Тепло

Минхо подбирает его тёплое тело в свои руки, не такие большие и длинные, но самые горячие и комфортные для него одного. Жмет родные плечи к себе, чуть оголенные, ибо ворот его старой домашней футболки сильно растянулся, всякий раз спадая и вынуждая поправлять. Впрочем, Минхо избавился от этой проблемы, сделав немного больше упора на тренировки, но вот один человек в его жизни постоянно выскальзывал из этой тряпки, которую давно пора выбросить. Жалко. Это его любимая футболка. Поэтому он поправляет её заботливо, не отдергивая и приминая до складки, а просто пригладив старую сероватую ткань. Целует нежно, не хватаясь губами за нежную кожу и не очерчивая косточки излюбленных ключиц, просто жмется в самом тёплом и спокойном жесте, пока всё выглядит вот так: тихое дыхание, поджатые руки к груди и шее, будто он норовится защититься, но не от кого, а хочется. Это всегда заставляло Минхо усмехнуться, когда он заставал его спящим, в невозможности дождаться с душа. Маленький. Безбожно маленький и глупый. В этой квартире, в этой спальне и на этой кровати защищаться ему совсем не от кого. Самый главный враг тут — его мысли, но не более. Самый главный защитник — всегда рядом, всегда сцелует эти тревоги и проглотит мысли в свой рот, чтобы те скользнули по пищеводу и растворились в желудке, испарились без остатка. Минхо сейчас это и делает, когда целует лицо возлюбленного, в место складки между бровей, появляющаяся тогда, когда он напряжён или возмущён. За его губами она всегда исчезает, а на смену приходит либо довольная улыбка, либо уведенный в сторону взгляд, обычно смущенный, но иногда просто вызывающий, за которым следует ещё, ещё и ещё больше поцелуев. Минхо никогда ими не жадничал, отдавал столько, сколько нужно, и ещё в четыре раза больше. Наверное, только поэтому его никогда не беспокоило ничего в его присутствии. — Я же знаю, что ты не спишь, — шепчет тому на ухо, куда тоже целует, сдвигая носом пару кудрявых прядей. Щекочет горячим дыханием. — Дождался ведь. Хёнджин молчит. Его уличили и натурально спалили, но выдавать себя самостоятельно он не хочет. Хочет, чтобы его «спящего» и дальше целовали с такой нежностью и лаской, какая обычно делается в адрес маленьких детей. Чем он хуже? Не ребёнок, но для него одного вечно — Маленький. Самый крохотный из всех, кого Минхо встречал. Минхо ему подыгрывает, дёрнув уголком губ незаметно для Хёнджина, но ощутимо на каком-то их общем ментальном уровне. Ряд тёплых следов идёт от ребра его ушной раковины к виску, а оттуда к щеке и носу, до которого он едва дотягивается. Тычется в лоб, оставляя там самый долгий поцелуй, будто пытается весь негатив и тревогу оттуда таким образом высосать. И, на удивление, это почти получается — Хёнджин действительно начинает чувствовать большую легкость в теле, пригретое от такого родного напротив, а ещё все мысли куда-то разом расползаются, словно букашки, которых нашли под большим камнем. На деле же он просто проваливается в сон. Минхо это чувствует по более спокойному дыханию и слабой улыбке, с которой Хёнджин засыпает всегда, когда чувствует, что он вернулся с душа и крепко обнял, либо когда ему снится что-нибудь хорошее, о чем он будет болтать всё завтрашнее утро, пока ждёт свой завтрак и свежий домашний кофе. В этом сне обязательно будет фигурировать и Минхо, из-за чего, собственно, эта улыбка и рождается. В груди теплеет как-то по-особенному: не только от переплетения родных рук между их телами. Это тянется изнутри, согревая не только себя и заставляя оттаять, но и приятно обжигая этим теплом и его, самого любимого. Наверное, это уже один из признаков приближающегося сна у Минхо, но он не заостряет на этом своего внимания, посчитав мелочью. Самой большой Маленькой вещью, требовавшая всего его внимания, оказался один лишь Хёнджин.