Роадтрип

Намгю недовольно вздыхает, постукивая пальцами по виску, когда владелец вдруг сообщает, что у них открывается второй клуб в тысяче километров в другом городе. И вот он уже открывает сайт авиакомпании, а начальник телефон его опускает и: — Придется на машине. И прихватить с собой кое-кого. Намгю на него недоуменно смотрит, а владелец просто говорит: «Танос», и он взрывается. Таноса он терпеть не может, тот, во-первых, рэп читает, во-вторых, невежа последний и с Намгю обходится не как с управляющим, а как с мальчиком на побегушках. — Я ему в водители нанимался? — фыркает Намгю. — Фактически да. Он уже заплатил, я тебе наличкой отдам перед дорогой. Мужик боится всего, кроме машин, а еще попросил, чтобы нашел ему доверенное лицо. Начальник лукавит, потому что Танос прямо попросил выдать ему Намгю и никого другого, но подчиненный совсем с ума сойдет, если такое услышит. А гневить Намгю боится даже он, тот такое может выкинуть, что нужно десять раз подумать. — Я понимаю зачем там я, но его рожа кому сдалась? — Намгю раздраженно потирает часы на руке. — Может быть половине Кореи? Я перед тобой отчитываться в принципе не должен, но ты же понимаешь, что одно его лицо на открытии поможет окупиться клубу в эту же ночь? Намгю сдувает упавшую на лоб прядь. Понимает он, что у половины Кореи нет вкуса, вообще для него не новость. Некоторые фанаты этого Таноса в могилу сведут от стыда. Особенно тот, что Генсу — умудряется каждый раз забивать директ аккаунта Пентагона своими воплями с просьбами выслать фотографии с концерта Таноса. У бедняги видать денег не хватает прийти, а Намгю его проигнорировать не может: любой запрос должен обрабатываться, вдруг тот на двадцатый раз решит написать по поводу брони стола, а не своего фанатства. Намгю выдыхает. Из Пусана в Канге добираться часов двадцать. Плюс четыре, потому что Намгю на такие долгие расстояния не ездил. Плюс точно нужно будет где-то ночевать. За полтора дня должны доехать. — Ты будешь должен мне годовую премию, если я не убью себя по дороге. Владелец самодовольно кивает головой и идет в сторону своего кабинета. Намгю входит за ним и получает толстую стопку наличных. Ладно. За такие деньги можно и потерпеть этого дурака набитого. Намгю закрывает за собой дверь и смотрит на время. Заехать домой, собраться, заправить машину, подобрать Таноса. А для начала позвонить ему. Трубку берут почти сразу, вот только Намгю оглушают громкие биты из динамиков. — Говорить можешь? — пытается докричаться он до собеседника. — Херово, лучше пиши! — и не дожидаясь ответа, Танос сбрасывает трубку. Намгю царапает ладонь и идет к бару. — Дай мне три, — он смотрит на номер Таноса, — пять косяков. Получает пакет и печатает сообщение: «у тебя 3 часа собраться. ровно через 3 буду ждать тебя на парковке. опоздаешь — полетим на самолете» Сообщение сразу же читают и оставляют без ответа. Два дня дороги, открытие клуба, и, кажется, еще на неделю нужно будет там остаться, чтобы разобраться с делами, пока господин Сон не найдет другого управляющего. Намгю вытаскивает из шкафа все, что есть, но тут вещей дай бог дня на четыре. Постирать остатки он точно не успеет, а значит в Канге придется разоряться на новую одежду — вряд ли, будет время на бытовуху. Укладывает в дорожную сумку рубашки и брюки, а в дорогу выбирает совсем странный вариант — водолазка, серые спортивки и футболка. Смысл футболки он сам для себя объяснить не может, но почему-то просто кажется, что она нужна. Может быть, Таносу будет не так смешно пытаться им помыкать, если он не будет выглядеть серьезно. Волосы убирает в хвост, линзы меняет на очки, и в зеркале прихожей его встречает не взрослый человек, а какой-то студент второго курса. Намгю морщится, но тут же выдыхает и, подхватив сумку и ключи от машины, выходит из квартиры. Намгю опирается на машину и крутит косяк в руке. Вроде бы, просто расслабится, если сейчас закурит, а вроде бы, кто знает, как на нем это отразится, учитывая, что скоро совсем стемнеет, а рядом будет неиссякаемый источник раздражения. Он проверяет телефон — второе сообщение о том, что он уже ждет просмотрено, но опять оставлено без ответа. Косяк прячется в полупустой пачке сигарет, а взамен ему в пальцах появляется обычная. Намгю подкуривает и открывает диалог с начальником, чтобы написать, что Танос его проигнорировал, так что он едет один, но тут же со стороны многоэтажки раздается восторженное: «Эй!». Танос с одним только телефоном и одноразкой вприпрыжку идет к нему. — Нам-су! Знал, что ты мне не откажешь, — он хлопает его по плечу, отчего очки чуть съезжают. — Нам-гю. И не тебе, а господину Сону. И только потому, что это работа, — Намгю поправляет очки, зажав сигарету губами, — садись назад. Танос его слова игнорирует и, выдрав сигарету прямо изо рта Намгю, довольный плюхается на переднее рядом с водителем. Самодовольно улыбается, поглядывая на него через боковое стекло, и выпускает дым, тут же вдыхая его носом, создавая причудливое подобие маски на лице. У Намгю непреодолимое желание закатить глаза, но он только прикрывает их и отсчитывает до десяти. И не таких дураков переживал. Садится за руль, поправляет зеркала еще раз на всякий случай и открывает навигатор. Сегодня надо доехать до Инчхона, а там остановится переночевать. Как раз часов шесть в пути. Танос услужливо молчит, продолжая мучить почти выкуренный бычок, но глаз с Намгю не сводит. Намгю откидывается на сидение и стучит по рулю. Если с ним не говорить, то, наверное, и он не станет тратить на это драгоценные силы. Как можно быть таким на закате третьего десятка, Намгю не понимает. Видимо Таносу лобную долю вырезали еще в детстве, потому что других объяснений этому вечному ребячеству он просто не может найти. Дверца машины хлопает, и Намгю наконец придвигает свое сидение ближе к рулю, чтобы было удобно. Еще раз заглядывает в зеркало, проверяя нет ли никого сзади, и трогается с места. За первые полчаса, до выезда из города, Намгю даже успевает забыть, что он не один, а на пассажирском есть кто-то еще. Он последние четыре года никуда не выбирался, так что сейчас эта поездка ощущается каким-то глотком свободы — такие вот неофициальные выходные на природе. Навигатор почти не нужен, дорога усеяна указателями, и Намгю рад, что еще в студенчестве научился разбираться во всех них. Он приоткрывает окно и дышит полной грудью. До Миряна еще минут двадцать, а оттуда часа на два цивилизация совсем пропадет из поля зрения. Кидает быстрый взгляд на Таноса, но тот безотрывно смотрит в окно и отбивает какой-то ритм пальцем по ноге. Оно и к лучшему. Мирян выглядит скудно. Любой город не из числа известных так выглядит, но магазинчик находится и здесь. Намгю паркуется, не заглушая машину, и Танос на него недоуменно смотрит. — Что? — Зачем мы здесь? — Танос как-то странно оглядывается и весь съеживается. — Затем, что я не взял с собой воду, — Намгю вылезает из машины, но медлит, прежде чем закрыть дверь. Наклоняется и смотрит на Таноса, — тебе что-то нужно? — То же, что и тебе, — он не отвлекается на Намгю и продолжает изучать округу. Бабуля в магазине встречает его улыбкой, спрашивает, что он тут делает и как добрался до Миряна. У Намгю даже язык не поворачивается ей хамить, отвечает просто, но вежливо, что заехал только в магазин и сейчас уезжает. Бабуля смотрит на него как-то несвойственно тепло, отдавая сигареты и сдачу. Намгю эта встреча успокаивает. Он забыл, насколько простые люди могут быть добры к незнакомцам. Кидает бутылки на заднее сидение, оставляя одну в руках. Вновь оказывается за рулем и протягивает ее Таносу. Тот пьет жадно, будто воды не видел несколько дней. — У тебя отходняк? — Намгю оглядывается назад, чтобы сдавать было удобнее. — В том числе. Безучастный голос напрягает даже больше, чем вечно восклицающий. Танос пытается вплавить себя в сидение, придерживая ногу, которая стучит по днищу, но выходит плохо. Намгю забивает на него и полностью концентрируется на дороге. Два часа до Тэгу. — Останови машину, — Танос хватает Намгю за руку, и он только благодаря концентрации не выворачивает руль вслед за этим рывком. — С ума сошел? — Намгю бросает на него озлобленный взгляд, но замечает позеленевшее лицо Таноса и старается успокоить собственный мандраж, — потерпи, до Тэгу всего девяносто километров. За час доедем. — Нам-су, — Танос чувствует, как напрягаются мышцы руки, за которую он держится, под тканью, — Нам-гю, пожалуйста, прижмись к обочине. Намгю стряхивает его ладонь и всматривается в трассу, сбрасывая скорость. Если сейчас пропустит нужный поворот, то вернуться будет очень проблематично. Заветный тупик показывается всего через пару минут, и Намгю облегченно выдыхает. Танос вылетает из машины и даже не закрывает за собой дверь, тут же сгибается пополам, держась за капот. Намгю открывает дверцу со своей стороны и вытягивает ноги. Сигарета горькая, а он думает, что зря радовался тому, что Танос был таким тихим все это время. Когда звуки обычного блева сменяются мокрым кашлем, у Намгю что-то колет под ребрами. Он борется с собой, но тянется за новой бутылкой воды и вылезает из машины. Танос сидит на корточках, не отпуская капот, и мелко дрожит. Намгю сам открывает бутылку и присаживается рядом с ним. Поддерживает голову и поит с рук. Это все ради клуба и господина Сона. Таноса нужно доставить живым, каким бы дураком он не был. — Совсем плохо? — Намгю сдерживает сочувствующий тон, потому что вот такого Таноса действительно жаль. Он понимает каково это, но этому прохиндею только дай понять, что к нему настроены тепло — залезет на шею и ножки свесит. — Уже лучше, — Танос откашливается и подставляет руки, так что Намгю без слов все понимает и тонкой струйкой льет на них воду, — Сказали отличная новая дурь. А потом еще Мирян этот, — Танос смотрит Намгю прямо в глаза, — Я там жил до одиннадцати, пока бабушка не повесилась. Намгю не знает, что делать с этой информацией. Кивает как болванчик, помогает Таносу подняться и усаживает обратно в машину. У самого руки, отчего-то, трясутся и он практически садится на капот, вновь игнорируя косяк и доставая еще одну сигарету. За городом всегда хорошо. Тут фонари не слепят и звезды все видно на небе. У Намгю бабушка своей смертью умерла. Ни с кем не общалась и даже его попросила перестать навещать ее. Хотел к ней заехать в тот день, когда на работе наконец-то дали повышение, но было решено отложить поездку на пару недель. Пары недель у него не оказалось. Он сминает бычок кросовком и возвращается за руль, продолжая дорогу в тишине. — Черт, — Намгю бьет по рулю и резко тормозит. Это должен был быть поворот на Тэгу, но, видимо, он свернул позже, чем нужно было. В свете фар видно только стволы деревьев. Они должны были доехать туда сорок минут назад, а впереди только неровная каменистая дорога. Намгю смотрит на Таноса. Уснул почти сразу, как они выехали из тупика. Трясется весь. Намгю аккуратно прикладывает руку к его лбу и держит несколько секунд. Лихорадит. Танос от этого тут же начинает ворочаться, так что Намгю быстро одергивает ладонь и кладет ее на руль. — Я уснул? — он кашляет из-за пересохшего горла, — где мы? — Не знаю, — Намгю роняет голову на руль и глубоко дышит. Чувствует прикосновение к плечу и тут же вскакивает, смотря во все глаза, — Я не туда свернул, сейчас вернемся к трассе, — тараторит он, не прерывая зрительного контакта. Чтобы не показаться неуверенным. Зачем-то. — Понял, — Танос до сих пор держит руку рядом с ним, пусть и не касаясь, — Я отлить. Намгю расслабляется, когда Танос наконец вылезает из машины и оставляет его одного. Включает небольшую лампочку над зеркалом и смотрит на себя. Снимает очки, трет глаза пару раз и завязывает хвост заново. Так сглупил. Танос над ним издеваться старается и когда он всем своим видом кричит, что глотку ему вскроет за очередную шутку или оговорку, а если он тут перед ним совсем раскиснет? Одной этой сцены достаточно, чтобы недо-артист все оставшуюся дорогу измывался: «а не устал ли наш Нам-су?», мерзко улыбаясь. Когда Танос снова садится рядом с ним, Намгю берет из подстаканников сигареты и вылезает сам, никак не комментируя свои действия. Отходит подальше к кустам и оборачивается, чтобы быть уверенным, что свет фар на него не попадает. Врет сам себе. Танос глупый и заносчивый, но издевался над ним только, когда у Намгю дела шли хорошо. «Что, Нам-су, научился все-таки считать?», когда Намгю лично пересчитал каждый миллилитр в баре, но нашел «недостачу» и персонал остался без штрафов. «Ничего-то ты без меня не можешь, Нам-су», когда по первому звонку примчался в клуб и анонсировал внеплановый концерт, который спас клуб от простоя и потери клиентов. Намгю чувствует себя дураком. Ссать и думать, что Танос не такой уж плохой, одновременно — это издевательство над самим собой. Ну не просто же так Намгю решил, что Танос его главный враг. Должен же был тот сделать что-то такое, из-за чего Намгю раздражался каждый раз, видя его. В голову предательски ничего не приходит. Он оставляет эти мысли и поливает руки водой из прихваченной бутылки, а потом вытирает их о футболку. И вновь гипнотизирует косяк в пачке, но в итоге убирает ее в карман, возвращаясь к машине. — Все ок? Ты че-то прям долго, — Танос, разобравшийся в устройстве сидений, умудрился его отодвинуть так, что теперь сидел совсем уж удобно. — Да, порядок, — Намгю пытается оставить все волнение в тех же кустах, где был минуту назад, но не выходит. Танос вдруг совсем серьезно смотрит на него, кладет руку на плечо и гладит большим пальцем. — Заплутали, и заплутали, норм всё, — он не перестает держать Намгю, будто тот правда сбежит, — Я больше все равно не усну, буду тебя развлекать. — Уволь от таких развлечений, — в привычном тоне выдает Намгю, и они оба не сдерживают смеха. — Так вот, когда мне было семь, у отца совсем мозги вывихнулись, ну мать перепугалась, что он со мной что-то сделает, а он знаешь, — Танос открывает окно и тянется за зажигалкой, — он, короче, думал, что мать ему изменила и я нагулянный. А мать вообще-то никогда таким не промышляла, но тут я тоже знать не могу, — он выдыхает дым, высовывая голову в окно, — Ты вот как думаешь? Ну выдали тебя за мудака какого-то пьющего, развестись не можешь, так, наверное, ребенка лучше на стороне заделать, чтобы он нормальным был, — Танос замолкает и ждет ответа. — Чего? — Намгю кидает на него быстрый взгляд и пытается собрать мозги в кучу. Он перестал улавливать общую нить разговора еще минут двадцать назад, Танос вдруг оказался для него идеальным радио, которое создавало шум, но не давало отвлекаться от дороги. — Говорю за мудака тебя