Вишневый «гараж»

С Хенджином они общаться стали после самого каноничного в мире события в жизни любого подростка: после вписки. И все же было в их так называемом знакомстве кое-что интересное. Хван слыл дамским угодником, да еще каким, не пропускал ни одну юбку, влюбляя в себя каждую, заводя с ней отношения, — лучше сказать, интрижку, — а затем бросая, обычно, со скандалом. Он любил девушек, и те любили его в ответ, поэтому для Феликса было максимально странно, когда Хенджин на очередной пьянке, где Ли не посчастливилось оказаться, полез к нему с поцелуями. Никакие протесты Феликса почему-то не работали, попытки вразумить — тоже, Хван был настойчив, и в какой-то момент парень просто сдался, позволив чувствам — своим и чужим — захлестнуть их обоих с головой. А губы у Хенджина были мягкие, пухлые, красные такие — как Феликс и представлял, как и мечтал. Целоваться с ним было настолько приятно, что Ли каждый раз блаженно улыбался, вспоминая момент долгожданного поцелуя, не в силах контролировать свои чувства. Руки у Хенджина тоже были нереальные, если не сказать охуенные: пальцы длинные, задевавшие все чувствительные точки на теле, ладонь огромная, на чужую тонкую шею ложилась идеально. Да и Хенджин весь был идеален, если не сказать охуеть, как пиздат, и, да, Феликс был влюблен в него по уши, причем очень давно. И до сегодняшнего дня, до сегодняшней пьянки, где ему посчастливилось оказаться, он и не знал и не верил в то, что у него мог быть хоть малейший шанс однажды поцеловать Хенджина. А он, оказывается, был. Неважно, что, скорее всего, Хван просто перепутал его с какой-нибудь миловидной девушкой — к слову, Хенджин предпочитал блондинок, а у Феликса как раз были светлые волосы, ниспадавшие на плечи; неважно также и то, что, вероятно, этот самый Хенджин на утро обзовет Ли педиком, возможно, сделает еще что-нибудь не слишком адекватное, неважно. Феликс знал, что так непременно и будет, он знал, что именно так и произойдет, он был готов к этому, более чем готов, принять на себя все последующие удары судьбы, лишь бы сейчас насладиться сладостью чужих губ. Ведь Хенджин был гопником, в самом прямом смысле этого слова: по району двигался исключительно в адидасе (паленом), сидел на кортанах (ибо пятки поднял — район потерял), когда курил самые дешевые и отвратительные сигареты, ведь на большее денег не хватало, или когда пил «Гараж» с друзьями — к слову, он обожал вишневый, совсем не вязавшийся с образом бэд боя; он матерился через слово, и это почти всегда было «бля» в самых различных коннотациях, он учился на тройки и двойки, совсем не считая нужным уделять учебе хоть сколько-нибудь больше времени, чем один час в неделю (и то, если повезет), он ездил на старой развалюхе, которую вечно чинил в гараже у друзей за покататься по ночному городу; кстати, ездил он всегда без прав, за что иногда получал пизды, но не слишком сильной, чтобы прекращать делать это. Все-таки город маленький, все друг друга знали, как и знали то, что пьяным Хван за руль не садился, а потому полицейские, которые его видели все же чаще, чем родители, не делали ничего с его тачкой или ним самим. К слову, приводили Хенджина в полицию исключительно за драки, и дрался он часто: иногда за дело, если можно было так выразиться, иногда просто так, но дрался, казалось, в этом он видел особое удовольствие, странное удовольствие, никому не понятное. А еще, как известно, Хенджин любил девушек, очень любил, особенно блондинок, каждую из них он непременно влюблял в себя, начинал с ней отношения, затем затаскивал к себе в постель, а после бросал громко, со скандалами — так было всегда. Такие были слухи, в которые не поверить было очень трудно, особенно видя поведение Хвана. Хенджин был самым настоящим гопником и бэд боем в самых плохих смыслах этих слов, и он вот никак не мог даже посмотреть в сторону Феликса, бывшего полной противоположностью. Феликса так называемого пай мальчика, которого обычно такие, как Хван звали заучками, ботанами или еще как-то более обидно, на Феликса, который искренне любил учиться, который одевался в стиле лайт академии, на Феликса, который обожал клубничные коктейли (что наверняка было совсем по-девчачьи в глазах Хенджина) и сопливые фильмы и сериалы. На Феликса, который был искренен и честен со всеми, который никогда (или почти никогда) не грубил никому, был дружелюбен (иногда даже слишком), который мечтал о лучшей жизни где-то не в этом затхлом городишке и ненавидел запах Хенджиновых сигарет в той же мере, в какой наслаждался им, ведь так пах Хенджин. В такой же мере он ненавидел и вишневый «Гараж» и любил его точно также, опрокидывая иногда по бутылочке с Джисоном, ведь это был любимый алкоголь Хенджина, не считая, конечно, водки. Феликс много что ненавидел, но и любил в равной степени, ведь ненавидимые им вещи были важными для Хвана, а тот был важен для Ли, хотел он того или нет. И вот не мог Хенджин даже взглянуть в сторону Феликса, ведь они были слишком разными. Или так только казалось? Ведь это только Феликс мог влюбиться в Хвана, безнадежно влюбиться, всего лишь увидев однажды, как тот бренчал на полу расстроенной гитаре у себя во дворе поздно вечером, влюбиться в то, что скрывалось под личиной гопника, жестокого и бессердечного бабника, холить и лелеять свои чувства, по крупицам собирая моменты Хенджиновой искренности. Влюбиться в искреннюю улыбку того, которую тот являл миру так редко, в его ум, который он предпочитал никому не показывать, прикрываясь своим статусом распиздяя, в его доброту (он подкармливал бездомных котов, и всегда старался делать это так, чтобы никто не видел, но Феликс все же пару раз застал его за этим занятием), влюбиться в то, что Хван так отчаянно скрывал за маской плохиша. Ведь так мог только Феликс, но никак не Хенджин. Или он ошибался? Ли не знал. Он не знал, почему Хван вдруг обратил на него свое внимание, почему подошел к нему, почему так нежно (даже слишком) взял его руку, почему отвел в пустую комнату и там стал целовать. Он не знал, у него не было ни малейшей идеи, ведь это было то событие, которое не должно было произойти примерно никогда. Они ведь были такими разными, даже, можно сказать, клишированно разными, но, может, именно поэтому судьба или случай, или алкоголь и решили столкнуть их вместе. Чтобы посмотреть на то, что выйдет, возможно, посмеяться? Не исключено. Но разве могло это иметь хоть какое-то значение, пока Хенджин покрывал его лицо поцелуями, пока оставлял засосы на шее, пока он касался его кожи, которая чуть ли не воспламенялась от легких прикосновений? Разве можно было соображать, когда Хван полез под футболку, принявшись исследовать чужое тело своими идеальными руками? Разве можно было рассуждать хоть сколько-нибудь здраво, когда они оба оказались полуголыми друг перед другом, со страстью смотря в глаза напротив? И разве можно было думать хоть о чем-то, когда Хенджин в какой-то момент вдруг в ужасе отстранился, подхватил свою толстовку и молча убежал не только из комнаты, но и из квартиры? Вот и Феликс не мог. Он почувствовал себя использованным. Все произошло так быстро, закончилось, так и не начавшись, и это ощущалось отвратительно. Какого хуя ты сбежал, ебучий ты Хван Хенджин? Нужно было хотя бы довести дело до конца, а потом уж сбегать, Феликс бы не обиделся. Он хотел Хвана, хотел, чтобы тот взял его целиком и полностью и даже был готов (по крайне мере, он так думал) к тому, что потом будет самым бесцеремонным образом покинут и оклеймлен отвратительным погонялом, но он думал, что все это произойдет после, никак не до. Места, где его касались чужие горячие пальцы, будто бы стало неприятно жечь, будто по ним прошлись раскаленным железом, а поцелуи, оставленные повсюду, стали ощущаться, как позорное клеймо, ужасные метки. Засосы, которые Хван успел оставить, превратились, словно бы в цепи на теле. Феликс весь скукожился и, обхватив себя руками, тихо зарыдал. Неужели с ним было настолько все плохо, что Хван даже в пьяном угаре не захотел трахаться с ним? Зачем тогда он все это начал? Для чего? Почему все это ощущалось так ужасно? За что?..

