Осколки Истории. Том 1 «Боги могут плакать»【𝓢𝓽𝓸𝓻𝔂𝓢𝓱𝓪𝓻𝓭𝓼】

Последние майские сумерки, лёгкие и прозрачные, зажигали в стеклянном куполе торгового центра первые, ещё несмелые звёзды. Воздух в фудкорте был густым и тёплым, пропахшим картофелем фри, сладкой ванилью от пончиков и едва уловимым электрическим трепетом, что исходил от мириад экранов и неоновых вывесок. Где-то в отдалении, за гомоном голосов, шипела фритюрница, а по радио тихо наигрывала какая-то забытая мелодия, тонувшая в общем гуле. За столиком у самого высокого окна, заваленном стаканчиками, обёртками и одним одиноким учебником по обществознанию, сидела группа подростков. Лера, уткнувшись в конспект, что-то старательно подчёркивала, покусывая кончик карандаша. Её тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, золотились под светом ламп, а на щеке алела круглая отметина от того, что она слишком долго проспала на учебнике. Напротив развалился Влад, яростно тыкавший в экран смартфона. Его поза кричала о предельной усталости от всего мира. Влад: Ненавижу, — прохрипел он, отрываясь от телефона и с отвращением глядя на остывающий бургер. — Сижу тут, вроде всё нормально, а в голове — как в титрах бесконечный список крутится. Интегралы, «Слово о полку Игореве», теория Мальтуса… И эта чёртова задача про бассейн и две трубы! Мне она уже и во снах является. Просыпаюсь в холодном поту. Лера подняла на него глаза, в которых плескалась смесь сочувствия и насмешки. Лера: А ты до XIX века уже добрался? Или всё ещё с викингами на «ты»? — спросила она, откладывая карандаш. Влад: С викингами хоть весело. А эти ваши декабристы, цари, красные, белые… Скукотища. Максим, сидевший между ними, молча смотрел в огромное окно. За стеклом по мокрому асфальту, поблёскивающему от недавнего дождя, бежали огни машин. Они растворялись в сиреневой дымке наступающего вечера. В его стакане с колой лёд почти растаял, превратившись в жалкие прозрачные осколки, а на столе расплылось липкое влажное кольцо. Максим: А вам не страшно? — тихо спросил он, не отворачиваясь от окна. — Что вот через месяц… ну, всё. Последний звонок, экзамены и… И всё, привет, взрослая жизнь. Как будто на другую планету запустят. Его пафосную тираду прервал знакомый голос. ??? : О, народ! Местечко не найдётся? Перед ними стоял Игорь, их старший друг, первокурсник местного политеха. Он казался воплощением продвинутой студенческой крутости в своей потрёпанной серой толстовке с логотипом вуза и с гигантским рюкзаком за спиной, набитым конспектами и, видимо, горем. Он плюхнулся на свободный стул с таким видом, будто только что вышел из окопов, а не вернулся с пар. Игорь: Только вот не начинайте, — сразу предупредил он, проводя рукой по лицу. — Не начинайте вы про свой ЕГЭ. ЕГЭ — это детский утренник с хороводами. А вот сессия, ух… — он сделал драматическую паузу, — вот сессия — это настоящий боевик. Выживает сильнейший. У меня скоро матан, а я, кажется, трое суток не спал. Преподаватель наш, старый садист, прямо так и сказал: «Половину группы закопаю». Я сейчас этот кофе выпью, — он ткнул пальцем в свой крошечный эспрессо, — и, кажется, помру. Прям здесь. Влад фыркнул, но в его смешке слышалась нотка неуверенности. Влад: А нам тут сказки рассказывали, что в институте жизнь начинается. Свобода, тусовки… Игорь: Она и начинается, — мрачно подтвердил Игорь, делая глоток горькой жидкости. — Начинается адская жизнь. Ни сна, ни личной жизни, один сплошной матан. Вы ещё успеете мои слова вспомнить. Максим смотрел на потрёпанную ткань толстовки Игоря. Для него этот логотип был одновременно и символом заветной цели, и знаком пугающей неизвестности. Лера же, всегда практичная, тут же начала расспрашивать о проходных баллах, специфике преподавателей и о том, правда ли, что на лекциях по сопромату можно уснуть так крепко, что тебя примут за мёртвого. Влад, чтобы отвлечься, полез в телефон и через секунду уже показывал всем новый мем — уставший Наполеон с подписью: «Когда сдаёшь ЕГЭ по истории и уже во снах начинаешь завоёвывать Европу». Их стол был маленьким островком в бурлящем море фудкорта. Рядом молодая мать безуспешно пыталась накормить капризного малыша, а за соседним столиком компания студентов громко спорила о чём-то своём. С потолка на всё это безмятежно взирали надувные шарики, оставшиеся от какой-то акции. В этом был странный, но такой привычный уют — смесь лёгкой паники перед будущим, тёплой дружбы и простой радости от того, что можно вот так, всем вместе, отложить на час все учебники и проблемы. Это был их последний, хрупкий и такой драгоценный мирок, пахнущий весной, жареной картошкой и надеждой. Максим потянулся к своему стакану, чтобы отпить последний глоток, но рука его вдруг замерла в воздухе. Сквозь привычную усталость и лёгкое головокружение от долгого сидения на него накатило нечто чужеродное и тяжёлое… Это была волна чистой, концентрированной ненависти — слепой, бесцельной, всеобъемлющей, но… Это были не его чувства. Она пришла из ниоткуда, как внезапный приступ тошноты, сжала виски и на мгновение выжгла изнутри всё, кроме чёрного, бездонного гнева. В это же мгновение стакан с колой на его глазах издал тонкий, звенящий звук — не падая, не будучи задетым, — и рассыпался вдребезги, будто его изнутри разорвала невидимая сила. Лёд, мутная вода и осколки стекла брызнули во все стороны, заливая стол, учебники и закуски. Максим: А-а-ай! — резко дёрнул рукой Максим, ощутив острую, жгучую боль. По его ладони, сквозь стекающую сладковатую жидкость, уже проступала алая полоска. Кровь, тёмная и густая, тут же выступила из разреза и тяжёлой каплей упала на пластиковую столешницу. Эффект был мгновенным. Призрачное ощущение ненависти тут же исчезло, сменившись вполне реальной, пронзительной болью. Максим ахнул, инстинктивно сжав пораненную ладонь другой рукой. Кровь продолжала капать на стол через руку. Лера: Макс! — вскрикнула Лера, вскакивая с места. Её глаза, секунду назад задумчивые, теперь были полны тревоги. Она схватила свою объёмную сумку и принялась лихорадочно в ней копаться, разбрасывая по столу ручки, ключи и пачку салфеток. — Держи, давай, жми! — она сунула ему смятый бумажный платок, а сама продолжила поиски. — У меня тут должен быть… Я всегда ношу его для такого… Да где же он? Ах, вот же! Она с триумфом извлекла из недр сумки новый, ещё завёрнутый в фабричную упаковку бинт. Лера: Погоди, сейчас… — её пальцы слегка дрожали, разрывая целлофан. Влад: Ну ты даёшь, — проворчал Влад, отодвигаясь от стола, залитого липкой жидкостью. — Не повезло так не повезло. Не сильно хоть поранился? Игорь, чья собственная драма с сессией была моментально забыта, смотрел на разбитый стакан с странной, непривычной серьёзностью. Игорь: Странно как-то, — тихо произнёс он. — Он же просто стоял. Сам лопнул? Но его никто не слушал. Лера, нахмурив брови, уже приматывала бинт к ладони Максима, её прикосновения были твёрдыми и бережными одновременно. Максим сидел, покорно протянув ей руку, глядя на её склонённую голову. Боль понемногу отступала, сменяясь лёгким смущением и странным, тёплым чувством, которое было полной противоположностью тому, чёрному, что он почувствовал секунду назад. Этот