выдали, ты бы изменил? — Танос пытается заглянуть ему в лицо, но Намгю теперь слишком сконцентрирован на дороге. — За какого мудака? Почему выдали? — Он даже оборачивается, чтобы задержать взгляд на Таносе, пока это позволяет прямая трасса. — Да не важно почему, главное, ради ребенка изменил бы? — Танос, умоляю, продолжай просто говорить и не отвлекай меня, — Намгю щурится, — непросто удерживать руль прямо пятый час. — Субон, — Намгю вновь на него оборачивается, — Ну, Танос — это сценическое, зови Субоном. — Субон, Тэгу мы пропустили, так что еще два часа до Соннама, — он выдыхает, — Мне интересно, но я понимаю только половину и тем более не могу ответить. Субон кивает и действительно продолжает говорить. Он мог бы найти опытного водителя, но сам выбрал Намгю, который его на дух не переносит, так что нужно хоть как-то ему подсобить в их общем деле. Намгю забавный. Всегда ходит с беспристрастным, недовольным лицом, не просто говорит, а шелестит с остальными, как змея. Но стоит ему заметить Субона — превращается в кота: хмурит негустые пушистые брови, кривит губы в презрительном жесте, показывает зубы и шипит на каждое слова Таноса. И он бы подумал, что Намгю всегда остается змеей, только Танос эту змею злит, вот она и пытается напугать его клыками. А ассоциации только с котом — в черной рубашке и волосами, которые распушаются, только когда он в компании Таноса, оттого что вечно собранный Намгю чересчур жестикулирует, отвечая ему на очередную колкость. Будто, если сейчас даст ему разодрать когтями руку, тот наконец успокоится. — Спишь? — Намгю поворачивается к нему и быстро пробегается взглядом по лицу, — уже пять минут молчишь. — О тебе думал, — Субон не скрывает, потому что в этих словах ничего странного не видит, а у Намгю краснеют щеки. — И что? — он открывает окно со своей стороны, чтобы было не так душно. — Не понимаю, почему раздражаю тебя, — он улыбается не злобно, просто спокойно. — Потому что глупый и заносчивый, — Намгю видит в свете фар съезд на лесную дорогу и поворачивает, припарковывая машину. Нужно отдохнуть хотя бы десять минут. — А ты высокомерный и пренебрежительный, — парирует Субон. — Во-первых, — Намгю улыбается, — ты назвал два синонима, во-вторых, они синонимы к слову заносчивый, а, в-третьих, ты говоришь полную чушь, — Намгю щелкает его по носу, — Я просто исполнительный и собранный. — Ну, а я амбициозный и яркий, — Субон хмурится, — Тебе, работящему червю, просто не понять. — Вот поэтому и раздражаешь, — Намгю тут же меняется в лице и вылезает из машины. Работящий червь. Этот мудак ни дня в этой жизни не работал, иначе бы не говорил такое. Будто только для того, чтобы стать недо-артистом нужны амбиции. Намгю упахивался, чтобы позволить себе машину. Упахивался, чтобы позволить себе не всякий шлак, а чистый кокаин. Упахивался, чтобы не сгнить на улице окраины Тонхэ, когда сумасшедшая мать выкинула из дома. Ночной воздух голову остужает. Намгю не замечает, в какой момент Субон оказывается рядом с открытой пачкой сигарет в руках. Он достает одну и смотрит на него в ожидании зажигалки. Субон подкуривает ему, а потом сам зажимает сигарету в губах. Они стоят так пару минут. — Я вспылил, — Субон неловко дергает Намгю за мизинец своим пальцем, — но твою злобу понять все равно не могу. — А зачем тебе ее понимать? — Намгю смотрит куда-то в душу, — Закончим в Канге, и ты сможешь вернуться в Сеул. — Это как лабиринт, — Субон откидывает бычок в кусты, — хочу найти выход. — Может быть, это лабиринт минотавра, — Намгю поправляет очки, — и меча у тебя нет, — он проходит мимо, когда Субон хватает его за руку. — Раз на то пошло, стань Ариадной, а не играй минотавра. Намгю смотрит на него завороженно. И руку вырывать не хочется. Он чувствует, что в воздухе искрится незнакомое до этого напряжение. Он собачился с ним, злился, раздражался, считал глупейшим человеком среди всех, кого знал до этого, но сейчас. Сейчас Субон одной только фразой заставил посмотреть на него по-другому. Не дурак он, просто Намгю этого видеть не хотел, надевая на глаза очки с черными стеклами. Специально додумывал ему грехи, лишь бы не заметить главного. — Ты сам пишешь себе тексты? — Намгю чувствует, как рука Субона обжигает его запястье. — О чем ты? — Сам пишешь себе текста? — он подходит вплотную, так что их лица в нескольких сантиметрах друг от друга, — Все эти рифмы, сам? — А кто еще, — Субон шепчет, боится разрушить что-то эфемерное, меняющее сейчас все карты в их руках. Намгю щурится, несмотря на очки, пытается разглядеть скрытое от глаз. Пытается понять врет ли сейчас Субон ему. Он не любил его музыку, потому что считал, что тот читает написанные кем-то за него тексты, а значит не понимает и толики того, о чем идет речь. А Субон все это время понимал. Чувствовал все это. Субону хочется схватить его и притянуть к себе, но он медлит. Ждет, когда это «что-то» разрастется еще чуть-чуть, захватит их обоих с головой. Чтобы не только у него в голове шестеренки крутились, когда Намгю в поле зрения появляется. Намгю забавный. Как кот или змея. А еще красивый, умный, всегда собранный и исполнительный. А еще у Субона с первого дня их знакомства что-то расцветает внутри. Ему контракт с Пентагоном вообще не нужен был, в Сеуле за один концерт зарабатывал столько, сколько в клубе минимум за три ночи. Просто Намгю своим въедливым взглядом приколотил его к этому месту. Хотелось его впечатлить, заставить видеть в нем больше, чем просто придурка. — Ты думал, что это все пишут за меня? — Субон наклоняет к нему голову, врезаясь перед лицом непозволительно близко. — Да, — выдыхает еле слышно Намгю, и взгляд его мечется от чужих губ до глаз. — Почему? — он смотрит пристально, пальцы сжимаются все сильнее. — Ты бы не мог такое сделать, — Намгю чувствует, как ему становится жарко, а тело пробирает мурашками. — Ты ни разу не спрашивал. — Я был уверен, что знаю все. И в этом больше, чем просто ответ на вопрос об авторстве текстов. В этом сейчас спрятан весь Намгю — человек, не смевший даже допустить, что он не всесилен в своих доводах. Потому что, если бы хоть раз признал, что не прав, потерял бы единственную крепкую опору под ногами — самого себя. Субон не угадывает. Ослабляет хватку, и Намгю тут же выкручивается из нее, отворачиваясь к машине. Нет. Он обнимает его со спины, чувствуя, как напрягается человек перед ним. Утыкается лбом в чужой затылок и дышит. Хотя бы раз он должен почувствовать тепло Намгю. — До Соннама… — Два часа, — Субон поднимает голову, — я помню. — У меня нет, — Намгю не договаривает, чувствует, как судорогой сводит пальцы на руках. — Сил, я знаю, — Субон притягивает его еще ближе, — Не стоило втягивать тебя в это. — Ты уже это сделал, теперь нужно доехать. Намгю снимает этот замок из рук и возвращается к машине. С открытой спиной теперь слишком остро ощущается ненужность последних слов. У него есть силы, всегда были, иначе не стал бы тем, кем является сейчас. Но перед таким Субоном в голове появляется дыра, через которую выбирается то, что он должен был уничтожить еще десять лет назад на окраине Тонхэ. Должен был уничтожить свое бессилие. Не вышло. Нога немеет. Намгю старается давить на педаль газа с одинаковой силой, но к шестому часу это кажется невыполнимой задачей. Взгляд замылился, руки подрагивают, а в голове каша. Субон продолжает что-то рассказывать, будто не было этой остановки в лесу, но сейчас Намгю слышит это все сквозь толщу воды. Или шумящей в ушах крови. Слишком много нового для его маленькой жизни. Субона слишком много, а чувств еще больше. Не глупый и не заносчивый, понимающий и открытый. И ужасно теплый, как та самая кофта, в которую закутываешься, когда в доме перестаешь чувствовать себя дома. Субон на дом не похож. Скорее на крыльцо перед ним — до заветной безопасности руку протянуть, чувствуешь тепло и свет, но кто-то все еще может вогнать тебе нож под ребра, пока ты мешкаешь перед дверью. В носу щиплет. Намгю устал. Дорога до Соннама кажется теперь вечной, а он закончится как живое существо через несколько минут. Зря понадеялся и не взял с собой кокаин. Он бы точно спас. Когда по лобовому стеклу начинает накрапывать дождь, Намгю сдается и разворачивает машину. — Ты чего? — Субон возвращается в реальность и пытается вглядеться в темноту. — Под дождем я не доеду до Соннама, вернемся в Чхунджу, недалеко отъехали, — говорит сквозь зубы. Субон не спорит. Только воздух в машине будто наэлектризован. Он не сводит с Намгю глаз и откидывается посильнее на сидение, чтобы тот не замечал. Дожидается, когда лицо Намгю хоть чуть-чуть расслабится. — В Чхунджу нет гостиниц, — пытается говорить аккуратно. — Значит, будешь стучать в каждый дом, пока кто-то не пустит переночевать, — Намгю останавливает машину перед первыми заборами, и, в свете уличных фонарей, Субон замечает какие мешки залегли у него под глазами, — Давай. На улице летний ливень. Он молча вылезает и идет вдоль каменистой невысокой стены. Деревушки эти хорошие. Небольшие, живут одни старики и все друг друга знают. Удача улыбается ему сразу же. Госпожа Хван смотрит с подозрением даже не на него, а на его мокрые волосы, но Субон быстро показывает ей телефон с открытой вкладкой википедии, и женщина теплеет. Загоняет его в дом, игнорируя слова о том, что нужно позвать друга, и наливает чай. А через пару минут возвращается с полотенцем, которое накидывает ему на голову. Субон благодарит и думает, что, наверное, отдохнуть друг от друга лишние десять минут никому из них не помешает. Он рассказывает госпоже Хван про их дорогу, про дождь, из-за которого не доехали до Соннама, даже успевает обмолвиться о музыке и вообще теряет счет времени. Только спустя полчаса обращает внимание на телефон и выбегает за Намгю. Машина заглушена и Намгю в ней точно нет. Субон оглядывается и порывается крикнуть, но гневать жителей не хочется, так что он еще раз заглядывает в салон через стекла, так никого и не увидев. Обходит машину и находит. Сидящий на корточках, с торчащими из хвоста прядями, в промокшей насквозь одежде и мелко подрагивающий он совсем не похож на главного управляющего. Субон присаживается рядом с ним и голову пронзает совсем недавняя картина. Это было, кажется, часа четыре назад? А ощущения, будто маленькая жизнь проскочила за это время. — Я нашел нам ночлег, — Субон держит его за плечо, но он не реагирует, — ты простынешь и завтра мы никуда не уедем. Намгю поднимает голову, и его глаза будто просветляются. Он без лишних слов встает, открывает багажник и достает оттуда сумку. — Пойдем, надо согреться. У Субона от этого тона мелко трещат кости. Будто из Намгю резко вытащили что-то живое. Они идут молча, Намгю только судорожно сжимает пачку сигарет в руке, и это шелестение пластиковой пленки бьет по мозгам Субона, несмотря на шум дождя. Госпожа хван встречает их с полотенцами, показывает, где ванна, и Намгю тут же в ней закрывается, обещая вернуться к ним очень скоро. Субон вновь оказывается вместе с ней на кухне. Живот урчит, и для женщины это становится знаком. Она тут же накладывает гостю рис и кимчи, а сама начинает рассказывать про сына — госслужащего, который уехал два года назад работать в Пусан. Он слушает, даже задает вопросы, пока жует ужин, но не перестает прислушиваться к шуму воды, доносящемуся из ванной. — И где же твой друг? — госпожа Хван стучит пальцем по столу и как-то жалобно смотрит на Субона, — Пойдем, достанешь вам футон, у меня только один лишний, как-нибудь поместитесь детки. Субон натягивает улыбку и кивает ей. Госпожа Хван дает ему одежду на двоих, заботливо застилает футон хлопковой простыней и как-то чересчур долго разглаживает каждую складку ткани. Субон бы подумал, что она когда-то была горничной, но спрашивает совсем другое. — Ваш сын спал на этом футоне? — он улыбается ей и придерживает за руку. Она не отвечает ему, только смотрит с благодарностью и выходит, прикрывая за собой дверь. Субон чувствует, как опускаются уголки губ. Мама была хорошей. Даже если изменила, даже если отдала. Даже если не дождалась маленького Субона от бабушки. Она бы тоже кормила его ужином и расстилала футон, когда бы он приезжал к ней в кенджу. Странно смотрела на волосы, спрашивала про невесту и радовалась успехам в карьере. Субон не узнает, правда ли это, но другие картинки мозг рисовать не хочет. Ладонью он сбрасывает что-то невидимое с лица и идет к ванной. Намгю слишком там задержался. Негромко стучит, чтобы не разбудить хозяйку, и улавливает знакомый запах. — Делись, — говорит он, когда замечает как полоска света из-под двери перекрывается тенью. — Я не закрывался, — Субон дергает ручку, и та поддается. Намгю перед ним в одних трусах и косяком в зубах. Субон заталкивает его в комнатку и захлопывает за собой дверь, чертыхаясь от мощного хлопка. Смотрит на расслабленное лицо и выкрадывает траву изо рта, самодовольно улыбаясь, прямо как. Прямо как несколько часов назад. Только сейчас Намгю глаза закатывать не хочется. Он отогревшийся, чуть накуренный и наконец-то отдохнувший. И глупая мысль настойчиво лезет в голову — сейчас бы оказаться дома. Он дожидается, пока Субон отнимет косяк от лица, и тянется к нему. Притирается щекой к чужому плечу, и приятная дрожь бежит по телу, когда на его спину ложится ладонь и легко гладит. Глаза закрываются сами, и сейчас эта сцена самая правильная из всех, которые Намгю мог разыграть. Все надоедливые мухи бессилия, слабости и растоптанной гордости путаются в паутине каракута. Смешного, несуразного каракута-тепла. Субон прижимается к нему все ближе. Намгю затеял это всё для себя, но Субону сейчас нужнее. Пусть это влияние уставшего мозга и сон-травы, главное, что беспросветное ощущение одиночества вдруг испаряется. Он смотрит на косяк, тлеющий между пальцев, и не может подтянуть его к губам. Потому что, кажется, сделать такое сейчас — спугнуть какого-то мелкого зверька. Может даже насекомое. Смешного паучка. — У нас один футон на двоих, — шепчет Субон, и глупая улыбка ползет на лицо, когда Намгю утвердительно мычит. — Значит, ты спишь на полу, — он разжимает руки и смотрит лукаво, чуть плывущими глазами. — Это бесчеловечно, — Субон наконец-то возвращает косяк на законное место — в свой рот. — Ты не человек, — Намгю отвешивает ему легкий щелбан по лбу, — подумаем, как делить, если помоешься. Забирает траву, вытягивается к небольшому окошку, выходящему на улицу, и делает несколько глубоких затяжек. Окурок оказывается в мокрой траве и тут же потухает, впитывая в себя капли дождя. Переодевается он в комнате. От чужой одежды пахнет чем-то травянистым, видимо, госпожа хван из тех, кто стирает собственноручно сделанным