хочется защищать от всего мира и кому постоянно говорить: «моймоймоймой, только мой и ничей больше». Но Хонджуну страшно. Страшно сделать шаг не в ту сторону, страшно открыться с неправильной стороны, страшно стать тем, кого запер в себе на долгие годы, страшно быть не таким, страшно, что его вообще не полюбят в ответ. Пак Сонхва ведь такой... чистый, невинный, никем не тронутый распустившийся бутон. Хонджун смотрит на Сонхва через экран телефона, а в груди щемит неизвестное, но ужасно тёплое чувство. На секунду задумываясь, это «что-то» перекрывает кислород, не даёт вдохнуть глубоко — вообще никак не вдохнуть,— чтобы избавиться от накатившей тревоги. Снова страшно. Они знакомы достаточно длительное время, половину из которого Хонджун обычно тратил на отношения, потому что слишком быстро влюблялся, но в случае Пак Сонхва торопиться не хочется. Ещё хочется медленно, словно крадущийся хищник перед добычей, изучать Сонхва. Хочется запомнить всё, что связано и ассоциируется с ним. Хочется любить так, как не любил никогда. Но внутренний рычаг вновь стопорит все мыслительные процессы и все щемящие чувства, напоминая, что Хонджун не умеет любить как надо, и быстрее разобьет Сонхва, как ярко сверкающее на солнце зеркало в золотой раме, чем полюбит его по-настоящему. Сонхва для Хонджуна ангел, спасение; Хонджун же для Сонхва камень на шею и на дно морское.       — Вот, ну и я говорю ему, типа, зачем мне сюда эта бусина, костюм и без неё неплохо выглядит, а он мне...       — Джун, — Сонхва ждёт, когда на него обратят внимание, но Хонджун лишь вопросительно мычит, не поднимая взгляд на камеру. Пак оглядывается по сторонам, а затем шёпотом дальше говорит, точно кто-то кроме него и водителя такси может подслушивать телефонный разговор. — Хонджун-и. Я люблю тебя. Люблю тебя... сильно. В романтическом плане. Эм... я мог бы получше речь приготовить, но, увы, я в такси и-       — Стой, ты что? — табун мурашек пробегается по спине, стоит Хонджуну услышать эти слова. В его комнате резко становится слишком холодно, а шелковая пижама от пониженной температуры спасать не собирается. Сердце же как будто ускоряет размеренный стук, а мозг красной жирной надписью вырисовывает «бегибегибегибеги». Сонхва сказал что? Он его что? Что? — Ты любишь? — ты любишь меня? меня? — Ты любишь? — повторяет, переставляя ударения с одного слова на другое, как мантру, словно ожидает, что Сонхва скажет ему: «Нет, Хонджун, дыши ровнее, я пошутил, все нормально». Только нормально для Хонджуна не будет уже ничего.       Хонджун тонет. Спасение утопающего невозможно. Лёгкие горят из-за нехватки кислорода, потому что Хонджун, кажется, задержал дыхание, и когда он выдыхает и пытается снова набрать воздух, закашливается, а во рту до противного становится сухо. Хочется пить, очень и очень сильно. Точно не он только что снова заплыл за буйки и медленно погружается на дно.       В голове лишь «я люблю тебя» от Сонхва, и больше ничего Хонджун не может услышать — под толщей воды уже невозможно ничего.