маленький хаос с порезанным пальцем был таким земным, таким человечным, таким далёким от абстрактного страха перед экзаменами и будущим. И в этой суматохе не было места, чтобы подумать о том, откуда взялось то внезапное, чужое чувство, что словно толкнуло стакан изнутри. Боль в ладони была острой, но странным образом приземлённой, почти приятной в своей реальности. Пока Лера, нахмурившись от концентрации, бережно промокала платком капли крови, а затем принялась разворачивать шуршащую упаковку бинта, Максим позволил себе просто смотреть на неё. Боль отступила на второй план, уступив место потоку тёплых, смущающих мыслей. Максим: «Какая же она красивая», — пронеслось в голове с привычной, навязчивой прямотой. Но красота эта была не того рода, что с обложек глянцевых журналов. Она была в том, как кончик её языка чуть виднелся между губ, пока она старательно разматывала белый рулончик. В рыжеватых веснушках, рассыпавшихся по переносице, которые она так не любила и которую он считал бесконечно милой. В этой одной непослушной прядке, что всегда выбивалась из пучка и сейчас касалась её щеки. И пока Влад ворчал что-то про невезучесть, а Игорь смотрел на осколки с непонятной серьёзностью, Максим уносился в прошлое. Он вспомнил, как полгода назад, в промозглую осень, они случайно оказались в одном автобусе. Лера стояла у окна, в наушниках, и тихо напевала какую-то песню. Он не расслышал мелодию, но видел, как её дыхание запотевало на холодном стекле, и она безымянным пальцем выводила в этом облачке загадочные завитушки. Она была абсолютно погружена в свой мир, и в этот момент показалась ему самым недосягаемым и прекрасным существом. Он проехал свою остановку. Вспомнил, как на уроке литературы она спорила с учительницей насчёт Наташи Ростовой, горячо доказывая, что та не «пустая», а просто живая, ищущая, и глаза её горели таким огнём, что весь класс заслушался. А после урока подошла к нему и спросила: «Ты-то как думаешь, Макс?» Он что-то промямлил, сгорая от стыда и восторга. Лера: Держи, не дёргайся, — её голос вернул его в настоящее. Её пальцы, прохладные и уверенные, обхватили его запястье, чтобы зафиксировать руку. Прикосновение вызвало по спине приятную дрожь. Максим: «А ещё она добрая», — подумал он, глядя, как она аккуратно, виток за витком, накладывает бинт. Он вспомнил, как она всю четверть тайком подкладывала булочку в портфель Семёну, тому самому тихоне из параллельного класса, у которого вечно не было денег на столовую. И делала это так, чтобы никто не видел. Никакого пафоса, просто потому что могла. Лера: Всё, — Лера отрезала лишний бинт и закрепила кончик. — В аптеке потом нормально обработаешь, а так вроде не глубоко. Как ты вообще умудрился? Максим: Стакан… сам разбился, — снова пробормотал Максим, чувствуя, как горит лицо. Он не мог рассказать про тот всплеск чужой ненависти — это звучало бы безумно. Влад: Ну, «сам», — фыркнул Влад. — Наверное в тебе Халк просыпаться начал из-за экзаменов. Но Максим его уже не слушал. Он смотрел на свою забинтованную ладонь, на нежные пальцы Леры, которые ещё секунду назад касались его кожи, и в нём что-то перевернулось. Всё это — треснувший стакан, кровь, суета — вдруг показалось знаком. Тихим шепотом судьбы, говорящей: «Хватит откладывать. Время пришло». Он вдруг с абсолютной ясностью пообещал себе: он признается ей. Не когда-нибудь, а на выпускном. Когда все будут в нарядных платьях и костюмах, под звуки последнего вальса. Он подойдёт, посмотрит в эти карие глаза, в которых прятались то веснушки, то звёзды, и скажет всё. Даже если она рассмеётся, даже если всё это окажется ошибкой. Он должен был это сделать. Для него это стало таким же очевидным и необходимым, как дышать. Максим: Спасибо, Лер, — тихо сказал он, и в этих двух словах была целая вселенная благодарности — и за бинт, и за все те незаметные моменты, что свели его с ума. Лера: Не за что, — она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Максим готов был просидеть здесь вечность, забыв и про экзамены, и про странный, мимолётный приступ чужой ненависти. Казалось, жизнь возвращается в привычную колею: Влад уже начал собирать разбросанные по столу осколки стекла, кряхтя и ворча, а Игорь, откинувшись на спинку стула, снова погрузился в свои студенческие страдания. Но что-то в воздухе изменилось. Прежде едва уловимое электрическое напряжение, витавшее под сводами фудкорта, вдруг сгустилось, стало тяжёлым, почти осязаемым. Гул голосов стал резче, в нём проступили нотки раздражения и тревоги. Где-то вдали, у стойки с воком, резко и громко зазвенела разбитая тарелка. Кто-то крикнул: «Эй, осторожнее!» Максим заметил первым. Неподалёку, за соседним столиком, мужчина в деловом костюме вдруг резко схватился за голову, его лицо исказилось гримасой боли. Он что-то пробормотал, пытаясь встать, и опрокинул стул. А через два столика от них молодая девушка, минутой назад смеявшаяся над шуткой подруги, внезапно замолкла, уставившись в одну точку. Из её носа медленно, по капле, потекла алая кровь. Она не пыталась её остановить, лишь смотрела перед собой стеклянными, ничего не видящими глазами. Лера: Смотрите, — тихо, с внезапным испугом в голосе, сказала Лера, сжимая руку Максима забинтованной ладонью. — Что с ними? Влад и Игорь обернулись. Все четверо замерли, наблюдая, как по фудкорту, словно грибы после дождя, возникают островки тихого безумия. Кто-то катался по полу, скуля от боли, кто-то, как та девушка, застывал в ступоре, игнорируя оклики. Атмосфера безмятежности треснула, как тот стакан, и из трещин наружу хлынул непонятный, животный страх. И тогда из-за угла, из-за яркой стойки с пончиками, донёсся звук. Не крик, не человеческий голос. Это был низкий, вибрирующий, многослойный рёв, в котором смешалось хриплое мычание, птичий визг, шипение змеи и скрежет металла. Звук, от которого кровь стыла в жилах и по спине бежали мурашки. Из-за стойки показалось Оно. Существо было огромным, выше человеческого роста, и двигалось оно стремительно и отвратительно-плавно на нескольких длинных, волосатых, как у паука, лапах. Они были покрыты грубой щетиной и сгибались в суставах с противным хрустом. Но самое ужасное было не в них. Тело монстра представляло собой живую, шевелящуюся массу из сплавленных друг с другом голов. Там были человеческие лица с застывшими в вечном крике ртами, морды собак и кошек с оскаленными зубами, головы насекомых с пустыми фасеточными глазами и другие. Все они были живы. Все они издавали звуки — хрипы, визги, рычание, сливавшиеся в тот кошмарный хор. Из каждой головы, будто из клубка слепых червей, вырывался длинный, тонкий, невероятно подвижный язык. Один из них, розовый и липкий, метнулся в сторону женщины, застывшей в ступоре у стойки. Язык обвился вокруг её талии, сжал, и прежде чем она успела издать звук, резко дёрнул её к себе, в клубящуюся пасть голов. Раздался короткий, влажный хруст, и рёв монстра на секунду стал громче, насыщеннее. В фудкорте воцарилась доля секунды гробовой тишины, а потом её разорвал всесокрушающий визг паники. Влад: Что это?! — закричал Влад, вскакивая и отступая назад, к окну. Лера вжалась в Максима, её пальцы впились в его