мылом. От простыни и подушки пахнет так же, и Намгю, после шести часов дороги, кажется, что он лежит на лесной поляне, нагретой летним солнцем, и ничего удобнее быть не может. Голова раскалывается, а звон будильника бьет отбойным молотом по перепонкам. Намгю пытается дотянуться до телефона, но чужое тело придавливает его к футону мертвым грузом. Субон довольно сопит, устроив голову на плече Намгю и, кажется, совсем не озабочен раздающимся шумом. Намгю наконец выпутывает руку и прекращает собственную пытку. Шесть часов сна в его возрасте — это скорее издевательство, чем забота о себе. Шесть часов сна после того, что он вытворил вчера — это трагикомедия в двух актах. Стыд обжигает щеки, когда в голову вонзаются мысли о вчерашней истерике под дождем. Сорвался, хотя не плакал три года. В тот момент на место усталости вдруг пришла беспросветная злобная грусть. И в машине сразу слишком сильно начало ощущаться отсутствие Субона. И воздух, пропитанный сигаретным дымом, их одеколонами и потом вдруг стал душить похуже настоящей удавки. И Намгю был уверен, что глаза заслезились из-за того, что у Субона отвратительный вкус на парфюм. И мысль, что шесть часов до этого, пока владелец одеколона сидел рядом, Намгю только наслаждался легким флером удового дерева — резала хуже безопасной бритвы в неумелых руках. Ливень тогда показался спасением, смывал все, что накопилось за прошедшую поездку. Он вылезал так, будто разучился пользоваться всеми конечностями. Почти полз к багажнику, лишь бы его нашли не сразу. И Субон после этого показался кем-то новым. Захотелось чего-то простого человеческого — неизведанного. Знакомого, но давно забытого. Чтобы прижимали к себе, окутывали теплом, щекотали под ребрами. Намгю стучит несколько раз по своей голове, надеясь выбить все ненужное, но прижимающийся Субон не отпускает не только тело. С этим что-то нужно делать. Превратить мимолетное желание в тюрьму слишком легкая задача, а становится узником еще раз Намгю не согласен. Слишком тяжело переламывать собственные кости, чтобы выбраться из кандалов. Госпожа Хван аккуратно заглядывает к ним, и Намгю тут же старается выбраться из объятий, не разбудив Субона. Одергивает себя за эту лишнюю заботу сразу же, но агрессивнее действовать не начинает. Не может и не хочет будить его. Потому что тогда придется смотреть в глаза. На самом деле, потому что правда хочется, чтобы он поспал подольше. Женщина хорошая. Намгю теперь еще стыднее, что вчера он не нашел сил с ней нормально поговорить и поблагодарить. Он цедит чай маленькими глотками, пока госпожа Хван рассматривает его с пристальным внимаем. Молча встает и тянется к верхней полке, выуживая оттуда коробочку. Намгю смотрит на таблетку перед собой и переводит задумчивый взгляд на хозяйку. Та только указывает пальцем на свой висок и улыбается. Он без нареканий глотает обезболивающее и кивает ей, выходя на улицу. Утреннее солнце еще не припекает, воздух влажный, и дышится легко. Намгю садится на крыльце и достает сигареты. Госпожа хван присаживается с ним рядом. — Простите, — он трет глаза, — я даже не догадался спросить, можно ли у вас курить. — Это ничего, — она тоже достает сигареты, — я и сама курю. У Намгю это вызывает какой-то детский восторг. Будто он действительно ни разу до этого не видел курящих взрослых женщин. Кажется, они искали любой другой способ справиться с собой, только не сигареты. — Что так смотришь? — госпожа Хван выдыхает дым ему прямо в лицо, — удивлен? — Да, — Намгю сдерживает смех, — так странно ощущаются эти дни. — Радуйся, что они у тебя есть, — госпожа Хван щурится, но смотрит на солнце, — у тебя есть хороший друг, наслаждайся временем, что у вас есть. — Мы не друзья, — Намгю опускает голову, рассматривая кроссовки, — просто работаем вместе. — Ты поймешь позже, — она тушит сигарету, — поэтому вся надежда на твоего коллегу. Последнее слово она произносит нечитаемым голосом и с кряхтением встает со ступеньки. — И ты проснулся? — госпожа Хван смеется, и Намгю оборачивается. Субон зевает, спрятав руки в карманы шорт, и пытается ей что-то ответить. Садится рядом с ним и приваливается головой на плечо, закрывая глаза. Мысли разбегаются, Намгю подает Субону сигарету в зубы, подкуривает и кладет свою голову на его. Рядом с Субоном не стыдно. Хотя бы первые тридцать секунд. Потом Намгю поднимет голову и вновь переберет отдельно каждый голос, говорящий в голове. Просто сейчас он вдруг разучился считать до тридцати. — Нужно выехать минут через пятнадцать, — Намгю порывается встать, но Субон хватает его за колено, — сегодня до ночи нужно доехать. — Если посидим еще пять минут, не опоздаем, — улыбается, будто зная, что ему не откажут. — Нет. И что-то тихо трещит. Намгю всматривается в лицо Субона, а один из голосов начинает мольбьно нашептывать: «забери слова назад». И он почти ему поддается, когда на лицо Субона вдруг ложится тень. Он, не проронив ни слова, кивает и встает, оставляя Намгю в одиночестве. Госпожа Хван провожает их, вручив Намгю упаковку таблеток и отправив побыстрее к машине, пока Субона просит задержаться, чтобы помочь напоследок. Тот не без удовольствия соглашается и поскорее забегает вслед за ней в дом. До машины Намгю не доходит, не испытывает ни секунды сомнений, возвращается обратно к постройке и тихо пробирается вовнутрь. Крадется на цыпочках, прислушиваясь к чужим голосам, и застывает, когда в проеме видит их. Обнимающих друг друга. Субон, согнувшийся в три погибели, и госпожа Хван, гладящая его по волосам. И Намгю опять становится стыдно. Из-за гадючьего желания, из-за необдуманного поступка, из-за мимолетной злости к госпоже Хван в момент, когда он их только увидел. Он выглядывает из-за стены еще раз и ловит на себе пристальный взгляд нахмурившегося Субона. Он простукивает каждое колесо и облегченно выдыхает, когда понимает, что все в порядке. Заводит машину, поправляет зеркала и протирает очки на всякий случай. Субон садится рядом с ним и сразу открывает окно, вытаскивая руку и отворачиваясь. — Через два часа будем в Соннаме, — Намгю пытается уловить боковым зрением движение со стороны Субона. — Я помню, — он ищет сигареты в подстаканниках наощупь, — езжай как удобно. Намгю вцепляется в руль покрепче обеими руками и сжимает зубы. Машину ведет, потому что он раз за разом отвлекается на зеркало, в котором отдаляются одноэтажные домики. Там, за спиной, остается маленькая ванна госпожи хван. Там остается кусок Намгю — якорь, к которому порывает вернуться, потому что невидимая цепь натягивается все сильнее, придавливая его к сидению. Если Субон сейчас скажет хоть одно слово — он остановит машину. Но он молчит. Ловит ладонью бьющие в нее потоки ветра и думает, что они очень похожи на Намгю. Ощущается так же сильно, не прекращает трогать не только руку, но и нервные окончания, а поймать его не получается. Всегда будет щекотать, но никогда не выйдет обуздать то, что ты даже не видишь. И Субон впервые задумывается об этом серьезно. Он нафантазировал себе этого неравнодушного Намгю, который только рядом с ним начинает становиться осязаемым и живым. Субон слепо верил, что еще чуть-чуть и он заденет нужную струну в голове Намгю, которая изменит минорную композицию на мажорную. Композитор из него всегда был так себе. Он смотрит на сосредоточенного Намгю и злится. На него злится за то, что дал эту мнимую надежду вчера. На себя за то, что вообще поверил, что это было хоть немного искренне. На госпожу Хван за то, что увидела его насквозь. За то, что сказала: «мама бы тобой гордилась, сынок». За то, что сказала не обижаться на Намгю за его недальновидность. За то, что сказала набраться ему терпения. С него этого хватит. Тратить драгоценное терпение на борьбу с тем, кто сам себя понять не может, это слишком. Не всем фантазиям суждено становится реальностью, и сейчас Субон понимает, почему так происходит. Деревья мельтешат перед глазами, и он зажмуривает глаза. Чем ближе ты подобрался к тому, что выдумал, тем неприятнее осознавать, что ты не влиял на происходящее на самом деле — только создавал декорации для своего иммерсивного театра. Намгю в нем всегда был зрителем, которого затаскивали пару раз на сцену, но актером он стать не мог. До Соннама они доезжают, не сказав друг другу ни слова. Субон не узнает ни одну улочку Соннама, хотя когда-то выучил его наизусть. Постоянно сбегал из шумного Сеула сюда, чтобы понять, насколько эта тишина ему не подходит. Просто время от времени убеждался, что сделал когда-то правильный выбор. Сейчас Соннам кажется незнакомым, потому что нужно снова убедиться в собственном выборе. Намгю вздрагивает, когда дверь оглушительно захлопывается. Смотрит вслед уходящему куда-то Субону и чувствует, как потеют ладони. На секунду замечает в отражении лобового стекла свой взгляд, и в животе скручивается узел. Не узнает сам себя, это глаза жалкого брошенного человека, а не взрослого мужчины, исполняющего очередное поручение начальства. Он так смотреть не должен. Ни на Субона так точно. Но Намгю смотрит. Следит, как он скрывается в дверях магазина, а в голове набатом стучит: «нужно отсюда бежать». Заводит машину и даже оборачивается, чтобы быть уверенным, что ничего не заденет. На дороге пусто, в девять утра, почему-то, никто не собирается выехать из двора, чтобы застрять в утренней пробке по пути на работу. Но Намгю отчаянно надеется, что сейчас кто-то преградит ему выезд, и он не успеет пойти на поводу у животного страха, выродившегося в глубине сердца. Он снова вздрагивает, когда со стороны окна раздается настойчивый стук. Тяжелый взгляд Субона заставляет съежиться, но Намгю только опускает стекло. — Кинуть меня решил? — он подцепляет Намгю за ворот футболки и подтягивает его. — Да, — выдыхает он и закрывает глаза. — Ясно, — Субон отпускает его и открывает машину изнутри, хватая Намгю за рукав, — пойдем. — Куда? — Он пытается заглушить машину, игнорируя настойчивое желание Субона поскорее его вытащить. Он молчит, не выпуская его руки, а когда Намгю заканчивает копошение, зажимает его ладонь в своей покрепче. Субон тащит его вдоль реки и щурится от солнца, разглядывая округу. Словно он был здесь не три месяца назад, а на десятки лет потерял этот вид из своей памяти. — У нас нет времени на бездумные гулянки, — вдруг останавливается Намгю и пытается вытащить руку из захвата. — Потратим те пять минут, что ты сохранил с утра, — Субон язвит, — я здесь заказчик, хочу потратить два часа на сидение под деревом, значит потрачу, — он перехватывает Намгю за запястье. — Не путай понятия, — Намгю тычет ему в грудь, подходя ближе, — Мы с тобой только сотрудничаем, мне ничего не мешает вернуть деньги и уехать дальше без тебя. — Так чего не уехал? — Хватает его за вторую руку, — У тебя была куча времени, я знаю. — Потому что не смог, — Намгю раздувает ноздри и даже не моргает. — Почему? — Потому что не захотел, — вырывается раньше, чем он задумывает над ответом, и рефлекторно пытается отшатнуться, но чужие руки держат крепко. Субон выдыхает и отпускает его. Присаживается на корточки и трет лицо, пока Намгю чувствует, как паника подступает к горлу. Он разворачивается и быстрым шагом возвращается к машине. Ноги не держат. Он не понимает, кто он такой. Он хотел уехать отсюда без Субона, он завел машину и оглянулся, чтобы сдать назад. Его просто прервали, но он точно этого хотел. Времени думать не остается, Субон вновь оказывается рядом с ним на соседнем сидении. И выглядит, как самый спокойный человек на свете. Напевает какую-то песню себе под нос и отстукивает ритм по дверце автомобиля. Намгю поворачивает ключ в замке зажигания. В какой-то момент все возвращается на круги своя, Субон бездумно перемалывает свои воспоминания из детства, рассказывая про бабушку из Миряна, и иногда задает странные вопросы вроде: «ты бы ударил за раздавленного паука?» Или «вот у твоей бабушки не было шизофрении?». Намгю только угукает, следя за дорогой, и обдумывает лишь половину услышанного. Так что совсем не удивляется, когда в какой-то момент ему начинает казаться, что бабушка Субона ела пауков. Было и было, им бы проскочить Сеул побыстрее, чтобы не появилось желание задержаться в поисках диллера. Когда через час они вновь оказываются на трассе в лесу, среди деревьев, не пропускающих через свои ветви и половину солнечного света, Намгю расслабляется. Чувствует, как со спины будто снимают многотонный груз, а пальцы перестают быть костяными. И голос Субона начинает звучать громче, а то, о чем он говорит, слышится отчетливее. И Намгю впервые за все время позволяет себе оставить руль в одной руке, пока вторую свешивает из открытого окна. Тепло. — А потом бабушка повесилась. — Что? — Намгю поворачивается на Субона, который, кажется, совсем не обременен тем, что сказал. — Я тебе уже говорил, — он указывает пальцем на дорогу, и Намгю как-то по-глупому вновь переводит взгляд на нее, — в Миряне, когда мне одиннадцать было. Пришлось домой вернуться. — И ты не тоскуешь? — ветер теперь бьет по ладони с особым упорством, возможно, это частички каменной пыли из-под колес царапают кожу, но Намгю ужасно хочется снова вцепиться в руль двумя руками. — Тоскую, конечно, — Субон усмехается, — почему не должен? — Говоришь об этом странно, — Намгю не выдерживает и все-таки прекращает пытку, засматриваясь на ладонь. На ней нет ни следа грязи, — слишком буднично. — Что там у тебя? — он хватает его руку и трет пальцами. Намгю дергается от каждого нового движения, потому что руки у Субона слишком горячие. Или так просто кажется, — больше двадцати лет прошло, как еще я могу об этом говорить, — он бубнит себе под нос. — Мне казалось, такие раны ни у кого не затягиваются, — Намгю выдергивает ладонь и кладет ее себе на колено. — Боль неизбежна, но страдать от нее необязательно, — как-то на выдохе, задумчиво, произносит Субон, — останови там, в пролеске. Он сам присматривается к небольшому заезду и напрягается. Здесь точно его не должно быть, кто-то умудрился протаранить ограждение, но выбора особо нет, неизвестно, когда они еще встретят такое место. Намгю дергается, когда всего через пару метров от поворота умудряется спугнуть облезлую лисицу. Желание вылезать из машины сразу испаряется, но он даже не успевает предупредить Субона, который умудряется выпрыгнуть еще до скрипа тормозов и спрятаться за стволами деревьев. Намгю пытается вглядеться в гущу, но Субона не видно, и ничего кроме, как опасливо покинуть автомобиль, ему не остается. Любой треск из кустов заставляет выворачивать голову, представляя себя хамелеоном, что может охватить всю округу на триста шестьдесят градусов. — Субон, — прикрикивает он, — здесь