***

Ближе к шестому часу утра Феликс еле дошел до дома, потому что пьяным передвигаться даже по знакомым улицам было очень тяжело. Все плыло перед глазами из-за алкоголя и слез, и боли внутри. За что этот ебанный Хенджин поступил так с ним? За что? За что? Лучше бы, сука, не начинал даже… Так было бы легче, так у Феликса была бы возможность и дальше любить его тихо и мирно, никому не показывая своей любви, а теперь к этой любви стала примешиваться ненависть, а вместе с ней и обида, огромная обида. Он действительно предпочел бы быть просто использованным, просто партнером на одну ночь, а не… вот так. Ему думалось, что после ничего не значащего для Хвана перепихона было бы легче, хотя, как знать… Впрочем, это уже неважно. Дома он еле отвертелся от обеспокоенной матери, еле дополз до своей мягкой постели и завалился на нее. Засыпая, он думал о том, что с этого дня чувства к Хенджину были под запретом, ведь, несмотря на то, какая бы там прекрасная натура не скрывалась под личиной гопника, все же эта маска бэд боя, как оказалось, была сильнее. Возможно, она уже и стала настоящей личностью Хвана, а от того, кого когда-то полюбил Феликс, не осталось и следа. А возможно, Хван и в самом деле был просто конченным гандоном, не думавшем о других, а Ли из-за своей влюбленности пытался оправдать его тем, что, возможно, одноразовый секс и скандалы после этого — это абсолютная норма и так бывает. Думая об этом, он понимал, каким же он был долбоебом: неужто и правда можно было оправдывать такое столько времени? Видимо, не зря все же Джисон ему твердил, что Хван просто был конченным уебаном, теперь Ли, оказавшись таким же использованным, как и все остальные до него, понимал это. Никакие это не девушки твари были, как любил рассказывать Хенджин (в классе он всегда говорил об этом очень громко), это не они требовали от него слишком многого в отношениях и все такое, а он сам был просто-напросто законченной мразью, не думающей ни о ком, кроме себя. Что ж, теперь Феликс понимал все, и он больше не позволит даже капле чувств просочиться сквозь только что возведенную стену из презрения, боли и страданий; никакого больше Хван Хенджина в его жизни.