руку. Он почувствовал, как дрожит всё её тело. Игорь, бледный как полотно, медленно поднялся, его глаза были полены неверия и ужаса. Игорь: Это… этого не может быть… Монстр, тем временем, уже адаптировался к пространству. Одна из его волосатых лап с грохотом обрушила столик, другая, с когтями, похожими на садовые вилы, вонзилась в потолок, и существо, подобно огромному, уродливому пауку, начало медленно и методично продвигаться вглубь фудкорта, к ним, выбирая себе следующую жертву в охваченной паникой толпе. Крик Влада растворился в оглушительной какофонии, ворвавшейся в фудкорт. Завыли сирены — сначала одна, где-то вдали, потом другая, ближе, и вот уже их пронзительный, леденящий душу хор слился в единый сплошной вой, льющийся с улицы и из динамиков самого торгового центра. Голос автоматического оповещения, неестественно ровный, начал повторять одну и ту же фразу раз за разом, пытаясь перекричать хаос: «ВНИМАНИЕ. ОБЪЯВЛЕНА ЭКСТРЕННАЯ СИТУАЦИЯ. ПРОСЛЕДУЙТЕ В ЭВАКУАЦИОННЫЕ ПУНКТЫ…» Но бежать было некуда. Главный вход превратился в давку, где люди, обезумев от страха, давили друг друга, пытаясь вырваться. А сзади, из глубины фудкорта, надвигалось Оно. Его многоязычные щупальца хлестали по воздуху, выдергивая из толпы новые жертвы и втягивая их в кишащую массу голов, сжирая заживо. Игорь: Назад! К чёрту главный выход! — закричал Игорь, резко хватая Влада за плечо. Его студенческая усталость как рукой сняло, глаза горели холодной, животной решимостью. — В служебные помещения! Там должен быть выход! В это мгновение один из тех, кому стало плохо, — парень в кепке, что сидел рядом и жаловался на мигрень, — вдруг рухнул на колени. Его тело начало неестественно выгибаться, раздался тошнотворщий хруст ломающихся костей. Пальцы на его руках вытянулись, превращаясь в хитиновые когти, а из спины, разрывая ткань футболки, вылезли покрытые слизью отростки. Он уже не был человеком. Максим: Бежим! — взревел Максим, инстинктивно толкая Леру вперёд, в сторону узкого коридора, ведущего к туалетам и служебным кухням. Они рванули, спотыкаясь о опрокинутые столики и разбросанные вещи. Воздух стал густым и едким, пахнущим озоном, кровью и чем-то ещё, сладковато-трупным. Вокруг них разворачивался ад. Не все «заболевшие» превращались в огромных монстров. Некоторые просто теряли человеческий облик, становясь нечто меньшим, но оттого не менее ужасным: женщина с челюстью, раздвоенной, как у змеи; мужчина, чья кожа покрылась толстым панцирем; ребёнок, с визгом бегущий на всех четвертях, с неестественно вывернутыми суставами. Лера, задыхаясь, бежала, крепко сжимая руку Максима. Её лицо было белым как мел, глаза огромными от ужаса. Влад, пригнувшись, бежал за ними, постоянно оглядываясь. Игорь шёл последним, отмахиваясь тяжёлым рюкзаком, словно булавой, от одной из мелких тварей, попытавшуюся вцепиться ему в ногу. Они влетели в служебный коридор. Здесь было тесно, грязно и относительно пусто. Глухой рёв монстра из фудкорта и вопли паники немного приглушились, но им на смену пришли другие звуки — скрежет, шорох и влажные хлюпающие звуки, доносящиеся из-за закрытых дверей. Лера: Куда теперь? — выдохнула Лера, прислонившись к стене и пытаясь отдышаться. Игорь: Туда! Там должен быть выход на лестницу! Игорь указал вглубь коридора, в полумрак, где мигал аварийный свет, но в этот момент из-за угла, из двери с пиктограммой «кухня», выползло ещё одно существо. Оно было меньше первого, размером с крупную собаку, и состояло, казалось, из сплавленных воедино кошачьих и крысиных голов, шевелящихся на бесформенном теле с десятком тонких, костлявых лап. Оно шипело и щёлкало зубастыми пастями. Город за стенами горел. Сквозь зарешеченное окно в конце коридора было видно багровое, пульсирующее зарево и слышен непрекращающийся вой сирен. Их мир, тот, что был всего минуту назад, перестал существять. И теперь единственной целью было — выжить. Хотя бы ещё одну минуту. Адреналин подхлёстывал их, заставляя игнорировать боль и оглушительный грохот, доносившийся из-за спины. Они побежали по узкому коридору, заставленного коробками, выложенному голым бетоном, в конце которого угадывался пролёт служебной лестницы. Свет здесь мигал нервно и прерывисто, отбрасывая прыгающие, искажённые тени. Максим: Лестница! Там вниз! — задыхаясь, крикнул Максим, таща Леру за собой. Но едва они сделали несколько шагов, как существо прошипело и вцепилось полудюжиной острых ртов в лодыжку Игоря. Тот вскрикнул от внезапной боли и ярости. Игорь: Чёрт! С меня, гадина! Он изо всех сил тряхнул ногой, но тварь впилась мёртвой хваткой. Тогда Игорь, собрав остатки сил, ударил чудовище об стену. Раздался неприятный хруст, и существо, жалко запищав, отбежало в сторону, оставив на джинсах студента клочья кожи и тёмные пятна крови. Влад: Держись! — Влад, с лицом, искажённым страхом, подхватил Игоря под руку. Его пальцы дрожали, но он крепко впился в плечо друга. Они, спотыкаясь, бросились догонять Максима и Леру, уже сбегавших по лестничным пролётам. Лестница была тёмной и душной, пахло пылью и страхом. Они неслись вниз, не глядя по сторонам, надеясь, что первый этаж станет спасением. Но их надежда была разбита в тот миг, когда они достигли площадки между вторым и первым этажами. Перекрывая проход, заполняя его собой почти полностью, лежало Нечто. Огромное, волосатое, похожее на чудовищную гусеницу, но с бледными, уродливо вмурованными в её тело человеческими лицами. Лица были безмолвны, их глаза пусты, но сама туша медленно и мерзко пульсировала, перекатываясь с боку на бок. Она преграждала путь к свободе. Ужас, ледяной и парализующий, сковал их на мгновение. Максим: Назад! — прошипел Максим, отталкивая Леру. — Назад, быстрее! Они развернулись, чтобы броситься обратно наверх. Но было поздно. Игорь, который бежал последним, вдруг замер, его спина выгнулась неестественной дугой. Раздался короткий, шипящий звук, будто на раскалённую сковороду плеснули водой. И следом — его собственный крик. Не крик боли, а вопль абсолютной, разрывающей душу агонии. Он рухнул на колени. На спине его серой толстовки расползалось огромное чёрное пятно, дымящееся и шипящее. Потом ткань прогорела, и стало видно обнажённую плоть — красную, пузырящуюся, превращающуюся в жижу под действием едкой кислоты, которую монстр-гусеница с противоположного конца лестницы выплюнула из безликой пазухи на своём «головном» конце. Влад: ИГОРЬ! — закричал Влад, пытаясь броситься к нему. Но Игорь уже не мог встать. Он бился в конвульсиях, его крики становились всё пронзительнее, переходя в хриплый, животный вой. Он протянул в их сторону руку, глаза, полные немыслимых мучений и мольбы, встретились с их окаменевшими взглядами. Он ждал помощи. Остальные стояли в ступоре, парализованные зрелищем чудовищных страданий друга. А монстр между тем начал двигаться. Медленно, неспешно, с противным шуршащим звуком его массивное тело поползло по лестнице вверх, к своей добыче. Лера: Мы не можем… — с леденящим ужасом, закрывая руками рот, прошептала Лера, глядя на приближающегося монстра и на то, что осталось от Игоря. Влад, уже рыдая от ярости и бессилия, резко дёрнул её и Максима за рукава. Влад: Бежим! На третий! — его