дикий лес, вылезай, умоляю. Тишина напрягает. Намгю здраво оценивает ситуацию и понимает, что над ним просто издеваются, и от этого найти шутника, чтобы надавать взашей, хочется еще сильнее. Он почти шагает к кромке леса, когда перед ним материализуется Субон. — В следующий раз буду у тебя на глазах ссать, чтобы ты так сильно не переживал, — он вытирает руки влажной салфеткой и кидает ее в небольшой овраг. — Звери выбегают или если знают, что тут люди не ходят, или если бешенством болеют, — он гипнотизирует цепь на чужой груди, — люди здесь точно часто бывают. — Это я и сам знаю, — он поднимает лицо Намгю, чтобы смотреть в глаза, — а ты явно про бешеных зверей только слышал, но ни разу не видел. Старая карга просто линяет и держится там, где можно остатки еды раздобыть. Волновался? Ком встает в горле. Да, волновался — Субона нужно довезти до пункта назначение, а с тем, что он устраивает каждый раз, самому бы добраться с целым рассудком. Да, волновался, потому что тоже сбежал бы в лес, если бы его попутчиком стал он сам. Если бы Субон так же сначала затащил его в маленькую ванну, прижавшись поближе, а потом с утра отказал в мимолетной нежности, хотя сам того хотел. Если бы Субон попытался кинуть его одного в Соннаме. Если бы Субон не слушал ничего из того, что Намгю ему рассказывал. Поэтому Намгю и не рассказывает. — Да, — он говорит прямо, не прячась, — мы все еще сотрудничаем, и у меня все еще есть обязательства, от которых я не отказывался. — Понял, — Субон улыбается ему, — если тебе отлить не надо, то поехали. Намгю кивает ему, и они вместе доходят до машины. Субон останавливается с протянутой к дверце машины рукой, и Намгю повторяет вслед за ним. Затылок начинает припекать, а от автомобиля все сильнее веет жаром. Субон открывает рот, но тут же захлопывает его и трясет головой. — Хочешь что-то сказать? — Намгю открывает дверь. — Не знаю, — признается Субон и вдруг огибает машину, подходя к водительской стороне. — Тогда садись, и поехали, — Намгю вдавливает себя в образовавшуюся брешь и старается не свалиться на сидушку. — Если бы не деньги, ты бы хоть на секунду задумался о том, чтобы согласиться отвезти меня? — он расставляет руки по обе стороны от него. — Нет, — говорит Намгю и замирает. И это самая настоящая правда. В шестнадцать ноль-ноль прошлого дня, если бы не толстая стопка купюр, Намгю не то, что не задумался над ответом — он бы лично отправил Таноса самолетом. Потому что Таносу нужно было указать его место и научить думать, что не все крутится вокруг него. Таноса в принципе хотелось втоптать посильнее в землю, чтобы глаза не мозолил. Чтобы не завидовать тому, что у него есть. Потому что все это было заслужено, и Намгю с первого дня их знакомства перед глазами только и видел картинки той жизни, что он не смог заполучить. Известный, шумный, красивый. Особенно на всех тех фотографиях, что каждый раз выпрашивал Генсу — в ярких софитах, с кривоватой улыбкой во все тридцать два и светящейся изнутри смуглой кожей, что выглядывала из-под задравшихся футболок. Все вокруг с ума сходили от самого присутствия Таноса и его к ним внимания. Девчонки только вслух не визжали, когда он отвешивал очередной комплимент их глазам. От этого еще сильнее вымораживало, когда Танос оказывался не где-то в другом конце клуба, а обязательно рядом с Намгю, чтобы обсудить дела. Развязный, закидывающий руку на плечо и совсем не соблюдающий хоть какие-то рамки вежливости. Намгю просто раздражало, что они настолько разные в своем существе, что у него и шанса не было повторить чужую судьбу. И Танос стал первым человеком, что заставил Намгю завраться самому себе настолько, что сейчас он время от времени не узнает свое отражение. Намгю жизни популярного рэппера никогда не хотел — не его стезя. Мало ощутимой власти над другими и много ответственности перед общественностью. Но жизнь Таноса, почему-то, очень хотелось украсть и вклиниться в нее. Чтобы треки были только про него, чтобы смотрел не в камеры, а на него, чтобы не делал никому комплименты. И он был уверен, что все эти мысли оттого, что именно так бы он себя и вел, стань популярным. Поведение Таноса бесило, потому что Намгю считал, что тот неправильно распоряжается своей жизнью. У Намгю бы получилось намного лучше, если бы он стал ответственным за этот путь. А вместе с тем, каждая проведенная рядом минута заставляла сталкиваться с правдой лицом к лицу. Если бы Танос действительно делал то, что на его месте предпринимал Намгю, то Субона бы в этом моменте его жизни не появилось. Это Субон заключил невыгодный для него контракт с клубом, хотя владелец за час до встречи почти рыдал в плечо Намгю, что шансов у них на это нет. Это Субон будил давно спрятанное людское — льющиеся через край злость, зависть и участие к другому человеку. Это перед Субоном захотелось не закрывать дверь в ванную и надеятся, что он догадается открыть ее сам. — Таноса не пустил бы даже в машину, — Намгю отпускает стенку автомобиля и опирается на руку Субона, — а тебя довез бы бесплатно. — Поехали, — опешив говорит он, оттягивая Намгю от транспорта, — три часа я поведу, отдохнешь. И не став даже слушать причитания Намгю, Субон плюхается за руль и захлопывает дверь. Намгю опасливо косится на Субона сквозь лобовое стекло и даже дергает несколько раз ручку, но та не поддается. Он на всякий случай обходит машину, надеясь найти изъян, который выкурит Субона с водительского сидения, но как назло — все в порядке. Намгю обессилено пинает заднее колесо и глубоко дышит. Смысл собственных слов прижигает нейроны, как сигарета. Он слишком увлекся этой идеей: «я просто его не знал», и совсем не ясно, что сам Субон вытащил из этой искрометной речи. Он почему-то вопросы задавать не стеснялся. В лоб и со всей пытливостью. Намгю сжимает ручку задней двери и сквозь шум от роя мыслей слышит прикрикивания Субона. Неужели он не боится показаться глупым? Неужели не знает, что услышит очевидную вещь? Намгю смотрит на солнце, пока роговицу не начинает выжигать ультрафиолетом. Он знал. Субон совершенно точно знал, что Намгю ответит ему на вопрос о деньгах. А вопросы он задавал, потому что первоначальный вариант его не устроил. Подцепил, задел, заставил волноваться и думать о том, на что Намгю до этого не тратил время. Субону не страшно показаться глупым, переспрашивая одну и ту же вещь, потому что этот прохвост знал, что Намгю с ним нечестен. Ладонь ложится ему на плечо, и он резко оборачивается, слыша хруст первых позвонков. Теперь волнуется Субон, и Намгю сдерживает ядовитую усмешку, понимая, что это он его довел. — Я поведу, — он скидывает руку и делает шаг, когда пальцы смыкаются на его запястье. Снова. — Нет, — чеканит Субон и подталкивает его к двери, запихивая на пассажирское место. Намгю старается перелезть за руль, но Субон оказывается быстрее него и вновь толкает к сидушке, придерживая его за плечо. — Куда ты так рвешься? — смотрит жалобно, — Отдохни. — Почему тебя так волнует, отвез бы я тебя или нет? — Намгю смотрит прямо ему в глаза. Возмущение крутится на языке, потому что Субон его вопрос просто проигнорировал. Каким-то удивительным маневром выехал из этого закутка, и уже полчаса молча держал ровно руль. Не вздыхал, не напевал какой-то странный мотив, не оборачивался на Намгю. Все это какое-то издевательство над ним. Каждый ход, которым он надеется обойти Субона на этом шахматном поле, выходит не атакой на чужого короля, а подставлением своего. Он решился спросить о чем-то в лоб, как это каждый раз делал Субон, а в ответ получил рвущую сознание тишину. Все неправильно. Субон должен был распалиться в объяснениях, приплетая какие-то совсем лишние слова и мысли, пока Намгю бы пытался поймать в этом зерно истины. Переспрашивал бы у него время от времени «что?» И снова связывал белыми нитями все высказанное. Теперь, вместо возмущения на языке, к щекам ползет стыд. Намгю не понимает, но что-то внутри одергивает его, когда он вновь начинает придумывать, как Субон обязан был поступить. Скрипучий голос услужливо напоминает ему, что у него так много времени подумать об этом, благодаря полному своеволию Субона. Которое, почему-то, его совершенно не подводит. Он бросает на него быстрый взгляд, надеясь остаться незамеченным, и вновь не выходит его переиграть. Субон улавливает сразу, чуть снижает скорость и сам недолго рассматривает Намгю, а потом набирает в легкие побольше воздуха. — Я просто хотел убедиться, что вызываю у тебя что-то кроме раздражения, — он пытается сделать сосредоточенный на дороге вид, но начавшая дергаться нога выдает его тут же. — А почему сразу не ответил? — Намгю ворчит, царапая ногтем собственный палец. — Тогда ты бы сказал мне, что «поэтому», — он корчит рожу, — я тебя и раздражаю. — А сейчас ты надеялся услышать другой ответ? — Намгю хмыкает, разворачиваясь к нему. — Но ты ведь и правда спросил совсем о другом, — Субон улыбается, замечая недоумение на чужом лице. Еще секунду назад уверенный в себе Намгю понимает, что его вновь обвели вокруг пальца. Только сейчас это не злит. Он выдыхает: «твоя взяла», и тянется к телефону. Впервые за всю поездку в машине начинает играть музыка. — Расскажи о себе, — Субон ложится грудью на руль, чтобы было легче объезжать ямы, — почему вообще управляющий? Ты реально хотел? — Я хотел, чтобы мое слово безоговорочно имело вес, хватало на нормальные наркотики и поменьше связываться со всяким сбродом, — Намгю, совсем расслабившись под знакомый мотив, снимает очки и бросает их в бардачок. Субон вроде ответственный водитель, можно не следить каждую секунду за дорогой. — Хватает? — он распрямляется, когда выбоины заканчиваются. — Да, — выдыхает Намгю и тянется за водой назад. Субон, как муха, улавливает каждое движение растрепавшихся прядей и разглаживающихся под натяжением складок футболки. Намгю раздраженно бубнит себе под нос, а потом встает на колени, переваливаясь на задние сидения в поисках бутылки. Субон пялится на растянувшееся перед ним тело и мельтешит глазами туда-обратно. Намгю точно успел что-то обдумать за эти несколько часов. Принял решение сбежать, отказался от него, волновался за Субона и, наконец, признался. Даже если сам того не понял, Субон услышал то, что хотел. Это было нечестно и совершенно не по-джентельменски. Но рядом с Намгю все принципы отваливались от мозга, как плохо разведенная штукатурка с каменной стены. Потому что весь он был таким правильным в своей жестокости и холодности, что Субон даже не пытался взывать к голосу разума. Глаза, уши, руки — все действовало быстрее, чем мозги. И, кажется, тактика эта все-таки стала беспроигрышной. Субон перехватывает руль покрепче одной рукой и, не отрывая взгляд от стекла, кладет ладонь ему на спину, жестко проводя пальцем до самой поясницы. Намгю подпрыгивает, чувствуя, как бежит табун мурашек, и оборачивается через плечо. Субон с, все так же, уместившейся на нем ладонью, лезет под резинку штанов, аккуратно вытягивая слои ткани. Добирается до кожи и легко щекочет. Намгю не может его прервать просто потому, что краснеющие уши Субона завораживают даже больше, чем его бесстыдные действия. Песня сменяется на трек Субона, и тут Намгю, игнорируя всю неловкость сцены, почти падает, но вновь оказывается сидящем на переднем сидении. Телефон от его махинаций скинут на днище машины, так что Намгю тянется за ним, стукается головой о бардачок, шипя и наконец переключая песню. Субон красный как рак, и Намгю, отдышавшись и вдоволь насмотревшись на чужое выражение лица, начинает нервно посмеиваться. — Остановиться надо, да, — зачем-то говорит вслух и прижимается к обочине. — Что это было? — Намгю хватается за ворот его футболки и притягивает их друг к другу. — А почему сразу не остановил? — Субон поддается назад, ударяется головой, но зажимает свалившегося на него Намгю в объятиях. — Кто сказал, что я собирался останавливать? — Он хватает Субона за щеки, — я спрашиваю, что это было? Или ты опять решил, что тебе все можно? — А я когда-то так делал? — он приподнимает бровь. — Да каждый чертов раз, Субон, — Намгю тычет ему в лоб, — ты вообще способен задумываться перед тем, как что-то выкинуть? — Видимо, да, раз ты мои песни слушаешь, — он победно улыбается, — или скажешь, что не твое? — Мы сейчас не об этом говорим, — Намгю щурится, — а о том, какие фокусы ты устраиваешь. — Так тебе понравилось? — он притягивает его ближе. — Да, — шипит Намгю и осекается. Жмется губами к его и запускает руку под одежду. Намгю приоткрывает рот, и они сталкиваются языками. Субон дышит глубоко, не перестает гладить небольшой участок кожи, покрытый пушком, и концентрирует все мысли на темной прядке, щекочущей его щеку. Намгю опирается на его плечи и привстает, отрываясь от него. Смотрит сверху вниз, притягивает Субона к себе и кусает нижнюю губу, затягивая в поцелуй. Субон ведет рукой вверх по позвоночнику, давит большим и указательным пальцем под лопатками, а потом резко царапает его до впадины над ягодицами. Намгю под движением выгибается, и Субон тянется к его шее. Проводит языком от края водолазки до подбородка и прикусывает, вызывая рваный вздох. Спускается мелкими поцелуями обратно вниз, губами, насколько это возможно, отодвигает край одежды, и оставляет яркий засос. Намгю недовольно мычит, дергает его за волосы и смотрит в бесстыжие глаза, где на дне беснуются черти. — Я не разрешал, — тянет он и тут же охает, когда Субон откидывает его, прижимается и оставляет еще одну отметину. — Тебя спрашивать, себе дороже, — смотрит исподлобья, растягивая губы в улыбке. — Черт, ты, — Намгю слезает с него, чувствует, как начинают гореть щеки, и тут же пытается стереть это ощущение ладонью, — поехали, иначе никуда не успеем. Субон надеется услышать что-то еще, но тот только чуть подрагивающими пальцами достает сигарету и открывает окно, впуская в машину нагретый поздним утром воздух. Делает быстрые нервные вдохи, держа сигарету одними зубами, пока сам теребит штаны и скролит музыку в телефоне. Закрывает глаза, одними губами считает до трех и включает первое попавшееся, выкручивая звук на полную, так что теперь даже если очень захочется — поговорить не удастся. Субон поправляет зеркало, что умудрился задеть Намгю, пока они обжимались. Хотелось назвать это как-то красиво, так, как оно и ощущалось в моменте, но получалось только сокрушаться, что он слишком поторопил события. Щелкает поворотником из-за рефлекса, привитого еще в далекие года учебы в автошколе, и быстро набирает скорость. Ветер вперемешку с дорожной пылью бьет в открытые окна, и Субон отдается мыслям, плывущим под музыку, что включил Намгю. Может позвать его после Канге работать с