***

Однако этот самый Хван Хенджин совсем так не думал. Из жизни Феликса он уходить не планировал, и об этом Ли узнал в десять тридцать утра, когда в дверь кто-то стал настойчиво звонить. Этот звонок, словно бы кувалдой, по голове ударил, заставив измученную душу, разбудить бренное тело и в полной мере ощутить всю тлетворность бытия и бессмысленность жизни. А еще все прелести похмелья. Лучшее начало дня и придумать было трудно. Невероятными усилиями отодрав остатки себя с кровати, Феликс поплелся к двери. Ему бы воды выпить, да, возможно, проблеваться хорошенько, закинуться таблетками и снова на боковую, но прежде всего нужно было разобраться с тем, кто там проверял его дверной звонок на прочность. Желательно нахуй послать, на жирный такой и вонючий, ибо нехуй звонить в дверь в десять ебанных утра. Феликс редко злился, но сейчас как раз и настало это самое «редко». И его злость однозначно можно было понять. — Привет. Хенджин, неловко переминавшись с ноги на ногу, стоял у его двери, и Феликс сначала не сообразил, что к чему. А потом до него вдруг дошло: ебучий Хенджин у его ебучей двери. В десять утра. Мозг тут же проснулся, но что делать, совсем не знал, а потому Ли не ответил вообще ничего, продолжив сверлить незваного гостя взглядом. Весьма охуевшим взглядом, стоило отметить. Так, еще раз: Хенджин у него под дверью. Он еще не до конца протрезвел, или это все пьяные бредни, какой-то очень херовый сон? Чтобы убедиться в этом или опровергнуть свои домыслы, существовал только один способ, а потому, собрав ту немногую часть мозгов, что могла функционировать, Феликс подумал еще с минуту или около того и выдал: — И че ты тут забыл? — вышло грубее, чем он ожидал, но пускай. Гандон Хван Хенджин заслужил это в полной мере. К слову, этот самый гандон знатно так охуел от вопроса, непонимающим, в какой-то степени даже, глупым взглядом уставившись на Ли. Впрочем, через пару секунд и в его голове заработал моторчик, и он сказал: — Я… поговорить пришел, — все также неловко. Феликсу показалось это странным: откуда в Хенджине могла быть неловкость, хоть грамм ее? Оказывается, откуда-то была… Впрочем, его волновала и пара других вещей, бывших все-таки более весомыми сейчас: — Во-первых, как ты, блять, узнал, где я живу? — спросил Феликс. — А во-вторых, о чем нам вообще говорить? — он все еще поражался собственной грубости и некоей уверенности в себе, но это было всяко лучше, чем если б он вел себя, как в чем-то провинившийся ребенок. — Эм, ну… у меня свои источники… — хотел было отмахнуться Хван. — Ты мне тут хуйню не неси. Спрашиваю еще раз: откуда узнал? — Ли прервал его самым наглым образом. Быть может, все это было обусловлено злостью к Хенджину, которая зародилась еще ночью? Кто знает… — Да друга я твоего доебал, Джисона, — произнес Хван тоном, явно говорившим: «ну что, доволен?». — В жизни не поверю, что он согласился дать тебе мой адрес, — сказал Ли, пройдясь оценивающим взглядом по Хвану, сделав при этом акцент на том, кому бы Хан не соизволил бы и слова доброго сказать — да что уж там, Джисон, как говорят, с Хенджином и в одном поле срать бы не сел. Для пущего эффекта Феликс даже руки на груди сложил, типа дохуя важный. — Поверь, я был очень настойчив, — на секунду к Хенджину вернулись былая уверенность в себе и игривый настрой. — А поговорить я хотел о вчерашнем… — но только для того, чтобы вновь исчезнуть, стоило ему сказать последнюю фразу. — В таком случае, можешь не утруждать себя. Ты вчера сказал абсолютно все и даже больше, — отрезал Феликс. — Всего хорошего, — он попытался закрыть дверь, но Хван не дал ему. — Фел, дай мне объяснить все, пожа… — Нет, Хенджин, сходи-ка нахуй, — бросил Ли, — или в пизду, ты же все-таки по ним больше, — добавил он. На секунду совесть все же кольнула его, но он успокоил ее тем, что это была его маленькая месть Хвану за вчерашнее. Чтоб жизнь малиной не казалась. Хенджин охуел настолько, что даже не сразу понял, что дверь перед ним вновь оказалась закрыта. Слова Феликса ранили его сильнее, чем тот мог себе представить, но, кажется, он действительно это заслужил, ведь вчера он и правда поступил, как самый последний и законченный мудак. Но если сегодня Ли и послал его нахуй, это не значит, что Хван сдастся и не попробует снова завтра. Вчерашняя ночь решила для него слишком много вопросов, которые, казалось, невозможно было разрешить, и теперь он намерен был добиться хотя бы того, чтобы Феликс выслушал его. А как уж оно дальше сложится, одному богу известно… Постояв около закрытой двери еще с пару минут, Хван все же ушел с лестничной клетки, направившись на выход из подъезда. Ему однозначно было, о чем подумать.