голос сорвался на визг. Он буквально потянул их на лестницу, ведущую наверх. Они побежали, не оглядываясь, подгоняемые леденящим душу хором звуков: всё ещё слышными, но слабеющими криками Игоря, влажным, чавкающим звуком, который издавало существо, начавшее поедать его ещё живого, и мерзким, удовлетворённым урчанием монстра. Эти звуки въедались в память, становясь грехом их бегства, клеймом вины, которое они унесут с собой, сколько бы ни прожили. Они не смотрели назад. Смотреть назад было нельзя. Дверь на третий этаж захлопнулась за ними, отсекая оглушительные звуки ада с лестницы. На несколько секунд воцарилась оглушительная, давящая тишина, столь же пугающая, чем предшествовавший ей шум. Они стояли, прислонившись к стене, тяжело дыша, пытаясь осмыслить только что случившееся. Крики Игоря всё ещё звенели в ушах, призрачные и неумолимые. Но передышка была обманчивой. Их взглядам открылся новый кошмар, не динамичный, а застывший, музейный. Коридоры третьего этажа, ещё недавно сиявшие блеском бутиков, теперь представляли собой бойню. Тела. Их были горы. Они лежали в неестественных позах, разбросанные, как тряпичные куклы, образовав местами завалы. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным медным запахом крови и чем-то ещё — сладковатым и тошнотворным, запахом массовой смерти. Сделав первый шаг, Максим почувствовал, как его кроссовок с противным чмокающим звуком погрузился во что-то тёплое и липкое. Он посмотрел вниз. Пол был покрыт багровой лужей, в которой, как островки, плавали обувь, телефоны, обрывки одежды. Они шли, и кровь хлюпала у них под ногами, разбрызгиваясь на брюки. Лера шла, как в тумане, её взгляд был пустым и остекленевшим. Пока они обходили груду тел, её нога задела руку пожилого мужчины. Он лежал на боку, прижимая к своей груди маленькую, бездыханную девочку в ярко-розовом платьице. Его морщинистое лицо застыло в маске немой агонии и бесконечного упрёка — к миру, к судьбе, к самому себе. Он не смог её защитить. И эта мысль, запечатлённая в его мёртвых глазах, была последней, что он унёс с собой. Лера остановилась как вкопанная. Её тело содрогнулось в сухом спазме, она наклонилась и её вырвало — скудно, горькой желчью, прямо на окровавленный пол. А потом её просто выключило. Истерика, которую она сдерживала все эти минуты, вырвалась наружу, но не криком, а обратной стороной паники — беззвучными, сотрясающими всё её тело рыданиями. Она судорожно прижала ладони ко рту, закусывая их до крови, пытаясь загнать обратно хоть один звук, боясь выдать себя, боясь призвать к ним ужас, что царил вокруг. Слёзы текли по её грязным щекам ручьями, смешиваясь с пылью и кровью. Максим: Лер… — тихо, с надрывом позвал Максим. Он сам был на грани, образ съедаемого заживо Игоря стоял перед глазами. Влад стоял бледный, с трясущимися руками, и просто смотрел в пустоту. Им нужно было двигаться. Максим, превозмогая собственную дрожь, обнял Леру за плечи. Она не сопротивлялась, её тело было обмякшим и податливым. Влад, встрепенувшись, кивнул на ближайший магазин — «Дом мебели», его массивные деревянные кровати и шкафы виднелись за панорамными стёклами. Они провели Леру внутрь. Здесь пахло деревом и пылью, а не смертью, что было слабым, но утешительным контрастом. Тел здесь почти не было — лишь одинокий труп в форме охранника у дальней стены. Они усадили Леру на роскошную двуспальную кровать с ортопедическим матрасом, нелепый островок комфорта в сердце апокалипсиса. Она сидела, сгорбившись, и продолжала беззвучно трястись, уставившись в одну точку. Влад: Она выглядит ужасно, — прошептал Влад, глядя на неё с беспомощностью. — Её рвёт… Максим попытался заглянуть ей в лицо. Максим: Лера… Она лишь мотала головой, сжимая веки, из-под которых текли новые слёзы. Она была не в состоянии говорить. Максим обнял её крепче, прижав к себе. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. Влад сжал кулаки, его взгляд упал на витрину магазина. За панорамными стёклами, сквозь которые их мог увидеть кто угодно, лежал мёртвый мир. Но прямо напротив, через коридор, он увидел вывеску — зелёный крест аптеки. Влад: Я схожу, — тихо, но твёрдо сказал Влад. — В ту аптеку. Найду что-нибудь… от тошноты, успокоительное. И бинты, йод… Всё, что может пригодиться… Сидеть сложа руки и смотреть, как Лера сходит с ума, создавало лишь большую панику в молодых умах. В голову начинали лезть мысли о том, что и им делать дальше, что сейчас с их семьями, живы ли они? Поэтому бействие было единственным лекарством от парализующего ужаса, способом отвлечься от боли и мыслей. Тяжелая дверь магазина мебели с глухим стуком закрылась за Владом, оставив Максима и Леру в гнетущей тишине, нарушаемой лишь её прерывистыми, захлебывающимися всхлипами. Воздух пах дорогой кожей и древесной пылью, и эта обыденность казалась кощунственной на фоне происходящего вокруг. Максим не отпускал Леру, прижимая её к себе так крепко, будто мог защитить от всего мира одним объятием. Он чувствовал, как её тело выбивается из жестокой дрожи в его руках. Перед его взглядом всё ещё было лицо Игоря, от которого сердце было готово разорваться. Он был готов закричать, молить о смерти, но он не мог позволить себе сдаться. Он не мог оставить Леру в таком состоянии. Максим: Помнишь, — сдерживая слёзы, начал он тихим голосом, который хотел обернуться воплем от боли и горя, но он заставил себя звучать ровно, — в прошлом году, на школьном субботнике? Ты так разозлилась на Влада, что он закапал тебя краской, что схватила ведро с водой и вылила на него всё, до последней капли. Максим звучал медленно, убаюкивающе, выбирая самые далёкие, самые светлые воспоминания, до которых ещё не дотянулась тень сегодняшнего кошмара. Максим: Он потом ходил мокрый, как несчастный котёнок, и все смеялись. А ты стояла вся гордая, с пустым ведром, и у тебя на щеке было розовое пятно… от злости или от стыда, я так и не понял. Лера медленно, будто сквозь толщу воды, подняла на него взгляд. Её глаза, залитые слезами, были пусты, но в них мелькнула искорка. Она слабо кивнула, прижимаясь к его плечу. Максим: Я тогда… подумал, — продолжал он, гладя её по спине, — что ты самая сильная девушка на свете. И самая красивая. Он не сводил глаз с аптеки напротив. Влад двигался там, как тень, его силуэт мелькал между стеллажей. Он торопливо сгребал с полок упаковки, его движения были резкими, порывистыми. Максим молился, чтобы он просто взял что попало и бежал назад. И вот тогда он увидел Его. Из-за угла, из-под развороченного эскалатора, выползло нечто. Существо, напоминавшее лошадь-жирафа, с неправдоподобно длинной, змеевидной шеей. Там, где должна была быть голова, зияла одна лишь пасть — огромная, лишённая глаз, ноздрей. Её слепая, влажная темнота была страшнее любого взгляда. Но самое ужасное было внизу: её брюхо было вспорото от горла до самого зада, и из зияющей раны, будто гроздья чудовищных, окровавленных внутренностей, свисали десятки длинных, гибких щупалец. Они шевелились, ощупывая пол, тела, обломки. Какое-то из них обвилось вокруг ноги мёртвого охранника, и с тихим, чавкающим звуком тело исчезло внутри раздувшегося чрева. Оно двигалось медленно, неуверенно, покачивая