ним в Сеул? Там есть клубы и покруче Пентагона, и Субону не придется терять деньги, проводя концерты в Пуссане. Он поворачивается, чтобы спросить, но Намгю только мирно посапывает, умудрившись отключиться за те недолгие минуты, что они ехали. Когда спит — хорошенький, не язвит, не указывает, что делать и не злится каждую свободную минуту. Тонкая нить мыслей прошивает мозг, и Субон ошарашивает сам себя глупой, по его мнению, догадкой. Все это время Намгю злился не на него — он злился на себя. Не стал бы тот, кто искренне тебя на дух не переносит, так отзываться на поцелуи. Не стал бы сомневаться в своем решении поскорее бросить нерадивого попутчика. Не стал бы слушать его вечные монологи из воспоминаний о жизни. Все это время нужно было переживать не за свое задетое эго, а за то, что происходит в голове у этого управляющего. Субон помнит первую встречу, потому что прокручивал ее в своей голове ежедневно. Когда они впервые пересеклись глазами в кабинете его босса — во взгляде Намгю было то, что Субон тогда распознать не смог. Такими же глазами он полчаса назад смотрел на него, когда прижимался близко-близко. Всего на секунду он поймал это дикое желание получить свое, тут же сменившееся презрением. Кажется, главный управляющий не справился с мыслью, что никогда не сможет заполучить Субона. Он смеется, видимо, слишком громко, потому что Намгю приоткрывает глаза и выкручивает громкость пониже. Субон, надавливая на педаль газа еще сильнее и наблюдая, как стрелка спидометра переваливает за сто пятьдесят, не перестает посмеиваться. Намгю с опаской косится то на дорогу, то на явно обезумевшего Субона, и пытается подобрать хоть какие-то слова. — Сбавь скорость, — строго говорит он, отдавая всю панику пальцам, которые тут же начинает выламывать. — А я в тебя сразу влюбился, знаешь? — Субон чуть выкручивает руль, от чего на такой скорости машину нехило ведет, а Намгю совсем съеживается, вдавливая себя в кресло, — с первого взгляда или как там говорят? — Скорость сбрось, Субон, — Намгю не сводит глаз с пролетающих мимо деревьев. — Подумал, что угодно сделаю, но растоплю тебя, — он действительно снижает ход, чувствуя, как его трясет от выброшенного адреналина. — И что это за представление? — Намгю не может заставить себя расслабиться, гипнотизирует спидометр. — Я просто понял, что у тебя было то же самое, только ты решил себя этими чувствами истравить, а заодно и меня, — Субон поворачивается к Намгю, — У меня оказывается все это время был меч, отданный тобой еще в первую встречу. Намгю слышит, как в голове с громким хлопком падает какая-то стена. — Ты сошел с ума, не иначе, — Намгю открывает бардачок и вытаскивает оттуда блистер таблеток, — нельзя было пускать тебя за руль, чуть не убил нас. Он выдавливает две штуки себе на руку, а потом, все так же на ходу, запихивает их в рот Субона, тут же подставляя ему горлышко бутылки. Субон послушно проглатывает таблетки, которые неудобно застревают в горле, из-за чего он заходится в кашле, и слышит, как упаковка блистера шелестит еще раз. — Что это? — Субон прислушивается к тому, как громко Намгю глотает воду, и отрывается от дороги, чтобы взглянуть на него. — Ясно теперь, почему ты тогда обблевался, — Намгю плескает немного воды себе на руку и обтирает лицо, — сначала молча съесть неизвестно что, а только потом спросить. — Я просто тебе доверяю, — Субон хмыкает, — на меня тоже плеснешь? — Ты, видимо, и первому попавшемуся барыге доверяешь, так себе комплимент, — он снова открывает бардачок и выуживает чуть пыльную тряпку, которую встряхивает в открытое окно. Зажимает в ладони и поливает ее водой, пока она не становится мокрой, а потом кладет на лоб Субона, — во-первых, это успокоительные, во-вторых, вылезай, дальше я поведу. — Ты ведь тоже выпил, так какая разница, кто за рулем? — Субон все равно прижимается к обочине. — Тебе вырубит через полчаса, а я всего лишь спокойно выдохну. Он вылезает и разминает затекшую в неудобном положении шею. Всматривается в неровные ряды деревьев, а потом смотрит, как нескольких метрах плывет асфальт из-за нагревшегося воздуха. Намгю огибает машину, вновь простукивая каждое колесо ногой, а потом наконец оказывается рядом с водительской дверью. Субон не спешит делать хоть что-то, так что Намгю сам ее открывает и вытягивает его за ворот футболки, попадая в цепкие руки, обвивающие его как две змеи. Субон умещает голову у него на плече, чуть сгорбившись, и надсадно дышит, чувствуя тяжесть, что медленно сковывает тело. — Ты ничего не ответил на признание, — он чутко следит за реакцией Намгю, который только продолжает елозить между пальцев ткань. — А должен был? — тихо говорит он, натягивая ворот так, будто хочет разорвать несчастный кусок одежды. — Например, сказать, что я нес полный бред, — Субон бодает его головой, вызывая нервный смешок. — Ты нес полный бред, — он повторяет за ним и старается оттолкнуть щекочущую копну рукой, но Субон только сильнее стискивает его, издавая какой-то странный всхлип. Намгю пытается заглянуть ему в глаза, но он упорно вертит головой, пока не задирает ее к небу. Смотрит на солнце долгие десять секунд, а потом опускает руки и улыбается Намгю. — Странные у тебя успокоительные, вообще не тот эффект, — Субон разворачивается к капоту, а потом что-то бормочет себе под нос и проходит мимо Намгю к задней двери, — если вырубит, так хоть лежа. Намгю цепляет его за пальцы и гипнотизирует асфальт под ногами. Пинает небольшой камешек и замечает, как подрагивает чужая рука. Он знает, что этим таблеткам действительно нужно время и так быстро ударить в голову Субону, который знаком с чем-то и покрепче, просто не могли. Намгю отпускает его пальцы, не выдержав того напряжения, что накалил внутри себя. — В багажнике только одна сумка, можешь переложить ее вперед и откинуть сидение, чтобы было удобнее лежать. За реакцией не следит, только быстро запрыгивает в машину и выдыхает, когда чувствует руль руками. Субон усаживается ровно за Намгю, хотя ноги приходится неудобно расставить, чтобы они помещались в небольшое пространство между сидушками. Съезжает чуть вниз, чтобы его макушка почти не торчала в отражении зеркала, стараясь вдруг спрятаться от всего этого. Намгю вытягивает голову, силясь рассмотреть его, но встретившись взглядом с полуприкрытми глазами Субона, тут же по-глупому краснеет и возвращается на место. Включает что-то меланхолично-медленное и трогается. Почти безотрывно следит за Субоном через зеркало и, только когда замечает, как у того расслабилось лицо, выдыхает, понимая, что тот все-таки уснул. Нужно будет сразу проверить бармена по приезде. С ними всегда больше всех проблем, если не найти нужного и принимающего специфику. И чтобы стафф умел толкать, не привлекая лишнего внимания, а то проблем с не прикормленными полицейскими не оберешься. И официанток на открытие поставить самых красивых, насколько он вообще в женской красоте что-то понимает. Таких, чтобы у клиентов совесть жужжала только от мысли, что не могут оставить чаевые. И умными должны быть, а то разговорить очередную шишку — это та еще задача даже для Намгю, который этим последние пять лет занимался. У девчонок пусть и будет поблажка в виде красивой мордашки, но и это не гарант. Главное показать им всем, что он здесь власть. Перед появлением другого управляющего за пару дней должны выучить, что работа — это дисциплина и иерархия, а не фамильярничество в надежде скосить возможный штраф за косо выполненные обязанности. Иначе клуб загнется в такие же стремительные сроки, в которые открылся, а этого совсем не хочется. Намгю сам приложил кучу сил и времени, чтобы у них была возможность расшириться, и перспектива потерять ее, ощущается тяжелым разочарованием и обидой за себя. «А потом уволиться» — пролетает в голове как само собой разумеющееся, и Намгю панически дергает руль, оказываясь на встречной полосе. Кроме работы в жизни не было больше ничего, он никогда, даже в самом мозговыносящем приходе, не думал о том, чтобы бросить это дело. Потому что без него оставалась только пустота. Окраина тонхэ: холодный бетон на паромном причале, шелест вечно сухой, независимо от времени года, травы и, время от времени, доползающие пьяницы, что норовили спустить в воду, но в итоге становились еще грязнее. Намгю в ту ночь рассматривал каждого из них под светом причальных фонарей. Складывал их в какой-то один общий портрет больных неудачников, что не справились с правилами игры. — Такой маленький и совсем один здесь. Не боишься последствий? Не разговаривает. Поет шепотом, проникая под кожу этим шелестением. Намгю поворачивает к ней голову и думает, что перед ним какой-то призрак из городских легенд, но точно не настоящий человек. Сон Хва — самая странная из всех тут живущих. Сбежавшая проститутка, что так и не нашла своего пристанища в жизни, и сейчас заняла место здесь. — Пойдем, а то совсем замерзнешь, — она кладет руку на его лицо, поглаживая веснушчатую щеку. Он уезжает с ней вместе на следующий же день. Она выбирает какую-то деревушку в нескольких сотнях километров от Сокчхо, которая держится только на приезжих туристах, желающих порыбачить вдали от цивилизации. Сон хва почти не говорит, слова в ту ночь стали практически последними осмысленными предложениями от нее. Намгю не хотел называть ее женщиной. Она была чем-то большим, скрытым в оболочке человеческого тела, что выбрало грязнейший способ удерживать себя на земле, но вместе с тем, только так Сон Хва могла оставаться той, что подобрала подростка, не спросив у него ничего, чтобы потом прокармливать два рта, вместо одного. Она не плачет. Она так возвращает себя туда, откуда пришла в этот мир — в море. Намгю хватает месяца, чтобы понять, как все те, за кем он следил в злополучную ночь, стали такими, и он не готов предать себя этой жертве, чтобы одинокая девушка чувствовала покой. Потому что его покой важнее. Он утирает рукавом, скатившуюся слезу, чувствуя, что это сон хва передает ему привет, и видит в отражении два внимательных глаза. Субон поджимает губы, тут же отворачиваясь к окну, чтобы не смущать его больше, а Намгю думает, что так никогда и не был в Сокчхо второй раз. Тогда он просто не мог понять — почему она выбирает такие места, а сейчас осознает, что та всегда тянулась поближе к дому. Он уверен, что она уже мертва и лежит где-то на дне залива. Все такая же красивая, какой он ее запомнил. Они с Субоном совсем не похожи. Нет рядом с ним этого вечного ощущения тоскливой умиротворенности, но только с ним хочется его найти. Поймать за хвост, чтобы принять жизнь такой, какой ее принимала Сон Хва. «Ты поймешь, когда это будет любовь», — шепчет она, содрогаясь всем телом после очередного клиента, рассматривая потертую фотографию улыбающегося солдата, когда Намгю заглядывает к ней в комнату, чтобы позвать на ужин. Он думал, что никогда не поймет ее, но сейчас. Сейчас он надеется, что ему повезло намного больше, чем Сон Хве. — Не спится? — Намгю смотрит через зеркало и сдерживается, чтобы не нахмурить брови. Субон не определено кивает головой, и Намгю достает блистер, кидая ему. Он бездумно глотает сразу четыре таблетки и оставляет упаковку рядом с собой, в карманчике на спинке кресла. Разваливается полулежа, прислонившись головой к подлокотнику двери и растянув поджатые ноги в противоположный конец. Небо с каждым километром все сильнее затягивается тучами, и он хочет сказать Намгю, чтобы тот был осторожнее, если снова начнется ливень, но язык от тяжести не поворачивается. Он мысленно благословляет его, надеясь, что это как-то поможет и снова засыпает. Спросонья непонятно изменилось ли хоть что-то, потому что в окне видно только все такое же серое небо. Машина стоит. Субон с кряхтениям поднимается, стараясь растереть шею, которая в неудобном положении затекла настолько, что каждый поворот головы отзывается болью. Тянется за водой к переднему сидению и только сейчас обращает внимание, что он один. Намгю сидит на песке в нескольких метрах от машины, выпуская клубы дыма. Он берет с собой воду и снимает обувь, прежде чем вылезти из машины. Ступни тут же утопают в холодном мокром песке, а он осматривается, пытаясь понять, где они сейчас остановились. Никаких опознавательных знаков, только небольшой домик с подгнившими досками и пару рыбацких лодок, которые, казалось, никто не использовал последние лет пятнадцать. Субон садится рядом с ним, протягивает бутылку и смотрит. Шторм скоро будет — волны набегают с белой пеной и громким шумом. Намгю его руку с водой просто опускает к земле и кладет голову на удобно подставившееся плечо. — Где мы? — Субон копошится пальцем в песке, стараясь разрыть ямку поглубже. — В Мунчхоне, — устало отвечает Намгю и подбирает лежащий рядом кусочек стекла. — От того месте, где я уснул, сюда часа четыре дороги, — Субон недоверчиво косится на него и кладет ладонь на голову, приглаживая волосы, — Зачем? Намгю не успевает ответить, их окликивает маленькая лет двенадцати девочка в забавном розовом дождевике. Изучает глазами — черными бусинками, и не решается подойти поближе. Субон улыбается ей, приветливо машет, и та, поразмыслив еще немного, все-таки подкрадывается на расстояние вытянутой руки. — Мама сказала позвать вас поесть, — она шелестит дождевиком, поглядывая на них исподлобья. — А как тебя зовут, малышка? — Субон протягивает ей непонятно откуда взявшуюся конфету, и девочка расцветает на глазах, засматриваясь на сладость. — Джэ Хва, — говорит она, тут же выхватывая леденец у него из пальцев, — спасибо. Она указывает пальцем на тот самый тихо разваливающийся дом и, не дожидаясь ответа, возвращается к нему. Субон поднимается, отряхивает джинсы и протягивает руку Намгю, который сразу же за нее хватается, стараясь держаться ближе. — Я дальше не поеду, — выдавливает из себя Намгю, отворачиваясь к воде, пока ноги несут его вслед за Субоном, — Я отдам тебе ключи, отсюда часов семь дороги. Субон ему ничего не отвечает, только продолжает идти вперед, и у Намгю от этого как-то болезненно выламывает ребра. Что-то чешется там, под ними, стараясь выпотрошить его ради собственной свободы. Он не помнит, что несколько часов назад заставило его свернуть с трассы от сунчхона на неприметную дорогу сюда. Что-то тащило его силком подальше от намеченного маршрута, а он даже не старался с этим спорить, отдаваясь возникшему порыву. Правда, слова, сказанные сейчас, обдумать он успел сполна. Выверял каждую букву, предполагая все возможные реакции Субона, но молчания не ожидал. Крыльцо жалобно скрипит под весом двух взрослых людей, а Намгю цепляется взглядом за наросты ракушек, раскинувшиеся с того угла дома, где он