***

И что это, нахуй, сейчас было? Закрыв дверь, Феликс буквально сполз вниз по ней, совсем этого не заметив, пока мозг пытался понять, что вообще произошло. То есть, Хенджин серьезно заявился к нему на порог с желанием обсудить произошедшее вчера? Это как понимать вообще? Ни нецензурных, ни тем более цензурных слов не находилось, чтобы описать все то, что испытывал Ли сейчас, но если кратко и по делу, то он был в ахуе. В большом таком и затяжном, и возможности выхуеть обратно на горизонте не предвиделось. Он совсем не понимал, что вообще ему стоило испытывать на этот счет, а потому решил посоветоваться со своим бесплатным психологом и экспертом в области Хенджиновых проебов и ред флагов (недостатков, иными словами) — Джисоном. Пальцы сами набрали знакомый контакт в телеграме, и уже через пару секунд Хан спрашивал, что случилось. — Ты не поверишь, что сейчас произошло, — с этого Феликс решил начать. — Ну давай, удиви меня, — усмехнулся Джисон, зевая. Звонок друга разбудил его. — Короче, мне сейчас в дверь начали звонить, причем пиздец, как активно, я из-за этого проснулся даже. Ну я открывал, чтобы нахуй послать, а там… Хенджин блять. Я спросил, что ему надо, а он, оказывается, поговорить хотел насчет вчерашнего… — А что было вчера? — прервал его Хан. Конечно, Джисон тоже был на вписке, но занят он был кое-чем другим. А если быть точнее, кое-кем (но сейчас не об этом), поэтому он и не знал, что произошло у Феликса. — А… — Ли осознал, что действительно еще не успел рассказать ничего, и сейчас придется объясняться с другом… — короче, мы чуть не потрахались, но он позорно сбежал. — Вы… что? — … который, очевидно, будет не в восторге от таких новостей, ведь, как известно, Хенджина он на дух не переносил. — Феликс, еб твою мать, как это нахуй произошло? — Да не было же ничего, зачем так кричать? — чужие оры болезненной пульсацией отдались в голове. — Ну он просто взял меня за руку, отвел в пустую комнату, начал целовать, а потом и раздевать, но где-то на середине процесса он почему-то собрал монатки и упиздил куда-то, причем очень быстро. — Пиздец, — коротко и ясно. — Я о том же. Мне так больно стало и обидно, я расплакался и твердо решил послать его нахуй. — Одно из немногих верных решений в твоей жизни, — сказал друг. — Не знаю, возможно… — сейчас Феликс был менее уверен в своей злости и твердом и окончательном посылании Хенджина в пешее эротическое, чем ночью, да и пять минут назад, и это не укрылось от Джисона. — Что значит «не знаю»? Зато я знаю, и я тебе говорю, что это внатуре правильно, братишка. Давно пора, — произнес Хан тоном, не терпящим возражений. Вот Феликс и не стал спорить, да к тому же, сил на споры особо не было. — Как скажешь, — без боя сдался он. — И, в общем, вот с утра сегодня я дверь открываю, а там он стоит. Я тебе говорю, я охуел, как никогда до этого не охуевал. — Верю, — согласился Джисон. — И он что-то начал моросить про то, что «давай поговорим о вчерашнем» — что-то в этом духе, но я его нахуй послал прямым текстом, без особых разговоров, — вполне гордо поделился Ли, — точнее сказать, в пизду, — еще более гордо добавил он. — О-о-о, а вот это было сильно, — друг одобрительно захлопал и присвистнул. — Так его, этого долбоеба! — В общем, как-то так. Надеюсь, он все понял и больше не будет до меня доебываться. И соблазнять тех, кого, на самом деле, не хочет, — подытожил Феликс. — Будем очень надеяться, но ты же знаешь, Ликс, Хенджин — ебанный бабник, поэтому не строй слишком больших ожиданий на этот счет. Если отъебется от тебя — уже будет хорошо, но если нет… я самолично начищу ему ебало. — Хорошо, Сони, я запомню, — засмеялся Ли. Джисон был ростом в полтора землекопа и весом в пакет молока, было бы, конечно, очень интересно, как эта пробная версия котенка попыталась бы набить морду вполне себе накачанному Хенджину. Но, в любом случае, забота друга была очень приятна.

