Наше утро

      Лучи света обволакивали собой всё существование ожившей от того, что произошло здесь за ночь (а именно — таинство любви, в её самом чистом и светлом появлении), постели в Сашиной комнате.       Его сокровище спало рядом и уже подало первые «признаки жизни» с тех самых пор, как он сам перевернулся, чтобы посмотреть на неё. Счастливую и спокойную. Расслабленную. Впервые — за долгое (и за всё последнее) время.       Видеть её такой — значило понимать, что он что-то да значит, теперь, для неё. Делает её другой. Понимать, что она теперь — в его руках. И это — огромная ответственность (ещё больше, чем прежде) и несказанная радость.       Его Сашенька. Сашуля. Сашка.       Жена. Солнце и свет.       Ещё больший, чем тот, что их сейчас согревает.       Убирает от лица упавшую, отбившуюся от густой копны, прядь. Внимательно всматривается в эти нежнейшие черты, боясь спугнуть что-то, что спущено им свыше.       Смущается и хочет кричать от восторга, как ребёнок. Всему миру — о своём счастье.       Но нельзя: сглазит ещё кто.       Плевать! Она — с ним, она — его, в безопасности. Чего можно ещё желать?       Ждёт их ребёнка. Льнёт к нему, радушно обнимает в ответ, словно ничего, самого ужасного, того, с чего всё началось, с ними не было.       Делает его другим. Переживающим заново что-то важное, но... иное.       Неповторимое и уникальное в своём роде.       Хочется её любить, защищать, целовать... Быть с ней и обладать ей. Заставлять с каждым днём всё больше убеждаться, что она не ошиблась, сделала правильный выбор, реабилитироваться за свой поступок. Забыть, в конце концов, о нём.       Слиться во единое целое.       Но она — слишком хрупкая и пережившая и без того много страданий, вынесшая на своих плечах, чтобы разочароваться ещё и в нём. Ещё раз.       Всё у них будет.       Обязательно. Но сначала... — Саш, я так благодарен тебе за то, что ты появилась в моей жизни. — Я тоже тебе очень благодарна. — Я понимаю, что я для тебя — не самый лучший человек. Мы до сих пор о многом не поговорили, и нам ещё предстоит об этом поговорить...       Он понимает, что не может с ней об этом не поговорить. Его гложет то, с чем он вынужден находиться круглосуточно. Извинение перед ней (тогда, на судне) не спасает. Хочется чего-то ещё. Излить ей душу или чтобы это сделала она. Искупить вину перед ней. Как? Не знает сам. Но точно знает, что может и хочет заставить её поверить в то, что он — не та сволочь, какой она его видела.       Хочет близости. Прежде всего — душевной. Её искренности и честности. К которой уже успел привыкнуть и в которую успел влюбиться, ко всему прочему.       Помимо ангельского личика, красоты, отваги, уверенности, скромности, доброты... Много всего замечательного успел он разглядеть, сам того не ожидая, в этой девочке.       Соответствовать этой детской непосредственности и непорочности, быть с ней наравне казалось практически невозможным. Но ничего неосуществимого и неспособного покориться ему, аки стихии, нет для поистине влюблённого — и безнадёжно, в чём он сам себе отдавал отчёт полноправно — человека. — А давай не сейчас. Смотри: погода какая хорошая. Солнышко уже светит.       Лёня мечтательно улыбнулся. Рядом с Сашей он снова чувствовал себя влюблённым подростком, хоть и, поначалу, боялся признаться в этом самому себе.       Сашина непосредственность его умиляла. Но он чувствовал и знал, что за ней скрывается, вместе с тем, и страх обсудить кое-что: впервые, по-взрослому. С глазу на глаз. Открыто и без предубеждений.       Саша маленькая. Ей всего девятнадцать лет . Они через многое вместе прошли, и её характер — действительно стальной. Но это не отменяет того, что она — всё ещё ментально не выросла до конца, и он, как мужчина и партнёр, который вдвое старше неё, должен взять ответственность за то, что между ними происходит. Расставить все точки над i, чтобы в дальнейшем их ожидала только счастливая, полная новых открытий и сказочных достижений на поприще любви, свободная — в самом лучшем смысле этого слова — от всех тягот и недоговорённостей, совместная жизнь. В чём он, в общем-то, не сомневался. Но прояснить, всё-таки, для начала, нужно было. Непременно. Без этого — никуда. — Саш? — Да? — Я хочу тебя спросить. — Что ты хочешь спросить?       Она смотрела на него без тени сомнения, неуверенности, открытой улыбкой, немного — сдержанной и, будто бы, смущённой, но, однако — счастливой. Без стеснения. Это уже не могло его не радовать. — Я понимаю, что, возможно, для этого разговора ещё слишком рано. И нам нужно время. Нам обоим. — Александра пока не очень понимала, к чему он клонил. Или делала вид, что не понимает. Леонид старался аккуратно подвести к щекотливому вопросу. Теме, которую неловко поднимать, и внутри которой страшновато, даже для него, что-либо озвучивать. В особенности — для него. — Но я хочу, чтобы между нами всё было честно и оговорено. — Что случилось?       Саша начинала волноваться. — Что ты чувствовала тогда... тогда, когда впервые пришла на судно?       Саша неловко сглотнула. Она не понимала: всерьёз он опять начал этот разговор или нет... Да и зачем? Ведь уже всё хорошо? Она не сразу догадалась, что Лёня хотел её обезопасить и предостеречь, помочь им обоим в дальнейшем построении крепких и доверительных отношений. — Когда? В нашу первую встречу?       