своей уродливой шеей. Ориентировалось исключительно на прикосновение этих вывернутых наружу органов. Шаг. Ощупывание пространства перед собой. Ещё шаг. Влад, увлечённый поисками, стоял к нему спиной. Он наклонился, чтобы поднять упавшую упаковку. Сердце Максима замерло. Он инстинктивно пригнулся, втянув голову в плечи, и прижал Леру ещё сильнее, заслоняя её собой. Максим: «Не шуми. Ради всего святого, не шуми, просто сиди тихо», — мысленно умолял он Влада, сам затаив дыхание. Его взгляд прилип к стеклу, к этой слепой, бредущей туше и к его другу, который был от неё в десятке шагов. Лера, почувствовав его напряжение, замерла. Её рыдания прекратились. Она тоже уставилась в ту же точку, и её глаза расширились от нового, леденящего ужаса. Она поняла. Она прижалась к нему, и теперь они оба были парализованы немой мольбой, наблюдая, как смерть в облике слепого урода медленно, но неотвратимо бродит по коридору, всего в нескольких метрах от их хрупкого укрытия. Всё произошло в одно мгновение. Громкий, пронзительный скрип пружин кровати, на которую он опёрся, прозвучал в гробовой тишине как выстрел. Слепое существо замерло. Его длинная шея изогнулась с пугающей, почти механической точностью, и безглазая пасть развернулась прямо в их сторону. Оно не видело, но знало. Знало, что здесь есть что-то живое. Лера издала тихий, подавленный стон. Максим, не думая, схватил её за руку. Максим: Быстро, — его шёпот был обрывистым и властным. Он буквально втолкнул её под массивную деревянную кровать, что стояла в стороне, жестом приказав молчать и не шевелиться. Её глаза, полные ужаса, блестели в полумраке. Сам он отполз в сторону, к стоявшему неподалёку журнальному столику. Его взгляд упал на хрустальную вазу — нелепый предмет роскоши в этом аду. А монстр уже двинулся. Он не шёл — он плыл, его слепая голова покачивалась, точно маятник, вымеряя расстояние до источника звука. Длинные щупальца из вспоротого брюха заскользили по полу, постукивая по нему. Сердце Максима колотилось так, что, казалось, эхо разнесётся по всему этажу. Он не мог допустить, чтобы оно подобралось к Лере. Собрав последние силы, он схватил вазу и изо всех сил швырнул её через весь зал. Она разбилась с оглушительным грохотом о стену в дальнем углу магазина. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Существо не развернулось. Оно не побежало. Оно исчезло с места. Мгновенный, стремительный прыжок, полное игнорирование преград. Его тело, похожее на раздутую тушу, в воздухе развернулось, а из зияющей раны на животе вывернулся целый каскад зубов — острых, костяных, расположенных в несколько рядов. Оно не просто прыгнуло к звуку. Оно прыгнуло в звук, с намерением поглотить его источник. С треском и звоном бьющегося стекла оно врезалось в витрину, превращая её в груду осколков. Его щупальца, эти вывернутые внутренности, затрепетали в воздухе, с яростной скоростью ощупывая пространство вокруг — пустые стены, обломки, ничего не находя. И в этот самый момент дверь аптеки тихо открылась. На пороге стоял Влад, нагруженный трофеями — коробками с таблетками, бинтами, флаконами. Его лицо, на мгновение осветлённое надеждой, застыло в маске абсолютного, леденящего душу ужаса. Он видел всё: разбитую витрину, огромное тело чудовища, бьющееся в пустоте, и Максима, застывшего в десяти шагах от него, прижавшегося к стене с лицом, на котором застыла смесь отчаяния и отрешённости. Их взгляды встретились через всё пространство, заваленное обломками и залитое кровью. В глазах Влада читался немой вопрос: «Что это?» И столь же немой ответ: «Мы обречены». А слепые щупальца уже начинали методично прочёсывать зал, сметая мебель и подбираясь всё ближе к тому месту, где стоял Максим, не смеющий пошевельнуться. Щупальце, влажное и покрытое бугристыми прожилками, проползло по полу в сантиметре от ноги Максима. Оно замерло, слегка подрагивая, будто улавливая вибрации его затаённого дыхания. Максим вжался в стену, превратившись в камень. Он не дышал, сердце в груди колотилось так громко, что ему казалось — чудовище услышит и его. Из-под кровати на него смотрели широкие, полные ужаса глаза Леры. Влад, застывший в дверном проёме аптеки, видел эту леденящую душу картину. Он видел бледное, искажённое страхом лицо Максима. Видел, как под кроватью, сжавшись в комок, дрожала Лера. В его голове пронёсшись вихрь — образ разорванного Игоря, чавканье монстра-гусеницы, безглазая пасть этого нового ужаса. И этот вихрь вырвался наружу. Он не думал. Инстинкт, отчаяние и накопившаяся ярость на весь мир слились в один порыв. Он резко сбросил с плеча рюкзак, который был даже не его, весь в крови, набитый драгоценными медикаментами, и швырнул его по направлению к мебельному магазину. А потом, сорвавшись на крик, дикий, горловой, полный всей непрожитой боли последнего часа, он завопил: Влад: А-А-А! Был ли это осознанный акт самопожертвования? Или просто слом психики, выплеснувшийся наружу? Он и сам не знал. Он лишь видел, как слепая голова монстра резко дёрнулась в его сторону, пасть раскрылась в немом рыке. И тогда он развернулся и бросился бежать вглубь коридора, подальше от друзей. Его крик, смешанный с рыданиями и топотом ног, стал набатом, уводящим смерть за собой. Существо, издав низкий, урчащий звук, рвануло за ним. Его прыжки были стремительными и разрушительными: оно не обходило преграды, а проламывалось через них, разбрасывая трупы, снося прилавки и рекламные стойки. Звуки погони — грохот, рёв и удаляющиеся вопли Влада — медленно затихали, растворяясь в зловещей тишине третьего этажа. Не теряя ни секунды, Максим ринулся к Лере. Максим: Выходи, живее! — его голос был хриплым от напряжения. Она выползла, вся трясясь. Он подхватил её на руки — её тело было неестественно лёгким и ватным. Добежав до валявшегося рюкзака, он с трудом, одной рукой, закинул его на плечо. Ноша тянула вниз, но была теперь их единственным спасением. Он побежал, не оглядываясь, уворачиваясь от тел, запруживавших проход. Его целью стал тёмный проём магазина одежды. Внутри царил такой же хаос: горы разбросанной одежды, разбитые манекены и повсюду — мёртвые. Он, задыхаясь, пробирался дальше, вглубь, пока не наткнулся на неприметную дверь с табличкой «Склад». Он ввалился внутрь, забежал в ещё одну дверь рядом, едва не падая от навалившейся усталости, и захлопнул её. Щёлкнул замок, затем он с отчаянной силой подкатил под ручку тяжелую металлическую тумбу, служившую, видимо, для хранения документов. Баррикада была хлипкой, но это было хоть что-то. Он опустил Леру на пол. Они были в крошечной комнатке персонала. Здесь царил неземной, почти сюрреалистический покой. Горел свет — обычная люминесцентная лампа под потолком. В углу стоял пластиковый стул, на столе — забытая кружка с недопитым чаем и засохший кусок пиццы. Было тепло, пахло бумагой и старым кофе. После кровавого хаоса снаружи эта комнатка казалась райским уголком, последним оплотом исчезнувшей нормальности. Максим прислонился к стене и медленно сполз на пол. Только сейчас он почувствовал, как дрожат его руки, как ноет каждая мышца. Он смотрел на Леру, которая сидела, обняв колени, и тихо, беззвучно плакала, уставившись в