ближе всего был к воде. Джэ Хва с подозрением смотрит на босые ноги Субона, уходит вглубь постройки и возвращается с уморительными сланцами, которые точно на несколько размеров меньше, чем нога Субона. Он с хозяйскими правилами не спорит, натягивает их настолько, насколько вообще возможно, говоря ей «спасибо, Джэ», и девочка смущенно улыбается, часто моргая. — У нас только рис и суп из водорослей, но мама сказала, что вы выглядите голодными, — она тянет Субона за руку вслед за собой, а он подхватывает Намгю. Тонкие седые прядки раскидываются по волосам женщины, которая что-то высматривает в окне. Она поворачивается всего на секунду, но этого хватает, чтобы Намгю узнал ее. Чуть вздернутый нос, ведьминские глаза и тонкие губы, растянувшиеся в улыбке. Он издает странный звук, хватаясь за руку Субона мертвой хваткой, и все присутствующие обращают на него внимание. Сон Хва повзрослела. В пятнадцать ему казалось, что она уже тогда была немолодой, но сейчас он только замечает небольшие морщинки и пронзительный взгляд, которого двенадцать лет назад еще не было. Сейчас ее тело окрепло, пригвоздилось к миру людскому еще сильнее, чем когда они были рядом, а от того и сама она стала больше похожа на человека, а не призрака. Субон, чувствуя, что хватка не ослабевает, прикрывает Намгю своей спиной, стараясь спрятать от незнакомки, но Сон Хва в призывном жесте раскрывает руки. И Намгю бросается к ней, сжимая в объятиях. Она указывает Джэ Хве взглядом сначала на Субона, а потом на коридор, и та утаскивает его на улицу. Намгю чувствует ее сильные руки на своей спине и замирает в этом моменте навсегда. Субон присаживается рядом с Джэ Хвой на небольшую лавочку за домом и оборачивается к окну, за которым видно два слившихся воедино силуэта. Она дергает его за воротник футболки и прикладывает палец ко рту, а потом указывает в сторону моря. Субон следит за ее движениями, поражаясь такой проницательности, скрытой в маленьком детском тельце. Тучи сгущаются, и в нескольких километрах от них уже бьют первые молнии. — Откуда он знает маму? — Джэ Хва говорит шепотом, чуть шипит, произнося вместо звука «з» что-то больше похожее на «с». — Не знаю, — Субон сползает с лавки присаживаясь на корточки, чтобы не было соблазна пялиться в окно, — Я здесь впервые, не люблю такие места. — Какие? — она спускается к нему и достает из-под лавки пластмассовую банку, наполненную ракушками. — Тихие, — он делает паузу, подбирая правильные слова, — мне нравится в городе, где все под рукой, — Субон тянется к рассыпанной горке морских драгоценностей и тоже начинает там копошиться, — тут будто жизнь остановилась. — Просто ты не туда смотришь, — самозабвенно изрекает Джэ Хва, а потом улыбается, протягивая ему ракушку, переливающуюся перламутром с внутренней стороны, — Это тебе! Ребенок. Настоящий, живой, не испытывающий ни секунды сомнений в том, что место, названное домом, какое-то неправильное. Субон заглядывает ей в глаза и улыбается, принимая подарок, пряча его в карман джинсов. У него всегда были развлечения. В Миряне с дворовыми друзьями и общим на всех старым велосипедом, в Тэджоне с отцовским компьютером и игровыми клубами, в Сеуле с барами и наркотиками. Никогда в своей жизни он не думал, что на отшибе мира может быть хорошо. Можно мирно существовать, не стараясь ухватить побольше и добежать до следующей цели побыстрее. Джэ Хва испуганно хлопает глазами, когда замечает на его щеке слезу. Без тени сомнения обнимает малознакомого человека, хлопая по спине. — Почему ты плачешь? — дрожит детский голос, готовый разреветься вслед за ним. — Я просто соскучился по своей маме. Он бы отдал каждую копейку, фаната и кусочек славы, только бы мама тогда дождалась его из Миряна. Не сломалась бы под натиском отцовского диктаторства. Он бы променял каждого человека, что встречал и считал важным, чтобы отмотать время назад и жить с ней вдвоем на глухом побережье. Он бы, наверное, забыл все то, что они успели выстроить за это путешествие с Намгю, ради одних только объятий от нее в последний раз. — Пойдем, я достану тебе платок, — тянет зареванная Джэ Хва, прижимаясь к нему, и он встает, осторожна беря ее за руку. Они крадутся как мыши, на носочках, не желая быть замеченными, но у самого входа на кухню Субон пропускает Джэ Хву вперед, закрывая за ней дверь. А потом возвращается к той комнате, где остался Намгю с незнакомкой. Встает по стойке смирно и старается не дышать, чтобы не выдать себя. Они говорят совсем тихо, или это шум крови в ушах заглушает все, но до него долетают лишь обрывки фраз. Она сидит на подоконнике, не переставая гладить Намгю по волосам, и каждое это прикосновение возвращает его в прохладное утро сочкхо, где они каждый день встречали рассвет. Сон хва после клиента, готовящаяся лечь спать, а он только проснувшийся с намерением что-то подлатать в их хибаре. Какая-то негласная традиция, о которой они никогда не договаривались, но неизменно выбирались из своих укрытий, чтобы не забывать, что рядом всегда есть человек. — Почему Мунчхон? — Сон Хва всё так же не говорит, а поет, не растеряв этого с возрастом. — Ты меня позвала, — стряхивает пепел Намгю в консервную банку и поднимает к ней глаза, — Я не вспоминал о тебе все эти годы. — И не должен был, — она бесшумно слезает, вставая за его спиной и закрывая полностью от Субона, — я зову только тех, кто дает мне деньги. Ты сам пришел. Сон Хва распускает его кривой хвост, аккуратно прочесывает волосы и поддевает несколько прядей, начиная заплетать тугую косу. Намгю шипит, когда она тянет особенно сильно, но не просит быть аккуратнее. — Ты сказала, что я пойму, когда это будет любовь, — он трет лицо свободной рукой, — кажется, я понял, но испугался. Сидел на берегу и думал, что дальше этого места не двинусь. — Ты приехал за благословением, — она мелодично смеется, вытягивая волосы, чтобы коса выглядела красивее, — я, именем блудной души Сон Хвы, матери Джэ Хвы и сегодня матери тебя, даю его, Намгю. С плеч падает камень. Намгю улыбается, глядя в окно на раскинувшийся вдалеке лес, когда сон хва, закончив свою работу, наклоняется к нему, утирая слезы с щек. — Тебе здесь не место, что бы ты себе ни придумал, — обнимает его, прижимая к себе, — сегодня мы видимся в последний раз. — Я знаю, — шепчет ей Намгю, — Джэ Хва очень на тебя похожа. «Это моя единственная награда» — думает про себя Сон Хва, но вслух лишь коротко соглашается. — Накормлю вас и поедете. Она разгибается и подхватывает Намгю за руку, увлекая за собой. Джэ Хва насуплено пыхтит, болтая ногами, свисающими со слишком высокого для ее роста стула. Бросает взгляды-молнии на Субона и всем своим видом показывает, что не прощает ему это маленькое предательство. Намгю изо всех сил сдерживает улыбку, когда личико ее разглаживается, и она выглядит точной копией Сон Хвы с единственной детской фотографии, что у той сохранилась. Субон под натиском детского недовольства пытается сжаться и стать все меньше, но продолжает жевать рис вприкуску с рыбным бульоном. Сон Хва только молча гипнотизирует море — Субон уже получил свой тычок по ноге от Намгю, когда спросил почему она не ест с ними. Намгю по-хозяйски убирает за собой тарелки и достает две чашки, шестым чувством угадывая, где они стоят. Засыпает в них листья зеленого чая и заливает горячей водой из старого термоса, с которым сон хва никогда не расставалась. Она внимательно наблюдает за ним, а когда он поворачивается, подходит к нему, принимая в руки одну из чашек. Они смотрят друг на друга и, не обмолвившись ни словом, выходят из кухни, уже через минуту оказываясь на той лавочке, где сидели Субон с Джэ Хвой. Одинаковые. Субон подпирает голову рукой, рассматривая две черноволосые макушки, которые двигаются с поразительной синхронностью. Одновременно подносят чай ко рту, одновременно склоняются и даже волосы, казалось бы, неподвластные, развеваются у них в одном и том же направлении. — Вы уедете? — Джэ Хва разрывает тишину, когда совсем незаметно оказывается рядом с Субоном. — Да, нам нужно, — он треплет ее по волосам и откидывается назад, чуть истерично усмехаясь, потому что Джэ Хва становится третьей в этой семье одинаковых. — Ты хороший, — тоскливо выдыхает она и подходит к окну, хихикая, когда Намгю и Сон Хва вздрагивают от ее стука, — надеюсь, мы еще увидимся. Субон не отвечает ей, на его плечи ложатся руки и до того, как поднять голову, он совершенно не уверен чьи они. Намгю явно борется с собой, сжимая чужую футболку с силой и продолжая смотреть на Сон Хву. — Поехали, — бросает он и тут же выбегает из дома, так что все присутствующие слышат топот его ног. Субон трет лицо и неловко улыбается Сон Хве, которая, кажется, совсем не озадачена таким поведением Намгю. Они провожают его до крыльца, где он снимает чужую обувь, вновь оказываясь босиком, и пытается всучить несколько мятых купюр за обед, на что сон хва только укоризненно качает головой, отталкивая его руку. — Береги себя, — он присаживается перед Джэ Хвой и выставляет ладонь, чтобы та отбила ему пять, — и маму. Добегает до машины и открывает заднюю дверь, доставая кроссовки. Еще раз машет двум девушкам, все так же стоящим на крыльце, и на секунду выпадает из реальности, будто запечатывая эту картинку у себя на подкорке. Трясет головой, обходит капот и падает на переднее сидение, оттряхивая песок со ступней, перед тем как натянуть обувь. У Намгю что-то рвется. Медленно, со скрипом, почти незаметно, но словно эта нитка — главный шов, удерживающий все важное внутри. Хочется схватить сумку из багажника и выбежать обратно к ним, но даже за эти несколько метров он видит взгляд Сон Хвы. Даже если он не отпустил ее, она точно больше не примет его обратно. Щелкает ключом в замке зажигания, и машина начинает привычно слегка вибрировать. Намгю зажмуривается, отсчитывая про себя до пяти, и поворачивает голову к домику, где на крыльце больше никого нет. Он сдает назад, выезжая с песка и надеясь не забуксовать, а в голову лезет неприятная мысль, что все случившееся — мираж. Игра воспаленного мозга. Сейчас он откроет глаза и окажется в кровати своей пуссанской квартиры. Владелец напишет ему, чтобы он побыстрее приехал в клуб, потому что нужно рассчитать приглашенного рэппера по случаю окончания контракта, а он занят поездкой в Канге. — Кто она? — Субон прерывает поток его мыслей, и Намгю смотрит на него с каким-то просветлением, — что-то личное? Джэ Хва типа твоя дочь? — Намгю смеется и от догадки Субона, и от осознания, что все это правда было. — Нет, я думаю, она сама не знает, кто отец Джэ Хвы, — Субон закашливается в попытке переспросить, и Намгю отрывает руку от руля, чтобы похлопать его по спине, — Сон Хва проститутка, — он заглядывает в зеркала, проверяя их уровень, — скорее всего до сих пор. — Убого, наверное, выглядело, когда я ей деньги пихнуть пытался, — Субон откидывается на кресло, доставая из подстаканника пачку сигарет под издевательский смех Намгю, — так кто она? — Старая знакомая, — он протягивает ладонь к нему, но Субон вкладывает ему сигарету прямо в губы, тут же подкуривая, — я и сам не знал, что она сейчас живет там. — То есть, ты выбрал случайное место, чтобы бросить работу и остаться жить? Намгю надеялся не услышать этого вопроса. Надеялся, что Субон посчитал его слова бредом и поэтому проигнорировал. Надеялся не отвечать сам себе. Странно было признаваться в любви не тому, кого выбрал, а человеку, пропавшему из жизни много лет назад. Только ощущалось это правильно, будто без этих костылей он бы правда не смог сделать шаг. Намгю смотрит в зеркало на еще одно место, которое остается позади после того, как что-то в нем сломало, и не к месту думает, что к госпоже Хван он бы вернулся с большим удовольствием, чем к Сон Хве. В той маленькой ванной он был уверен, что теперь с легкостью преодолеет сотни километров, чтобы поскорее добраться до нового клуба, а на лавочке позади рыбацкого домика уверился, что все, что до этого было в его жизни, не его дорога. Только Субон был константой везде. И в сценарии, где они так же с мелкими передрягами едут в Канге под его вечное бормотание, и в Мунчхоне. Если бы согласился с ним остаться. Вот бы согласился. Схватил его за руку так, как всегда это делал, и легко сказал: «плевать на них». — Кажется, обогнали тучи. Намгю смотрит на Субона, который наполовину вывалился в окно, чтобы лучше рассмотреть небо, и облегченно выдыхает. Субон набирает в грудь побольше воздуха, наслаждаясь запахом влажности будто после грозы, и падает обратно на сидение. — Это Сон Хва тебя заплела? — кладет руку на косу и гладит с нажимом, чуть не урча от приятных ощущений, — Как ты вообще с такой длиной ходишь? Кажется, в твоем стиле было бы обстричься под троечку. — Сначала назло матери, потом Сон Хва себя успокаивала плетением мне косичек, — Намгю заглядывает в зеркало на секунду, оценивает, — сейчас просто нравится. — Мне тоже, — он убирает руку и ерошит свои волосы, — а что мама? — Дура. Легко отвечает он и впервые не чувствует клокочущей злобы и обиды. И правда ведь — просто дура. Пыталась всю их недолгую совместную жизнь убедить себя, что Намгю — источник всех ее проблем, проклятие и божья кара за грехи. Будь она чуточку умнее, а с тем терпимее… Намгю бросает быстрый взгляд на Субона, который вертит в пальцах маленькую ракушку, и одергивает себя, когда глупая улыбка ползет по лицу. Будь она добрее или терпимее, люби его или хотя бы молча игнорируй, будь она действительно его матерью, он бы никогда не оказался здесь. И это странное «здесь» волнует по-особенному. Потому что это не про место: не про машину или домик на берегу моря в окружении великих стихий. «Здесь» — это про него. Про противоречия, разражающиеся спорами в голове каждую свободную минуту. Про настоящий человеческий страх не перед миром плотским, в котором боишься за тело: будет ли еда, крыша и тепло. «Здесь» страшно из-за чувств и их последствия. «Здесь» по-настоящему страшно, потому что ни один сделанный выбор не лишит его дома, сытого живота или очередной дорожки кокаина на столе, зато может круто изменить жизнь, заставляя мириться с новыми ощущениями. Больше пугает только то, что даже в этом у него нет гарантии. Потребовалось пережить коллапс, чтобы сказать: «я дальше не поеду», и не заметить ничего нового после этого. Будто человеческая трагедия не только не получила оваций, но и вовсе не была удостоена зрителями, и это тоже страшно. Если, на самом деле за поворотом, после важных слов, нет никакой новой дороги, только продолжение старой, по которой идти придется прихрамывая, потому что обувь пришлось отдать в доказательство верности своему пути? Намгю