***

Что ж, Джисон мог начинать готовиться к бою, ведь Хенджин не отстал. Выходные кончились, и пришлось снова идти в школу (какая жалость), где уже ожидали уроки, злые учителя и горы домашки. А еще Хван сука Хенджин. Стоило Феликсу зайти в класс, тот сразу же подлетел к парню, видимо, намереваясь что-то сказать, но даже рта не успел открыть, как был снова послан нахуй. Громко и четко. Друзья Хенджина были в ахуе с таких мувов от того, кого они привыкли называть ботаном, пускай и больше в качестве шутки, нежели оскорбления (иначе списать не даст). Хван, к слову, тоже охуел, не меньше, чем вчера, и простоял молча с полминуты, а затем предпринял еще одну попытку открыть рот. Но Феликс посмотрел на него, очевидно, убийственным взглядом, и тому пришлось позорно ретироваться. Два один в пользу Феликса (у Хенджина один в этом воображаемом соревновании был как раз из-за событий, имевших место на вписке). Как же сладка и приятна была месть, но какое же все-таки неприятное послевкусие у нее было. Такое, с нотками стыда, чувства вины и сожаления — интересное сочетание. Впрочем, все это Ли постарался проигнорировать, хотя и получилось не очень. Джисон — падла, умудрился заболеть вчера, а потому сегодня Феликс проводил день в гордом одиночестве. И, как назло, именно сегодня их с Ханом парта должна была дежурить после уроков — ужасное стечение обстоятельств, вселенская несправедливость. Ничего, в следующий раз Феликс заставит этого прогульщика отработать сегодняшнее свое отсутствие в полной мере. И все было бы ничего, и он бы смог смириться со своей нелегкой участью, если бы не… ебучий Хенджин, вызвавшийся ему помочь. Учителя одобрили чужую инициативу, и пришлось просто агрессивно смотреть в учебник, пытаясь не разорвать его от злости: ну за что? То почти не замечает его несколько лет, то уже второй день липнет, как банный лист; блядский ты Хенджин, определись уже! В любом случае, Феликс собирался игнорировать парня по полной. Однако же у этого самого парня, конечно, были другие планы. После уроков, не успели одноклассники уйти, а Феликс не успел даже моргнуть, как Хенджин уже поднял последний стул в классе и протягивал Ли один из веников. Он принял метелку из чужих рук и ретировался на другой конец класса, чтобы там начать подметать. А еще быть подальше от Хвана, конечно. Феликс упорно и слишком усердно подметал пол, игнорируя не только нерадивого одноклассника, но и весь мир в целом, однако ровно до того момента, пока не понял, что врезался в Хенджина спиной. — Поговорим? — спросил тот. Если до этого момента Феликс не то, чтобы торопился повернуться, то после этой фразы он сразу же оказался лицом к лицу к объекту своей симпатии. — Нет, — отрезал он и обогнул Хвана, чтобы взять совок. — Почему ты упрямишься? — с нескрываемой грустью в голосе спросил он, и Феликсу даже стало жалко его на секунду, он подумывал просто промолчать, но, очевидно, его рот жил отдельной и совершенно самостоятельной жизнью, ведь из него вырвалось: — Почему бы тебе нахуй не сходить? — это действительно было жестоко, и только слепой не заметил бы, что Хенджина задели эти слова. — Хорошо, понятно, — он неопределенно вздохнул и больше лезть не пытался. Ли почувствовал укол совести за свою грубость, но снова попытался оправдать себя тем, что Хван вообще-то заслужил. В этот раз тоже получилось, пускай и слабо.