пустоту. Они были одни. Запертые в маленькой комнате, в самом сердце апокалипсиса, с рюкзаком, полным лекарств, и с грузом потерь, который был почти неподъёмным. *** Тишина комнаты персонала была обманчивой, она не приносила покоя, а лишь давала ушам прослушать внутренний кошмар. Лера сидела, сгорбившись на стуле, её плечи всё ещё вздрагивали от каждого шороха. Лера: Макс… — её голос был беззвучным шёпотом, едва различимым. — У меня в голове… голос. Он шепчет. Такие гадкие, злые слова… И мне так плохо, будто меня изнутри выедают. Мне страшно. Сердце Максима сжалось. Он молча подполз к рюкзаку, разорвал застёжку и вывалил содержимое на пол. Коробки, блистеры, флаконы — всё вперемешку. Он лихорадочно стал читать названия, выискивая что-то, что могло помочь — успокоительное, противорвотное. Его руки дрожали. — Вот, смотри, — он нашёл маленькие таблетки, по описанию подходившие от тошноты. — Выпей, всё будет хорошо. Он встал, нашёл у кулера почти пустой бутыль, налил в пластиковый стаканчик мутноватой воды и подал ей. Лера смотрела на таблетку, как на яд, но послушно положила её в рот и запила. Её пальцы сжали стаканчик так, что костяшки побелели. Лера: Ты же не оставишь меня? Правда? — её глаза, полные слёз, были огромными и бездонными. — Я не хочу умирать. Я не хочу. Не хочу! Максим: Никогда, — выдохнул Максим, опускаясь перед ней на колени и беря её ледяные руки в свои. — Я с тобой. Мы вдвоём. Мы выберемся. Я обещаю. Он говорил, нагнетая уверенность, которой у него не было, утешал её, гладил по волосам, пока её дрожь понемногу не стала стихать, смениваясь глухой, истощённой апатией. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то новое, пронзительное и бесконечно печальное. Потом она медленно, будто против своей воли, наклонилась к нему. Он замер, не понимая. Её лицо приближалось, её дыхание, тёплое и неровное, коснулось его губ. И вот их губы встретились. Этот поцелуй не был ни страстным, ни нежным. Он был горьким на вкус — от слёз и желчи. Он был отчаянным. Для Максима это была вспышка света в кромешной тьме. Мысли в его голове столкнулись в хаотическом вихре: «Она жива, мы живы, мы выберемся…». Он чувствовал мягкость её губ, дрожь, что пробежала по её телу, и своё собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Это был поцелуй-талисман, поцелуй-молитва, последняя попытка ощутить что-то человеческое перед тем, как мир окончательно рухнет. Он закрыл глаза, целиком отдаваясь этому мгновению, этому обману надежды. И тогда пришла боль. Острая, разрывающая, невыносимая боль. Она пришла не извне. Он почувствовал, как её зубы смыкаются на его языке с нечеловеческой силой. Хруст, щелчок, и его рот мгновенно наполнился тёплым, солёным металлом. Его глаза дико распахнулись. Он оттолкнул её, отползая по полу, к стене. Он пытался кричать, но из его горла вырывался только клокочущий, захлёбывающийся ужас. Он давился, кровь хлестала ему в горло, заливая лёгкие. Перед ним стояла уже не Лера. Она начала истерично смеяться — это был не её голос, а скрежет, полный ненависти и торжества. Её тело начало ломаться и расти. Кости вытягивались с противным хрустом, конечности удлинялись, становясь тонкими. Её челюсть с громким щелчком открылась так широко, что порвались связки, и она замерла в беззвучном крике. Её глаза почернели, став гладкими, как обсидиан. Волосы отросли моментально, превратившись в чёрную, спутанную гриву. Её кожа, бледная и натянутая до предела, порвалась на суставах, обнажив тёмную, пульсирующую плоть. Она выросла почти до трёх метров, её голова упиралась в потолок крошечной комнаты, пока её изогнутая тень поглотила паренька. Максим, уже почти без сознания от потери крови и удушья, видел всё это как в тумане. Он видел, как это существо, бывшее Лерой, наклонилось к нему. Он не чувствовал страха, лишь бесконечную жалость и боль. Последнее, что он успел подумать, прежде чем тьма поглотила его, было: «Какая же ты была красивой… с веснушками на носу…» Сознание медленно затухало, унося с собой боль, ужас и образ девушки, которую он так и не успел проводить на выпускной бал. *** Время в комнате испарилось вместе с жизнью Максима. Прошло несколько часов с того самого момента. Повисла абсолютная, густая тьма, пахшая медью, смертью и озоном. Лишь один звук нарушал гнетущую тишину — тихий, надрывный женский плач, доносившийся из центра помещения. Он был полон такой безысходной тоски, что казался неестественным в этом месте ужаса. Внезапно снаружи донёсся приглушённый удар, затем — скрежет металла. Дверь, забаррикадированная тумбой, с громким хрустом отлетела в сторону, и в проёме, озарённая тусклым светом из коридора, появилась мощная силуэтная фигура. В комнату шагнул мужчина. Он был высоким, широкоплечим, с кожей цвета тёмного шоколада. Его лицо, со шрамом через бровь, хранило отпечаток холодной, почти отстранённой сосредоточенности. Его взгляд мгновенно выхватил из мрака главное. Посреди комнаты, в луже запёкшейся крови, сидело существо. Его очертания ещё хранили память о девушке, которой оно было когда-то, но теперь это было нечто иное. Тело покрывали бугристые, перламутровые наросты, мерцающие тусклым светом. На груди, прямо над тем, что раньше было сердцем, зияло неестественное углубление, из которого выпирал тусклый серый камень, похожий на неотёсанный самоцвет. Существо закрывало лицо длинными, измождёнными руками и тихо рыдало тем самым душераздирающим плачем. Но дверной скрип привлёк его внимание. Руки медленно опустились, открывая лицо, на котором не осталось ничего человеческого — только чёрные, пустые глазницы и безгубый разрез рта. Плач сменился пронзительным, визгливым воплем, от которого по коже бежали мурашки. Наросты на теле чудовища вспыхнули ослепительным голубоватым светом. Между ними заискрились и заплясали миниатюрные молнии, озаряя комнату на мгновения жутковатым, неестественным светом. Существо с нечеловеческой скоростью рванулось к мужчине, его когтистые лапы нацелились прямо в его лицо. Тот не отступил ни на шаг. Его реакция была отработанной, почти машинальной. Он резко выбросил вперёд правую руку. Раздался влажный, кошмарный хруст. Кожа и мышцы на его предплечье и кисти разошлись, обнажив не кость, а нечто, напоминающее ствол старинного, органического дробовика, сплетённого из костяных пластин и сухожилий. Прогремел выстрел. Не оглушительный, а более глухой, органический. В грудь монстра впилась туча мелких, острых обломков — не свинца, а его собственных, измельчённых и видоизменённых костей и зубов. Существо с силой отбросило в противоположную стену, с грохотом ударившись о неё. Из дырявой раны на его груди хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Оно попыталось подняться, издавая булькающий вой. Мужчина, не меняя выражения лица, с тем же пугающим хрустом перезарядил своё живое оружие и сделал второй выстрел. Прицелившись. На этот раз цель была — голова. Она разлетелась на куски, облив стены и потолок вязкой жижей. Тело дёрнулось в последней судороге и замерло. Тишина вернулась, став ещё гуще после недавней канонады. Андре опустил руку. Костяной ствол с противным скрипом и чавканьем начал смещаться, кожа и мышцы стянулись, и через