тихо смеется, вцепляясь в руль покрепче. Столько мыслей и все потому, что просто влюбился. Он так гнал всю жизнь от себя это, надеясь не повторить судьбу матери или Сон Хвы — несчастных женщин, ставших заложницами своей любви, которая выедала из каждой из них что-то невесомое, невидимое, что не хотел даже представить, что это не очередные кандалы. Верил — пустит это в голову и снова закует себя цепями, удерживающими его на одном и том же месте, не давая сдвинуться. Как работа. Которую несколько часов назад он решил бросить. Тянется за сигаретой, но Субон говорит, чтобы тот следил за дорогой, подкуривает и отдает ему уже готовую. Любовь должна была заковать его еще больше, а она выпустила из старой клетки. Научила вести себя так, как он никогда не вел — огрызаться с теми, кто с легкостью может его растоптать. Позволила думать о том, о чем он никогда не думал, остерегаясь потерять нажитое. Он так ее боялся, что был уверен в своей неприязни к Субону, которого обрисовывал в голове ежедневно. В ней нет ничего особенного. Он продолжает работать, все так же потакая указаниям начальства, но теперь с особой язвительностью. Продолжает одергивать Субона за каждое непонравившееся слово, пусть и делает это, ощущая неизвестное до этого тепло в теле. Он продолжает жить. Так же, как и раньше. Только изредка замечая что-то новое. И он не боялся ни секунды, что жил с этим чувством, пока не знал, что это оно. Как ребенок, впервые бросающийся на глубину, не подозревающий, что может утонуть, но готовый переплыть океан. И правда его переплывающий до тех пор, пока не думает о его немощности перед великим. Дети ведь не способны о таком думать. Повезет половине — одни проживут всю жизнь с улыбкой, вспоминая, как им покорилась стихия, а вторые будут трястись от одной только мысли, что их вновь накрывает волна. И Намгю был уверен, что Сон Хва боялась любви. Не впускала в сердце никого другого, стараясь избежать повторения событий. А она лишь с тоской вспоминала, как ты становишься частью великой стихии, когда еще не имеешь страха. Он теперь понимает. — Я в тебя тоже. — Что тоже? — Субон поворачивается к нему, отвлекаясь от вида из окна. — Влюбился, — Намгю кидает на него взгляд лишь на мгновение, — тогда. В первую встречу. И сердце стучит, но не от страха перед неизвестным, а от предвкушения. Неважно как они будут разбираться с тем, что свалили друг на друга за это время. Намгю впервые интересно жить. Не драться с судьбой за выживание, смотря, кто кого, а только чувствовать, что новое для него откроется, сделай он следующий шаг. Субон чувствует, как потеют ладони. — Я не знаю, что дальше, — он откидывается на сидение и трет лицо, стараясь то ли сдержать улыбку, то ли не дать волю чувствам. — Хамхын, а от него без остановок до Канге, — говорит Намгю, обгоняя, кажется, первую за все время их пути машину, — будем там в полночь. — С тобой хоть в Мунчхон на пожизненное, — Субон посмеивается и прячет ракушку в карман, — до Канге точно я поведу, с тебя потрясений на сегодня хватит. — Почему ты ничего не ответил, когда я сказал, что остаюсь? — После откровений перед собой Намгю хочется выпытать всю правду и из Субона. Он смотрит на него сквозь зеркало и ищет ответ в самом выражении лица. — Я ничего не понял, — бубнит он и теребит крест на груди, становясь похожим на маленького недовольного ребенка, — я сонный, под твоими успокоительными, вообще на другом конце страны иду вслед за незнакомой девочкой, — он улыбается сам себе от осознания абсурдности происходившего, — ты мог сказать, что меня вообще не существует, и я бы отреагировал так же. — В следующий раз попробую, — он прижимается к рулю, чтобы рассмотреть указатель с оставшимися до Хамхына километрами. — Короче, когда я понял, что ты имел в виду на самом деле, Джэ Хва вовсю развлекала меня на заднем дворе, — Субон позволяет себе вольность без разрешения открыть бардачок и начать в нем копаться, — а потом не успел ничего тебе сказать, как ты пробурчал «поехали» и вылетел из дома, — он достает кучу смятых листков, из которых ему на колени выпадает фотография, сделанная на полароид, где в уголке от руки написана дата «13.07.2013», — это вы с Сон Хвой? Намгю кидает быстрый взгляд на руки Субона и вспоминает тот день. Тринадцатого июля ему исполнилось шестнадцать, и именно в этот вечер он сказал Сон Хве, что не готов прозябать жизнь в разваливающемся доме, надеясь каждый день найти денег на рыбу, чтобы не вылавливать ее самостоятельно, оставляя на единственных джинсах пятна выцветшей от соли краски. Самым постыдным оставалось то, что фотографию он выкрал без ведома Сон Хвы. Нечестно стащил ее с полки перед уходом, хотя тогда изнывал от того, что это «лишнее». Потому что не смог честно признаться ей, что тоже хочет запечатлеть их маленькую жизнь на камеру. Потому что не решился сказать вслух, что она тоже для него важна, как бы он себя с ней не вел. Потому что испугался хотя бы на секунду забыть, как она выглядит. — Да, мне там шестнадцать, а ей вроде двадцать два, — он хмурится, когда привычная асфальтированная трасса сменяется сухой землей вперемешку с камнями, — на самом деле не знаю. Никогда не спрашивал сколько ей. — Мне показалось, вы близки, — достает очередную сигарету, и машина вновь наполняется запахом жженого табака. — Да, — Намгю наощупь забирает у Субона фотографию из рук и прячет ее под козырьком от солнца, стараясь не всматриваться в лица на ней, — ближе нее у меня никого не было. И, наверное, он в очередной раз врет, хотя казалось это не имеет смысла. Ему не был близок даже он сам, но сорваться, надеясь на полный карт-бланш, и сказать, что по-настоящему близок ему Субон — просто глупо. Вновь приходится столкнуться со своей наивностью, старательно прячущейся внутри все эти годы. Они с Сон Хвой не разговаривали толком, но в сравнении со всей оставшейся жизнью, она действительно становится единственным значимым человеком. Всего за месяц. А Субон и вовсе за несколько недель. И даже это ощущается глупой отговоркой перед самим собой. Правильно ли считать, что они «рядом» с того самого дня, а не с момента как оказались в одной машине? Правильно ли было открыто говорить, что он влюбился, если не знает, что это такое? Ладонь ложится ему на бедро и сжимает. Намгю неаккуратно попадает колесом на камень, из-за чего они дергаются, и Субон, стараясь зажать сигарету покрепче, случайно прижигает себе пальцы. Молчит, лишь кривя губами, которыми тут же зажимает сигарету, чтобы стереть приклеившийся к коже пепел, но руку с его ноги не убирает. — Нужно будет потом навестить их с Джэ Хвой, — спокойно говорит он, выкидывая окурок на дорогу, — привезти девчонке одежды и сачок, — он задумывается, потирая небольшой ожог, — чтобы было удобнее ракушки вылавливать. Что-то заставляет его думать о ней без остановки. Вывернуться наизнанку и еще острее чувствовать каждую пылинку, что бьет извне. Он слишком далек от судьбы, чтобы собрать воедино картинку, где его усыпляют, отвозят совсем в другое место, а там по счастливому стечению обстоятельств старая знакомая будто уже ждет их. Субон трет шею, хотя она даже не чешется, просто душно становится неимоверно. Где-то в голове стреляет, что не стоило перебарщивать с таблетками, но сейчас поздно об этом думать. Он льет водой из бутылки тонкой струйкой на макушку, чтобы немного прийти в себя. Все это везение кажется каким-то искусственным, словно он до сих пор не проснулся. Хочется залезть в голову Намгю и раскопать каждую зарытую кость, в которой хранится история его жизни. Хочется закопать себя поглубже, потому что своя жизнь видится какой-то слишком простой. Предсказуемой. Он бы никогда не смог встретить «старого знакомого» на случайном километре берега и после этого переосмыслить что-то важное. Бред сумасшедшего. Смотрит на сосредоточенного Намгю и ждет, когда картинка перед глазами поплывет. Он действительно не знает, что дальше. Они доберутся до канге, нормально выспятся и, где-то в часах между делами Намгю, вынуждены будут разбираться со всем, что успели наговорить. Будто переключатель щелкнул, и Субон наконец понял, что после дороги — жизнь тоже есть. Ничего не решится по волшебству, как это случилось сейчас. — Осталось всего двадцать минут, — оборачивается к нему Намгю, и Субон натягивает улыбку. Дорога до Хамхына пролетает незаметно. Солнце закатывается за горизонт, и Субон в первых розовых отсветах на облаках видит причудливые формы. Они не похожи даже на животных, но каждое из них будто проглотит его, даже не пережевывая меж длинными клыками. Намгю выходит и оглядывается по сторонам, чувствуя странную тревогу из-за пустующих улиц городка. Хочется как можно скорее добраться до Канге и хотя бы на несколько дней забыть про машину — передвигаться только своими ногами. Он оборачивается к Субону и видит в его глазах то же самое чувство, что сейчас охватывает его. И каждый из них, сквозь зрачки, кричит другому, что что-то не так, но оба не могут проронить ни слова. Намгю посильнее натягивает рукава, и сам натягивается вслед за ними: каждая мышца напрягается, так что проведи по ней и услышишь скрип. Субон только нервно перемалывает собственные губы зубами, сдирая мелкие кусочки кожи, и сильнее сжимает собственные джинсы, пока пальцы сводить не начинает судорогой. Они боятся. Оба боятся, что, если сейчас хоть кто-то их них шевельнется, все рассеется, поднимется столбом пыли, да так что захочется глаза себе выцарапать. Вся жизнь до этого вдруг становится далекой. Все было так давно, что сложно вспомнить. Субон моргает, хватаясь за ручку, и от резких движений та ни сразу поддается, от чего в голове искрится мысль, что все это специально. Дверь открывается, и, пытаясь все с тем же остервенением вылезти, он падает, царапая ладонь мелкими камешками. Смотрит на испачканную руку и думает, что это какие-то совсем глупые испытания, чтобы их «проверить». Встает рывком и оборачивается на Намгю, который, кажется, все это время даже не дышал, оставаясь все в том же положении. Их разделяет машина, а у Субона ощущение, будто его по затылку хорошенько приложили тупым тяжелым предметом. Потому что вот он ответ. Пока они в этой машине — они вместе. Это их маленькая общая экосистема, труда не составляет дотянуться друг до друга, почувствовать человека рядом, сказать ему все, что гложет. За ее пределами они далеко. У Намгю за спиной лес плотной черной стеной, с которой волосы его не сливаются только потому, что блестят оранжевым в закатном солнце. А у Субона шумный город дышит в спину. С яркими клубами, многочисленными толпами и грязным, от всех горящих приблуд, воздухом. И схватить друг друга нетрудно. Обойти машину полукругом и вот. Рядом. И Намгю обреченно думает, что так нужно будет сделать не один раз. Придется обходить постоянно, как только они будут выбираться из этого маленького мира, где есть только разговоры, подрагивающие касания и взгляды глаза в глаза. И, наверное, тот, кто сделает сейчас это шаг, если вообще его сделает, определит намного больше, чем просто вопрос с какой стороны они встретятся. И Субон трет лицо, сбрасывая это наваждение. Спокойно обходит машину и встает впритык к Намгю. Сталкиваются лбами и смотрят — слышат, как стихают испуганные крики в головах. Пальцы сплетаются в крепкий замок, а воздух между лицами нагревается, и Намгю целует. Быстро припечатывается губами, и жизнь вдруг начинает снова литься. Словно остановившиеся часы починили. Уже через минуту на пригородной парковке оказывается еще одна машина, из которой вываливаются не самые трезвые пассажиры. Со стороны придорожных магазинчиков начинают звучать разговоры местных владелиц, что яро обсуждают, как у кого дела с продажами. И только сейчас оба начинают слышать тарахтение двигателя, который, казалось, был заглушенным все это растянувшееся мгновение. Субон прячется в изгибе его шеи, сильнее сжимая их руки, и Намгю гладит его плечо, залезая прямо под рукав футболки, чтобы лучше чувствовать чужую кожу. — Надо забежать взять с собой еды, в Канге ночью ничего не найдем, — Субон разгибается, поворачивая голову к рядам магазинчиков, и Намгю засматриваемся на острую линию челюсти. — Возьми мне хлеба, я полежу на заднем, — и не отказывая себе в удовольствии, большим пальцем проходится по этой лицевой кости, на секунду надеясь порезаться. — У тебя пять минут, — Субон мажет по щеке, чтобы никто не увидел, и быстрым шагом идет к одной из вывесок «식품». Намгю вздрагивает, когда над головой раздается глухой стук, и открывает глаза. Субон машет бумажным пакетом и улыбается, оголяя зубы. А потом все с тем же выражением лица выуживает рыбное тесто на шпажке и откусывает зажмуриваясь. Намгю подбирает ноги к себе и дергает дверь, чтобы вылезти. Пальцами отрывает себе кусок, стягивая его с деревянной палочки, и сначала внимательно рассматривает, прежде чем положить в рот. Чувство чего-то неправильного в самой сути этого места не покидает, а потому даже еда кажется потенциальной опасностью. Субон изгибает бровь и молча отдает Намгю вторую шпажку, все еще спрятанную в пакете. Намгю следит за тем, как он обходит машину и плюхается на переднее сидение, пока еда во рту начинает ощущаться безвкусным поролоном. Он все равно проглатывает и садится за руль, тут же протягиваясь за водой, чтобы промыть рот от остатков. Отпускать начинает только через сорок километров от Хамхына. В голове будто что-то просветляется, когда снаружи первые сумерки начинают выглядывать из-за деревьев. У Намгю второе дыхание открывается от ясной мысли — еще несколько часов и все. Земля перестанет убегать из-под ног с этой сумасшедшей скоростью, что голова кружится и стоять ровно не выходит. Или выходит, просто он уже не понимает, правда ли его качает или это игра воображения. Главное, что осталось чуть-чуть. Субон отбивает пальцами по дверце и считает про себя. Каждую проходящую секунду. Потому что говорить не хочется — страшно ляпнуть что-то такое, что может все переломать, когда они так близко к финалу. Легко выкладывать о себе все, что на языке вертится, когда перед тобой не человек, а губка, впитывающая информацию и не дающая ответа. Сейчас слишком остро чувствуется, что любой новый факт Намгю не просто услышит, он обдумает и, даже если не ответит, точно сложит какое-то свое мнение. По крайней мере в это хочется верить. А из-за этой веры не хочется говорить. Чем дальше становится Хамхын, тем сильнее ему хочется закрыть глаза, провалится сквозь пространство и время, лишь бы дорога не заканчивалась. Язык чешется от желания говорить: «давай тут остановимся», каждые пятнадцать минут, но Субон держится. Потому что Намгю красивый. Когда