***

Хенджин действительно прицепился к нему, как банный лист, и доставал своими просьбами буквально каждый день. Каждый день он неизменно посылался в известное место, расстраивался, но на следующий день он, будто забывал вчерашнее, и снова пытался подступиться с разговором. Это было странно: это упрямство, это упорство в таком гиблом деле. А еще было странно то, что друзья Хенджина, к которым он возвращался раз за разом после неудачных попыток завести разговор, ни слова ему не говорили на этот счет, ни единой издевки, хотя обычно подкалывали друг друга в добрый путь. Здесь же — нет, только смотрели на друга они как-то странно, грустно что ли? Возможно, сочувствующе, иногда даже по плечу хлопали, как бы утешая. Феликс с Джисоном были уверены в том, что те знали что-то. Наверняка что-то важное, ключ к пониманию того, почему же Хван был так настойчив. К слову, о Хане. Если поначалу Джисон был даже за то, чтобы Феликс парня посылал, ведь это было действительно вполне разумно, исходя из того, что он сделал, то через некоторое время ему даже стало в какой-то степени жаль Хенджина. Он ведь действительно был невероятно упрям, так старался поговорить, столько дней и даже недель не сдавался, что не восхищаться и не поражаться его настойчивости было невозможно. Но, справедливости ради, Феликс сбавил обороты своей грубости, ограничиваясь лишь простыми отказами, которые все еще, несомненно, ранили парня, но не так сильно, как оскорбления и прочие не самые приятные вещи. Это из-за того, что этот самый Феликс узнал случайно (совсем-совсем случайно), что Хван стал больше пить после той вписки и многим больше курить. А еще бренчать на своей самую малость расстроенной гитаре вдвое больше, и все эти три занятия он прекрасно совмещал. Ли узнал об этом тогда, когда гулял в гордом одиночестве и скромной компании музыки по городу и, сам того не зная, забрел во двор, где жил Хван. Он услышал до боли знакомый звук игры на гитаре, увидел до боли знакомый силуэт, и так и замер совсем недалеко от Хенджина. Тот ничего вокруг, очевидно, не замечал, лишь пил свой любимый вишневый гараж, покуривал сигарету, которая пахла на редкость отвратительно, и наигрывал разные аккорды, которые складывались во вполне неплохое звучание. В момент, когда чужие пальцы начали наигрывать какой-то грустный мотив, сопровождавшийся печальным напевом прокуренного голоса, Феликс понял — он пропал. Чувства, которые он пытался прятать, пытался похоронить, вспыхнули в нем с новой силой. Он увидел, услышал, почувствовал, что Хенджин страдал, известно, кажется, почему или по кому страдал, и Ли понял — все же маска была не так сильна как что-то, что было внутри, возможно, душа. Ранимая и нежная, разбитая и опечаленная душа. Феликс довольно долго стоял где-то в тени деревьев и слушал чужие грустные мотивы, чтобы с каждым из них понимать все больше — он не сможет забыть свои чувства к Хенджину никогда. К этому нежному и разбитому существу, которое отрастило толстую броню, лишь бы не было так больно существовать в этом мире. Его хотелось приласкать, обнять, утешить и много чего еще, однако Феликс ограничился лишь тем, что перестал быть так груб с Хенджином. И все же пить, курить сигареты и играть на гитаре, ровно как и предпринимать попытки поговорить с Феликсом, тот продолжал каждый день. А у Ли с каждым днем все меньше сил было отказывать, ведь сердце его снова плавилось от чувств. Услышав вновь знакомый звук гитары, что он слышал до этого лишь однажды, Феликс уже не мог отвадить себя приходить во двор, где Хенджин каждый день устраивал концерты для дворовых котов, не мог не слушать эти грустные мелодии, не мог не наблюдать за парнем, не мог не влюбляться в него все сильнее. А в школе он не мог уже спокойно переносить этот пытливый взгляд печальных глаз, невероятно глубоких и таких красивых, слишком тяжело было вдыхать этот аромат дешевых сигарет, ведь в нем стало хотеться утонуть, а чужую руку, что по обыкновению опускалась на парту в моменты просьбы, все больше хотелось заботливо сжать в своей собственной в успокаивающем жесте. Но Феликс держался, отчаянно держался, хотя, зачем, уже было непонятно даже ему самому.