мгновение перед ним снова была обычная, мощная, ничем не примечательная человеческая рука. Он несколько раз сжал и разжал кулак, словно проверяя механизм. На его лице не было ни боли, ни отвращения, лишь лёгкая усталость, будто он только что выполнил рутинную, неприятную работу. Он неспешно пересёк комнату, переступая через обломки и лужи, и остановился над телом монстра. Его взгляд приковал к себе тот самый серый камень на его груди. Он наклонился, ухватил пальцами за выпирающий край и с силой дёрнул. Раздался неприятный, отрывистый звук, и самоцвет, размером с голубиное яйцо, оказался у него в ладони. Он был холодным и испускал лёгкую, тревожную вибрацию. В дверном проёме появилась вторая фигура — стройный парень в потрёпанной косухе, с острым, внимательным взглядом. ??? : Андре? Всё норм? — его голос был спокоен, но в нём слышалась настороженность. — Я слышал выстрелы. Нашёл что-то? Мужчина по имени Андре повертел в пальцах серый камень, затем сжал его в кулаке. Его лицо оставалось непроницаемым. Андре: Да, Слав. Нашёл, — ответил он, и в его речи угадывались мягкие, плавные интонации, выдававшие иностранное происхождение. — Ещё один [Камень]. Пойдём. Здесь делать больше нечего. Он бросил последний, безразличный взгляд на останки того, что когда-то было человеком, и направился к выходу, его спина была прямой, а шаг — твёрдым. Он нёс свою ношу, как и всегда. Они вышли из комнаты, и их вновь поглотил запах разложения и озона, витавший в просторных, но смертельно опасных коридорах торгового центра. Под ногами хрустели осколки и шуршали разорванные упаковки, а подошвы липли к липкому от крови плиточному полу. Андре был воплощением грубой силы. Его широкие плечи и мощный торс казались высеченными из тёмного базальта. Лицо с правильными, но грубоватыми чертами и глубоким шрамом через левую бровь хранило невозмутимое спокойствие. Он шёл легко, несмотря на свою комплекцию, а его тёмные глаза безразлично скользили по окружающему аду, будто видели его уже тысячу раз. Рядом с ним Слава казался напряжённой тенью. Он был строен и подвижен, одет в поношенную кожаную куртку, из-под которой виднелся тёмный, практичный свитер. Его светлые, почти белые волосы были коротко стрижены, а на худом, скуластом лице застыло выражение вечной настороженности. Но главное — его левая рука всегда лежала на рукояти длинного меча, висевшего на поясе в потёртых ножнах. Пальцы нервно постукивали по навершию, будто проверяя, на месте ли оружие. Слава: Ничего не понимаю, — тихо проговорил он, его голос срывался от нахлынувших эмоций. — Ещё вчера… вчера я думал, мечтал о своей мастерской, чтобы чинить старые мотоциклы. А сегодня… сегодня всё кончено. Как так, Андре? Неужели всё? Совсем? Он с отчаянием оглядел залитый кровью атриум, где среди обломков валялись истерзанные тела. Слава: Кто-нибудь выживет? Хоть кто-то? — в его голосе звучала почти детская надежда. Андре шёл молча, его взгляд был прикован к чему-то впереди. Он тяжело вздохнул, и когда заговорил, его русский был грамматически верен, но окрашен характерным, плавным американским акцентом, растягивающим гласные. Андре: Нет, Слава. Уже поздно. Мир уже мёртв. Мы лишь… — Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте сквозила бесконечная усталость. — Мы уже никого не спасаем. Некого спасать. Мы лишь оттягиваем неизбежное. Скоро придёт и наш черёд. В этот момент они обогнули угол и остановились. Посреди коридора, между разбросанными манекенами из магазина одежды, лежало тело того самого слепого монстра-лошади. Но сейчас оно не представляло угрозы. Кто-то или что-то разрубило его пополам с невероятной, почти хирургической точностью. Разрез шёл от основания шеи до хвоста, и обе половины лежали в идеальной симметрии, обнажая внутренности, похожие на клубок переплетённых чёрных проводов. От места рассечения тянулся лёгкий запах гари и озона. Слава сглотнул, сжимая рукоять кинжала так, что его пальцы побелели. Слава: Господи… — прошептал он. — это… Перун? Он здесь? Андре молча кивнул, его каменное лицо на мгновение исказилось чем-то похожим на уважение и тяжесть. Андре: Его работа. Значит, он где-то рядом. Идём. Нам нужно найти его до того, как он решит, что здесь нет выживших. Он шагнул вперёд, аккуратно переступив через идеально рассечённую тушу. Слава на секунду задержался, глядя на это немое свидетельство силы, превосходящей любое воображение, а потом, вздохнув, последовал за своим мрачным спутником, всё так же не отпуская рукоять своего клинка. В его глазах плескалась не просто жалость к погибшему миру, а горькое разочарование от того, что все его прежние мечты оказались такой же хрупкой иллюзией, как и эта, рухнувшая за один день, цивилизация. *** Они вышли на крышу, и взору их открылось небо, пылающее багровым огнём. Оно было расколото, словно ударом гигантского молота по хрустальному куполу, и через всю его поверхность змеились чёрные, бездонные трещины. Их реальность буквально рассыпалась на части. В этом аду, среди тел поверженных чудовищ, стоял мужчина в чёрном плаще с капюшоном. Его костюм, напоминавший гибрид кожаного доспеха и современного тактического снаряжения из плотной резины, был испещрён металлическими пластинами. Лицо скрывала маска, вся в мерцающих микросхемах. Это был Перун. Напарники молча подошли к нему, и это молчание было красноречивее любых слов. Перун первым нарушил тишину, и его голос, приглушённый маской, звучал как погребальный звон. Перун: Простите, — сказал он. — Я подвёл всех. Этот мир… я не смог его защитить. Андре: Хватит, — твёрдо произнёс Андре. — Мы все сделали, что смогли. Мы шли вместе до конца. Слава, не в силах сдержать тревогу, выдохнул вопрос, который жёг его изнутри: Слава: Локи? Вы нашли его? Вам удалось его остановить? Перун медленно повернул голову. Сквозь искажающий модулятор его ответ прозвучал с ледяной, беспощадной прямотой: Перун: Его убил тот, кого он ценил больше всех. Он не назвал имени, но они поняли. Некоторые истины не требуют доказательств. Слава потупил взгляд, сжимая рукоять ножа, а Андре лишь тяжелее сдвинул брови, приняв этот приговор. Перун разжал перчатку, показав им кулон. Металл оправы был залит кровью, а сквозь трещины в камне пульсировал зловещий, живой свет. Перун: Мне нужно передать это Сизифу, — голос Перуна вновь обрёл стальную твёрдость. — Чтобы он нашёл того, кто окажется сильнее нас. Кто сможет сдержать эту мощь. Слава: Мы будем ждать тебя, — без колебаний заявил Слава. Андре: Возвращайся, — буркнул Андре, и его мощное плечо на мгновение коснулось плеча Перуна. — Ждать будем до самого конца. Перун кивнул — коротко, как клятва. Затем он повернулся к пылающему горизонту, где из обломков города к небу вздымался новый исполин, растущий, как чумная опухоль, что разрушал остатки столицы. Перун не прощался. Он оставлял им надежду, хрупкую, как последний осколок разбитого мира. Андре протянул Перуну серый, невзрачный на вид камень, найденный в теле мутировавшей Леры. Андре: Держи. Он похож на те, что ты используешь. Перун взял самоцвет, и его пальцы в перчатках на мгновение сомкнулись вокруг холодного минерала. Маска, скрывавшая его лицо, безмолвно изучала находку, сканируя