спокойный, откинувшийся на сидение, держит руль одной рукой и впервые будто не прячется. Субон сам себе объяснить не может, но Намгю теперь выглядит действительно хозяином положения. Он больше не везет Субона, потому что заплатили, вынужденный прикусывать язык, когда надо бы приструнить высокомерного артиста, — они едут вместе. Теперь это больше, чем общее путешествие. Он вглядывается в темноту, а потом на экран телефона. Одиннадцатый час вечера — проспал почти три часа. Опять стоят. Холодок бежит по спине от воспоминаний о Мунчхоне, где после такой же неожиданной остановки Намгю чуть не остался с концами, решив отправить его дальше в одиночку. Сейчас сидит рядом. Только взгляд пустой. — Что? — он даже не заканчивает вопрос, просто сжимает его плечо покрепче. — Колесо, — Намгю поворачивается к нему медленно, — до Канге километров двести осталось. Шутка какая-то, да? — Поменяем, — Субон тянется к ручке, чтобы открыть дверь, но Намгю вцепляется в его футболку, — чего? — Может это знак? — отчаянно шепчет он, — Может мы правда не должны туда доехать? Давай развернемся? — Вылезай, — спокойно отвечает Субон и подталкивает его к двери. Обходит машину со стороны багажника, тут же замечая спустившее колесо, и слегка пинает его. Доходит до Намгю, почти силком вытаскивает на свежий воздух и берет лицо в руки. Гладит щеки осторожно, неспешно — обоим нужно успокоиться. — Сколько бы еще простояли, если бы я сам не проснулся? — Намгю хмурится и резко хватает его за ворот, притягивая к себе впритык. — Надо было тебя задушить, чтобы точно стояли вечность, — говорит и сам пугается на секунду, ослабляя хватку чужой одежды. А вот Субон его не выпускает, целует в уголок губ и улыбается глупо. — Пойдем, будешь светить, — отклоняется и возвращается к багажнику, надеясь, что у Намгю там не только вещи, но и предусмотрительно домкрат. Вытаскивает его, нужные инструменты и коврик с заднего сидения, бросая под колени. Оценивает уклон дороги, просто чтобы примерно понимать, что им делать, если вдруг «что», потому что ограничителей для колес у них все равно нет. Намгю присаживается рядом на корточки, подсвечивая фонариком диск. Гайки идут туго, и Намгю засматривается, как на напряженной руке Субона вены проступают все четче и четче. — Меня, кстати, мама колеса менять учила, — пыхтит он, вытирая лоб рукой, — до сих пор смеюсь, когда вспоминаю, как она так же сидела, пока я рядом крутился, и что-то объяснить пыталась, — в подтверждение слов тихо усмехается и победно выдыхает, когда уже две железки лежат у его ног. — Нужно будет сказать ей спасибо, — Намгю встряхивает голову, когда понимает, что светит уже не просто на колесо, а на чужие руки. — Я бы тоже хотел сказать ей спасибо, — Субон останавливается и достает из кармана сигареты, — многое ей бы сказал, если бы было возможно. У Намгю неприятно колет под ребрами, и он отсаживается чуть подальше, взамен увеличивая яркость фонарика на телефоне. Он своей тоже хотел сказать. Высказать. И чем старше становился, тем сильнее хотелось ткнуть ее носом в то, что он ей не ребенок. Их фотография с сон хвой в груде не просто бумажек валялась. Бесчестное количество раз он пытался написать ей письмо, точкой которого должен был стать старый полароидный снимок, вот только то ли с ним расставаться не хотелось, то ли смелости «взаправду» отказаться от матери не хватало. Исписанная бумага просто копилась в бардачке, пока «письма» не начали быть похожи на клочки, где ничего кроме «хватит» больше не было. Субон оборачивается к нему и следит за этим беспристрастным выражением лица, за которым скрывается больше, чем Намгю может сказать вслух. — Я не знаю, как она умерла, — говорит Субон, привлекая к себе внимание, — отец сказал, что наглоталась таблеток, но, — он поджимает губы, — не знаю. Тяжело дальше жить с убийцей, поэтому я просто ему поверил, а потом не стал размусоливать. Голову на самом деле никогда не покидала мысль, что мама хотела дождаться. Мама умела менять колеса на машинах и не боялась рявкнуть в ответ на отца, который снова напился. Еще больше в голове не хотел селиться едкий червь, убежденный, что старший Чхве — может убить. Поэтому Субон тоскливо выстроил карточный домик, в котором сильная мама не справилась, потому что никогда не была спокойна. Так ведь часто случается. Вот и с ней случилось. Глаза слезятся, и он вновь принимается снимать гайки, которые от какой-то внутренней злобы идут особенно легко, почти слетая с диска. Намгю сидит неподвижной статуей, шевеля только губами словно собирается что-то сказать. Субон кидает на него взгляды, и хочется подтолкнуть, но нет даже догадки, как это сделать. — Не знаю, что с ней, — выпадает он наконец из оцепенения, — мы разошлись, когда мне было пятнадцать. — Разошлись? — переспрашивает Субон и наконец снимает спустившую шину, разгибаясь во весь рост и подавая руку Намгю, — это было прям взаимное решение? — Говорит серьезно, без тени смеха, и Намгю затравлено смотрит на него, не решаясь продолжить. Субон покрепче сжимает его ладонь, проводя большим пальцем по коже. — Она выгнала меня. Я встретил Сон Хву той же ночью, и больше никогда не появлялся в Тонхэ. — Хочешь съездим? — Странно спрашивает Субон, потому что не понимает саму природу этой мысли, но у Намгю глаза загораются. — Хочу, — быстро отвечает он, тут же начиная прокручивать в голове всевозможные картинки. Жива ли мать? Если жива, то как выглядит? Узнает его? Он, кажется, не так сильно изменился за прошедшие годы. Подавится ядом, если узнает, что у него есть Субон? Тот, кого он так обрести и не смогла. «Она и с того свет подавится» — услужливо подсказывает голос в голове, и Намгю тихо смеется, от чего у Субона тоже ползет улыбка. Он снимает запаску, и колени от неожиданной тяжести подгибаются. Как это делала мама — теперь еще более серьезная загадка, но он все равно подтаскивает колесо к нужному месту и ставит его не с первого раза. Работать в обратную сторону оказывается быстрее, и он встает, отряхивая руки и любуясь проделанной работой. Снимает машину с домкрата и с силой бьет по колесу, чтобы удостовериться, что сделал все правильно. И, несмотря на грязные руки, резко притягивает Намгю к себе, сжимая в объятиях. Мурашки бегут по телу, когда ему с тем же рвением отвечают, и они обмякают, выпуская накопившееся напряжение. Намгю пальцем вырисовывает что-то на спине и дышит глубоко, впитывая в себя ночной воздух. От этих простых слов: «хочешь съездим?» Наконец-то думать получается ясно. Маленький выдуманный план так четко дал понять, что после Канге они все еще могут все еще вместе. Будут разбираться с этой поездкой в Тонхэ, а потом еще с чем-то обязательно. И точно не один раз. Субон отправляет его на пассажирское, и даже спорить нет желания. Хочется только продержаться эти пару оставшихся до пункта назначения часов. — У меня, — Намгю отрывает голову от окна, оборачиваясь к Субону, — квартира в канге забронирована. Я не рассчитывал, но, — тоже теперь смотрит на него, — останешься? — Только если спать придется на старом футоне, — отмахивается Намгю и прячет улыбку в ладони, прикрывая лицо. — Ладно, для тебя найду, — и тоже сдержаться тяжело. Потому что от каждого нового слова все легче и легче. В груди растекается что-то приторное. Субон был уверен, что от такого зубы сводить должно, а на самом деле правда приятно и хочется еще. И не понятно, чего именно — глупых разговоров, понятных только им двоим, смотреть, как у Намгю морщинки собираются в уголках глаз, когда он улыбается, или прямо сейчас остановиться, просто чтобы его поцеловать. Палец прикусывает, чтобы не выглядеть дураком, и старается держать руль ровно, хотя рука подрагивает. Будто сейчас все еще не до конца ясно. Совсем чуть-чуть их слова — это не обычный разговор, а пыль в глаза друг другу. Чтобы не сталкиваться в очередной раз с этой черной мыслью: «а если не выйдет». Намгю одергивает себя каждую секунду. Очень хочется говорить без умолку о бессмысленных вещах, чтобы заглушить свои мысли. Он бросает взгляд на Субона, и какой-то пазл в голове до конца складывается. Он не просто так первую половину дороги изображал из себя радио, ему тоже нужно было просто не думать. Самодовольство лезет наружу, и Намгю теперь уверен, что Субон не мог перестать думать о нем, вот и вываливал все, что только в голову приходило не стесняясь. Только настроение это теряется так же быстро, как наступило, потому что теперь он в таком же положении. Удивительно, насколько сильной была сон хва, никогда не позволяя себе избавиться от навязчивого шума пустыми разговорами. А может, для нее это вовсе не было помехой, поэтому и бороться с этим не было необходимости? Он откидывается поудобнее в кресле и закрывает глаза. Глупо бояться того, от чего никогда не сможешь избавиться. Еще глупее заранее бояться вселенной, где все случившееся — просто наваждение от усталости из-за долгой дороги. Они здесь вдвоем, а потом их ждет какая-то квартирка в Канге, дни работы и для Намгю наконец увольнение. А потом поездка в Тонхэ. И, наверное, нужно начать решать, как им справляться дальше, потому что переезжать в Сеул он совершенно не хочет, а тащить Субона в Пусан эгоистично. Но если выбрать квартиру хотя бы на окраине, то шумный город уже не будет таким надоедливым, и он сможет приспособиться. Весь этот поток бессознательного усыпляет, и Намгю, представляя на какой стол сможет поставить свои комнатные цветы, почти отключается. Субон снимает с него очки, откладывая их в подстаканник, и оттуда же вытягивает почти пустую пачку сигарет. Открывает окно, впуская ночную прохладу, и дышит полной грудью. Остался всего час, а от вида мерно сопящего Намгю у самого глаза закрываются. Приходится концентрировать остатки сил в глазах и руках, просто потому что умереть сейчас было бы красиво, но нечестно. Хватит с него этих вечно несчастных людей. Даже если это он сам. Или Намгю. К тридцати они точно должны были заработать свое право на спокойную жизнь где-то подальше от всех остальных, с кучей денег и, может быть, даже чистые. Подвеска обжигает грудь, и Субону хочется ее снять, откинуть подальше. С этого ведь так просто не слезают. И они слишком опытные. Провести остаток дней в погоне за мнимыми, радостными днями без наркотиков тоже не хочется. Хотя надежда, что у них может получиться с первого раза, растет на том же месте, куда капало это «приторное». Только это сейчас хорошо, а что будет через месяц? Язык чешется. Зудит. Рука тянется к Намгю и останавливается в паре миллиметров от плеча. Он открывает глаза сам, смотрит на застывшую перед ним ладонь с цветными ногтями. Субон спокойный, но Намгю напряжение все равно чувствует и переплетает свои пальцы с его, укладывая руки к себе на колени. — Во сколько нам нужно быть там завтра? — Субон даже не может поймать нужный тон с первого раза, но Намгю не обращает внимание. — Мне к десяти, тебе вообще в любое время зайти просто посмотреть, что и как, — первые опознавательные знаки города начинают появляться на пути, — там еще дня два в нормальный вид это все приводить. — А может мы нормально выспимся, нормальной поедим, а потом опоздаем? — скорость приходится снизить на отметке в шестьдесят километров, — главнее тебя там все равно никого не будет, а начальство в любое время прийти может. Намгю смотрит на него странно. Уверенный в своей власти всегда и везде, он на самом деле ни разу не опаздывал и не шел поперек любых поручений. Язвил, но делал. — Тогда еще посмотрим город, — говорит чуть отрешенно, открывший словно что-то новое. — Там три реки, кстати, — кивает ему Субон и восторженный вздох вырывается из груди, когда попадается первый светофор, — доехали. Намгю смотрит вперед себя и не знает за что зацепиться взглядом. Канге яркий. Ночь, а он пестрит вывесками и людьми. Будто маленький уголок Сеула, а с тем понятно, почему босс решил открывать клуб именно здесь. Они останавливаются на красный, и Субон достает телефон, вводит туда нужный адрес и отдает в руки Намгю, чтобы подсказывал. Все кажется очень быстрым — петляли, кажется, полчаса, а ощущается будто не больше минуты потратили. Ноги каменеют, вылезать не хочется, и они осматривают небольшую постройку перед ними. Намгю отмирает первым. Вылезает, не закрывая за собой дверь, потому что так правильно, и вытаскивает из багажника сумку, закидывая на плечо. Подходит к водительской стороне и сквозь стекло видит, как Субон тянется через салон, чтобы захлопнуть оставленную им дверь. Трет лицо, а потом тоже оказывается снаружи и рассматривает ключ от машины. Ставит на сигнализацию и оборачивается. Стискивают друг друга в объятиях со всей силы. — Я думал, эта дорога бесконечная, — тихо говорит Субон, проводя ладонью по чужой спине. — Надо было оставаться в Мунчхоне, — отвечает Намгю и притирается щекой к чужой. — Пропустили бы все веселье. Глаза блестят у обоих. Может, слезятся от стольких часов в пути, а может действительно не могут поверить, что все. Они на месте. С квартирой разбираются тоже быстро. Субон протягивает свою карточку старичку за стеклом, и тот отдает ключ, с подозрением осматривая двух чуть запыхавшихся мужчин. Намгю бросает сумку в коридоре и снова скрывается в ванной первый, пока Субон облегченно выдыхает, видя, что кровать уже застелена и стараться самому не придется. Выходит в одном полотенце и перекидывает вещи туда, где сидит Субон. Укоризненно смотрит, когда приходится делиться нижним бельем с дураком, который с собой ничего не взял, но сейчас это кажется мелочью. Потому что пачка с косяками осталась в машине. Намгю грызет кожу вокруг пальцев, пока в ванной шумит вода, и борется с желанием быстро за ней сбегать. Субон выходит как раз в момент, когда он натягивает кроссовки на голую ногу, стоя в одной футболке и трусах. — Ты далеко? — Старается скрыть волнение, но от Намгю можно ждать чего угодно. — Трава… — Да ладно тебе, у меня экстази есть, придумал развлекуху, — перебивает его и хватает за руку, утаскивая за собой, из-за чего кроссовки приходится скидывать находу. Падает на кровать и чувствует, как покрывается мурашками, наконец оказавшись в человеческих условиях. Намгю рядом вертится, пока не переворачивается на живот, и тоже блаженно выдыхает. За пару минут сплетаются руками и ногами, оказываясь в какой-то непонятной позе, и улыбаются. Не видят, но чувствуют это. — Я бы остался с тобой в Мунчхоне, — шепчет Субон и закрывает глаза. — А я согласился тебя везти, так что этот долг все еще за тобой, — смеется Намгю, придвигаясь еще ближе. Никаких будильников. Завтра выспятся, поедят, посмотрят город и опоздают. А потом еще целая, не очень понятная жизнь впереди. Вау.