***

И в этот день тоже Ли снова оказался в знакомом дворе. Ноги сами принесли его сюда, он даже опомниться не успел, как оказался здесь. И снова он слышал, как Хенджин грустно бренчал, но кое-что изменилось в этот раз: вместо привычного мычания в такт неизвестной мелодии он вдруг начал петь, не слишком уж громко, но Феликс отчетливо слышал каждое слово, оно эхом отдавалось в ушах, отскакивая от сердца: «Я в глазах твоих утону — Можно? Ведь в глазах твоих утонуть — счастье!..» — чужое сердце пропустило удар. «… Я хочу быть с тобою — Слышишь?» — казалось, словно Хенджин обращался к нему; по крайне мере, сейчас Феликсу очень хотелось верить в это, — «Ни минуту, ни месяц, а долго, Очень долго, всю жизнь — Понимаешь?..» — что-то внутри трепетало от этих строк, нежного голоса, что их произносил так складно и мелодично. «… Я любить тебя буду — Можно? Даже если нельзя… Буду! И всегда я приду на помощь, Если будет тебе трудно!»* — а внутри у Феликса что-то перевернулось. Что-то сломалось, возможно, что-то, что заставляло его все это время продолжать отталкивать Хвана, ведь, стоило тому закончить напевать красивые строки, Ли сорвался с места, к которому, казалось, прирос, и быстрым шагом пошел к Хенджину. — Ты поговорить хотел, я слушаю, — выпалил Феликс, нависнув над Хваном, развалившимся на скамейке. — Что? Феликс? Откуда… ты здесь? — тот совсем растерялся, чуть было не упал с лавочки и еле удержал в руках пиво, едва не разлив его. — Быстрее, иначе я сейчас передумаю, — сказал Ли, боясь разговора, который должен был случиться сейчас. — Хорошо-хорошо, ты только не переживай так… — Хван поднял руки в воздух, мол, сдаюсь, а затем перехватил Феликсовы и аккуратно усадил того рядом с собой. Не отпуская чужих ладоней, начавших подрагивать, он начал свой рассказ: — Эм, в общем, в ту ночь я поцеловал тебя… потому что искренне этого хотел, — чужие глаза в момент расширились. — Ты… ты мне нравишься, Ликс, — на выдохе произнес Хван, а Ли слишком сильно сжал его пальцы, державшие его собственные. Этого ведь не может быть… Это неправда… Неправда же? — а алкоголь просто развязал мне руки, если можно так сказать, — было видно, что парню тяжело давались эти слова, но он продолжал говорить, — ну и я сделал, что сделал. — Но почему потом… — не успел Феликс озвучить вопрос, как Хенджин поспешил на него ответить: — Я… испугался? Я много думал над этим своим поступком, правда, и единственное логичное объяснение, которое я нашел — так это то, что я просто испугался. — Чего же? — не понимал Ли. — Не знаю, наверное, того, что это все действительно происходило: что я целовал тебя, а ты целовал меня в ответ, что мы касались друг друга, раздевали, — Феликс все еще смотрел на него слишком непонимающе. — Мне… долгое время мне очень сложно было принять тот факт, что… мне могут нравиться парни, но еще сложнее, — что мне мог нравиться ты. Я столько думал об этом… столько отрицал очевидное, но в ту ночь… Не знаю, словно я наконец смог ужиться с этим, принять и не бояться больше. Последнее, конечно, в большей степени, из-за алкоголя, но иначе я бы вряд ли смог решиться. Возможно, для тебя это звучит, как минимум не очень, но… — Почему? — тихо спросил Феликс, прервав тараторившего Хвана. — Что? Что «почему»? — не понял тот. — Почему я… нравлюсь тебе? — прошептал тот, не смотря в чужие глаза. Хенджин поспешил это исправить, длинными пальцами подцепив чужой подбородок. — А разве ты можешь не нравиться, Ликс? М? — поинтересовался он, по-доброму улыбаясь. — Ты ведь такой… невероятный. В тебе столько усердия, упорства, трудолюбия, — я искренне восхищаюсь этим. А еще ты так ярко и подлинно проявляешь все свои эмоции, и каждая из них очаровывает меня по-своему, но каждый раз очень сильно. Ты для меня, словно солнце, а я… могу я сравнить себя с мотыльком? Меня тянет к тебе необъяснимо сильно, но мне страшно, Ликс… — Чего ты боишься? — спросил Ли, аккуратно, даже боязно, беря руку Хенджина в свою, — что кто-то узнает? — Самого факта, что мне могут нравиться не только девушки. Не знаю, почему, но это пугает. Но это не значит, что я не хотел бы быть с тобой! Я хотел бы… если только это возможно… — он чуть погрустнел, видимо, думая, что мечтам его не суждено сбыться. — Это… более, чем возможно, Хенджин, — ответил ему Феликс, — ведь ты… ты тоже мне нравишься. Очень сильно, — кажется, мечты все же сбывались. — П-правда?.. — чужие глаза выражали неподдельное удивление. Ли же молча кивнул, чуть улыбаясь: неужели предмет его мечтаний мог также воздыхать по нему, как и он сам?.. — А м-можно тогда я… — от радости и волнения он даже начал заикаться, а Феликс не дал ему договорить, поцеловав первым, ведь он знал, что это было именно тем, чего они оба хотели сейчас. И этот поцелуй ощущался совершенно по-другому. Не как те пьяные касания губ друг друга. Он был более нежным, более осознанным что ли и однозначно более желанным, необходимым. Он был наполнен не страстью и похотью, а миллионами слов о любви, которые так и крутились на языке, но которые сказать было бы слишком тяжело. По крайне мере, сейчас. Он был так сладок, словно мед, и отстраниться казалось просто невозможным, ведь с первым касанием губ, во всем теле появилась острая необходимость восполнить все то время, что было упущено, безвозвратно утеряно. Но все же этот долгий, тягуче-долгий поцелуй нашел свое окончание в коротком чмоке напоследок и нежных объятиях после. — Ликс… — тихо позвал Хенджин, не решаясь нарушать волшебную атмосферу, — а ты будешь моим парнем? — спросил он с небольшим опасением в голосе. — Конечно, буду, — также тихо ответил тот, придвинувшись ближе. Ведь это было то, о чем он мечтал столько лет, разве он мог отказать?