скрытую в ней энергию. Перун: Да. Это он, — глухо прозвучал подтверждающий голос из-под маски. — [Камень] того же типа, что и мои. Он приложил камень к грудной пластине своего костюма. На секунду серый минерал вспыхнул пронзительным белым светом, будто изнутри него вспыхнула молния, а затем… исчез. Не рассыпался, не испарился — будто растворился в самой плоти и душе Перуна, поглощённый её глубинами. Перун: Спасибо, — просто сказал Перун, его рука по очереди с силой сжала руки Андре и Славы. В этом рукопожатии был заложен весь невысказанный груз прощания — на случай, если больше им не суждено встретиться. И тогда, не дав себе и им передумать, тело Перуна содрогнулось. Не сгибаясь в прыжке, он обратился в живое оружие. Громовой раскат, оглушительный даже на фоне всеобщего хаоса, разорвал воздух, и туда, где он только что стоял, ударил ослепительный разряд чистой энергии. Молния, в которую он превратился, рикошетом пронеслась между пылающими небоскрёбами, оставляя за собой след озона и расплавленного бетона. По пути она пронзала насквозь монстров, встречавшихся на пути, обращая их в обугленные тени, и не снижала скорости, пока не достигла окраины города. Энергия приземлилась на опушке леса, у озера, вдали от эпицентра кошмара. Здесь было тихо, неестественно тихо. Воздух был свеж, и лишь отблески горящего и разбитого неба дрожали на неподвижной поверхности воды. Перун, снова обретший форму, медленно вошёл в воду. Он шёл вперёд, не оглядываясь, пока вода не сомкнулась над его головой. Он погружался. Свет с поверхности угасал, сменяясь густыми сумерками, а затем и полной, давящей темнотой. Логика подсказывала, что озеро не может быть столь бездонным, но Перуна это не заботило. Он плыл сквозь безвременье и пустоту, пока вдали не замерцала одинокая точка — белая дверь с золотой ручкой. Он приблизился к ней и вдруг осознал, что уже не плывёт, а стоит на твёрдой, невидимой поверхности. Без колебаний он повернул ручку и толкнул дверь. Пространство взорвалось светом, а затем, когда зрение адаптировалось, Перун увидел, что стоит посреди бескрайнего небосвода. Вокруг простиралась вечность, усыпанная бесчисленными звёздами. И он чувствовал на себе взгляды — десятки, сотни тысяч глаз, принадлежащих не людям, а чему-то древнему, холодному и переполненному первобытной ненависти к нему. В центре этого звёздного судилища, на крошечном островке видимой реальности, сидел маленький чёрный кот. Сизиф. Сила, что только что обращала в пепел армии чудовищ, покинула Перуна. Он рухнул на колени перед существом, что было лишь малой частью чего-то невообразимо большего. Перун: Простите… — его голос сорвался. — Простите за всех… за Локи… за тех, кого мы потеряли… Он, могучий громовержец, сломался, выкрикивая своё горе в безмолвную пустоту. Дрожащей рукой он протянул кулон с пульсирующим [Камнем]. Перун: Не вините Локи, он… он не ведал, что делал… Просто, заберите его… Этот [Камень], унесите подальше. Прошу, найдите того, у кого будут шансы. Кто сможет сдержать то, что не смогли мы… Сизиф внимал ему с кошачьим спокойствием. Когда он заговорил, его голос был человеческим, но с лёгким, убаюкивающим мурлыканьем в интонациях. Сизиф: Я понимаю твою боль, дитя грозы. Мне жаль. Вы… ваша плеяда… была ближе всех к цели за всю долгую историю сопротивления. Мне жаль, что эта ноша принесла столько горя в ваш мир. Кот мягко коснулся лапкой кулона, и тот исчез у него в шёрстке. Сизиф: Я даю тебе слово, как давал его тем, кто был до тебя. Ваша жертва — не напрасна. Ваша вселенная не будет забыта в числе прочих, что пали, сражаясь с этой чумой. Перун: Куда? — с надеждой, в которой таилась последняя искра жизни, выдохнул Перун. — Кому ты отдашь его теперь? Сизиф на мгновение замер, его звёздные глаза сузились. Он словно взвешивал что-то, нарушая древний закон. Затем кивнул, будто решив, что это — последняя милость, которую он может даровать умирающему герою. Сизиф: Тот, кто обладает душой, способной вынести тяжесть всех миров. Его зовут Кай. Именно в нём — твоя надежда. Именно он сможет сдержать то, что не смогли вы. Если не он, то… Ты бы мог стать ему наставником. Перун: Спасибо, но, — голос Перуна прозвучал твёрже, в нём снова появилась сталь. Последняя искра долга теплилась в его груди. — я останусь здесь. Со своими друзьями. Не тебе уж меня винить в эгоизме. Сизиф мурлыкнул, и звук этот был похож на гул далёких галактик. Он лениво указал кончиком хвоста на одну из бесчисленных мерцающих точек в небосводе. — Хорошо, не стану тебя отговаривать. Ступай. Твой путь лежит туда. И… Я знаю, что никакие слова не искупят то, что я сделал с вашим миром, но мне, правда, жаль. Прощай… Больше не было нужды в словах. Они последний раз простились взглядами — воин с разбитой надеждой и хранитель, несущий смерть. Это было прощание навсегда. Тело Перуна вновь обратилось в чистейшую энергию. Молния, рождённая не грозой, а силой воли, рванула сквозь безвоздушное пространство, к указанной звезде. Всё вокруг растворилось в ослепительном, всепоглощающем свете… *** Яркая вспышка ослепила Андре и Славу на мгновение. Они стояли спиной к спине, отбиваясь от навалившейся со всех сторон волны тварей. Когда зрение вернулось, они увидели его. Перун, словно никогда и не уходил, стоял в эпицентре бури, которую сам же и создал. Его плащ вздымался от сгустившейся мощи. Слава: А вот и он! — крикнул Слава, с облегчением выдыхая. Но Перун уже действовал. Его руки, будто плети из чистой энергии, взметались, и в такт им с небес обрушивались разряды молний, пронзая монстров. Он двигался с немыслимой скоростью, не бегом, а короткими, телепортирующими рывками, оставляя за собой лишь запах озона и груды обугленной плоти. Он был как Зевс, сошедший с Олимпа, чтобы устроить последнюю, яростную бойню. Но даже в этом вихре сражения его разум был где-то далеко. Сквозь рёв монстров и гром в его голове звучало одно-единственное имя. Кай. Незнакомое имя. Образ человека, чью душу он никогда не видел, чью силу не мог измерить. «Ты вытянул несчастливый билет, парень» — пронеслось в его мысли, и в этот миг молния, выпущенная его рукой, на секунду дрогнула. «Его мир расколется так же, как этот? Погребёт под обломками тех, кого он любит? Или он справится?» Он видел перед собой внутренним взором бесчисленные вселенные — пылающие, мёртвые, обращённые в ничто. Сколько их пало, таких же сильных, таких же гордых, как его собственный? Сколько ещё падёт, пока Сизиф будет искать своего «избранного»? Нет. Эти мысли — роскошь, которую он не мог себе позволить. Не здесь. Не сейчас. Он с яростью отбросил их прочь, как отшвыривал очередное чудовище, превращая его в пепел. Его долг был здесь. С этими людьми. В этом аду. Он сражался. Яростно, отчаянно, прекрасно. Но с каждой секундой, с каждым поверженным монстром, из теней выползали новые. Их становилось не просто много. Они закрывали своими телами всё небо. Тьма сгущалась, волна за волной, и вот уже три воина, стоявшие плечом к плечу, оставшись без сил, были всего лишь крошечным островком посреди бушующего океана тьмы. И этот океан поднимался, чтобы поглотить. Их мир окончательно погиб, безвозвратно, вместе со всеми его обитателями.