Говорить об этом всё ещё было трудно, но уже не так, как когда всё только случилось. Рана понемногу затихала. Непонимание, боль, страх, отчаяние, принятие — весь «букет», которым мужчина, сам того не желая, наградил девушку на ближайшее время после содеянного им, уступил место, в кротчайшие сроки, заботам о ребёнке, попыткам ужиться с новыми людьми и в новом доме, суетой того или иного рода... Да и Верховцев показался Саше, уже скоро, неплохим человеком: заботливым мужем и отцом. Как минимум, тем человеком, кому можно было доверять. Хоть и у неё не был богатый жизненный опыт, она хотела верить своей интуиции.       Тому, что он больше не сделает ей больно. Во второй раз. Или ещё когда-либо. Ни словом, ни делом.       Если и сделает — то ненарочно. Не по своей воле. Ведь он тоже — живой человек.       Поэтому то, к чему логически шли (и пришли) их общение и жизнь под одной крышей, её вполне устраивало.       И её доверие самой себе и ему — как мужу, отцу их ребёнка и... другу? Странно, но Саше казалось, что он ей, в первую очередь — друг. А это — уже неплохая ступень для того, чтобы попробовать и решиться на большее.       Попадая в объятия к мужчине, который старше её почти на столько же, сколько ей на самом деле лет, она, отчего-то, совсем (или почти) не чувствовала никакого дискомфорта или страха. Только совсем чуть-чуть: лёгкое смятение, никакой паники. Как в ту ночь.       В конце концов, все имеют права на ошибку.       Она позволила себе принять те обстоятельства, в которых они вынуждены были встретиться, а нынешние события расценивала как совсем иное время. А их — как людей, которые уже многое друг для друга значат и готовы начать с чистого листа.       Страх был ещё один, но другой: что она просто не нужна Лёне в силу возраста. Всё-таки, ни опыта, ни умения постоять за себя ни за этими стенами, ни внутри них. В том числе — наравне с ним. Но она доверяла и доверилась. Что ещё оставалось?       Почему-то казалось, что эти глаза, которые на неё смотрят — изучающе, ласково, пронзительно, — эти руки, которые гладят её по спине, эта любовь, с которой он обращается к ней, звучащая уж точно в его голосе, не могут подвести. Она влюбилась. Ну и что с того? Не страшно же.       «Так бывает» — успокаивает она себя.       И не понимает, к чему эти разговоры. Всё же уже хорошо. — Я хочу знать, что, если мы будем вместе, тебя ничего не потревожит. Я понимаю, что тебе вряд ли хочется вспоминать то, что я сделал... тогда... — Лёня уже извинялся, и она простила его давно. Но каждый раз это звучало так искренне, что Александра не знала, как себя вести и как не провалиться под землю от необычайного смущения. — Но я должен быть уверен, что всё в порядке. Ты хочешь об этом поговорить?       Он отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, отрываясь от близкого контакта и от тактильного взаимодействия, лёжа в кровати.       Саша была взволнована, но уверена в себе. Это вселяло уверенность и ему, но не всепоглощающую. Необходимо было довести начатое до конца. А именно — привести разговор к логическому завершению. Прояснить окончательно. — Я тебе верю и доверяю. — честно ответила та. — Я не хочу, чтобы наши отношения продолжали быть для тебя той болью, которую ты пережила тогда. Расскажи мне.       Он сам не знал, что хотел услышать от неё. Он только хотел убедиться, что их следующие занятия любовью — именно «любовью», не как в первый раз, Боже упаси — не обернутся для неё травмой, не принесут собой те же увечья, поскольку случившееся может быть не совсем пережито, не «закрыто» в голове, может всё ещё напоминать о себе неприятными вспышками, которые некстати, «услужливо» «подбрасывает» память. — Лёнь... — Саша осторожно прикоснулась к его ключице, проведя пальчиком по оголённой коже, тем самым выражая свою преданность, любовь и всецелое подчинение, «принадлежность» одному и «навсегда». Что не могло его положительными образом не смутить. — Всё, что было в прошлом, остаётся в прошлом. Мы ещё обязательно обсудим с тобой то, что нужно обсудить, а пока я хочу просто быть рядом. Ты мне очень нужен. Мы справимся. Да?       Она подняла на него вопрошающий взгляд, настоящий, ищущий подтверждения своим словам.       На такой невозможно не ответить согласием.       Взяв нежную и хрупкую девичью руку в свою, Верховцев сжал тонкие пальчики, поцеловал кисть и снова примостился рядом с любимой: на тёплой постели, обнимая её и накрывая обоих одеялом.       Всё обязательно будет. Но потом.       Плен любви, обоюдной, сладострастной, захватит их, когда оба окажутся готовы. Когда для родных, по-настоящему родных людей, уже не останется никаких преград и предрассудков. Только восхищение, обладание, забота и промедление. И насыщение.       А пока — утро, которое так тепло и трепетно обнимает их, грея своими незабываемыми, сонными лучами, вера в то, что всё будет хорошо, ожидание чуда и скорый завтрак на двоих.       Не потому, что дома больше никого нет. А потому, что для них теперь — только та Вселенная, где они одни, друг для друга — самое важное и ценное. Что беречь и не отпускать требуется, держа крепко, не отдавая в лапы коварному и готовящемуся вот-вот напасть, неминуемому злу. — Ты спишь? — Лёня одаряет жену поцелуями в висок, гладит макушку и растворяется в ощущении, что полностью поглощает их в данный момент. — Нет. — Пойдём завтракать? — Пойдём.       С трудом выбираются из постели и, не желая расставаться, затевают подушечный бой. Дурачатся как дети.       Всё впереди. Только так. И никак иначе. В том — нет сомнений.