***

Оказывается, Хенджин был романтиком, да еще каким, просто до этого он скрывал это, держал в себе, но стоило им с Феликсом начать встречаться, все изменилось. Хван на парня смотрел глазами-сердечками, в них так и плескались обожание и любовь, которых тот совсем не скрывал. От Ли он не отлипал, то и дело касаясь то чужой руки, то бархатных щек, то мягких волос. Джисон в моменты Хенджиновой нежности (всегда) корчил лицо, будто его сейчас вырвет от всей этой романтики и розовых соплей, но, на самом деле, он был рад за друга, ведь Хван действительно был невероятно заботлив по отношению к нему. Да и ошибиться насчет Хенджина он тоже был рад, если честно, ведь кто мог знать, что он был именно таким, каким описывал его влюбленный Феликс еще очень давно? И надо же было разглядеть это в нем… С тех пор, как они с Феликсом начали встречаться, Хенджин не смотрел буквально ни на кого другого, отдавая все свои внимание, заботу и любовь одному лишь Феликсу, всех воздыхательниц он слал куда подальше, всегда показывая на Ли, мол, вот он мой возлюбленный, а ты гуляй. Даже дрался из-за Феликса пару (чуть больше) раз. Их обоих пытались задирать, травить из-за отношений, которых те совсем не скрывали, но Хенджин никогда за словом в карман не лез, скорее, за кулаком, который обычно щедро украшал чужие лица кроваво-красными узорами, и никто не смел после такого и рта открыть. Феликс его отчитывал за эти драки, но не сильно, ведь знал, что Хван делал это ради них, да он бы и не остановился, не поставив обидчиков своего драгоценного мальчика на место. Поэтому он всегда был рядом, чтобы обработать Хенджиновы руки, реже — лицо или другие части тела, всегда целовал их, будто это могло помочь им быстрее зажить. Хенджин от такой заботы таял похлеще мороженого в жаркий день. После нескольких подобных стычек никто больше не говорил и слова касаемо новоиспеченной парочки. Только если за спиной и шепотом, чтобы Хван, не дай бог, не услышал. Боялись. Феликс постепенно влился в компанию возлюбленного. Они гуляли много, иногда выпивали, часто курили, но в целом были неплохими людьми, с ними было интересно поговорить обо всем и ни о чем, возможно, отпить иногда из чьей-нибудь бутылки и понаблюдать за хаосом, который непременно сопровождал эту банду. А еще не менее интересно было кататься на тачке Хенджина всем составом, сидя друг у друга на головах (почти буквально). Да и с самим Хенджином кататься было интересно, даже очень. Смотреть, как за окном пролетали деревья, дома и знакомые и не очень улицы, было завораживающе. Свернуть в сторону где-то на трассе и уехать в неизведанное поле, чтобы смотреть на звезды, было обязательной частью каждой поездки, ведь ночное небо было так невероятно красиво. А целоваться с Хенджином под этим самым небом, ощущать любимые губы на своих собственных было так хорошо, что и словами не описать, — нереально. Разговаривать с ним было сплошным удовольствием, они действительно многое обсуждали. Свои чувства, причины разных своих поступков, какие скучные были сегодня уроки, тайны мироздания — действительно все, и не было времени лучше, чем это. Хенджин подробно рассказал Феликсу однажды, почему так долго бежал от своих чувств, как он бежал, убегал в объятия девушек, так сильно похожих на Ли. Но стоило ему в те якобы спасительные объятия окунуться, как так называемая избранница требовала от него серьезных отношений, ну, таких, чтоб навсегда, чтоб с кольцом на пальце и двумя детьми. А Хенджин не мог этого дать, просто не мог, как ни старался, что-то грызло его изнутри, не давая никогда упасть в омут мнимой любви с головой, и потому он уходил каждый раз. И каждый такой уход сопровождался скандалом и слухами о связи Хвана с каждой из его бывших, хотя на деле, как рассказал он сам, его сексуальные похождения не были так уж разнообразны, как о них говорили. Скорее бывшие хотели сделать из него бессердечного бабника в глазах других. А Феликс в ответ поделился рассказом о своих чувствах, как долго он хранил их в тайне, как холил и лелеял, как мечтал о, казалось бы, несбыточных вещах и как он был счастлив сейчас от одного лишь факта, что они были вместе, как ему было хорошо. С Хенджином вообще все было хорошо. И жизнь заиграла новыми красками, и небо стало голубее, и трава заленее, — наверное, так ощущалась влюбленность? Или даже любовь? Сложно было сказать, но, когда Хван снова играл на расстроенной гитаре песни собственного сочинения, играл ему одному и никому больше, посвящал их только ему, Феликсу, сердце в груди трепетало невероятно сильно, а на душе расцветали цветы. Гвоздики. Такие же нежные, как и Хенджин, такие же невероятно красивые и манящие. В них хотелось утонуть, как и в нем. Какое счастье, что он чувствовал то же самое в ответ. Разве можно было надеяться, что он когда-нибудь будет вот так сидеть рядом и бренчать на гитаре, открывать свою душу с помощью слов и разных мотивов, разве можно было представить, что Хенджин мог любить его, Феликса, действительно любить, сильно и самозабвенно? Феликс не мог, а потому приходилось возвращаться в реальность и, мягко касаясь чужой руки, просить поцелуй, который мог доказать обратное. Кто знал, что та вписка, на которой Феликсу не посчастливилось оказаться, закончится именно так? Кто знал, что та вписка, на которой Феликсу посчастливилось оказаться, поможет ему наконец быть с тем, о ком сердце стучало так быстро? Очевидно, лишь алкоголь.