искры или звезды?

Лоргон был тем еще баловником и сорванцом: то лягушек девочкам в комнату подбросит, то ужа с реки в рукаве принесет и всем за гадюку выдаст, то уснувшему учителю чистописания в бороду цветов и мелких колосьев навтыкает, а тот не заметит и так по своим делам пойдет. Младшие дети ему легко спускали с рук все шалости и взрослым не ябедничали, хотя при виде «гадюки» визжали как резаные. Во-первых, потому что попробуй докажи, во-вторых, потому что уважали и, может быть, даже побаивались чуть-чуть. Он был один из самых старших и дольше всех учился, потому что раньше всех привезли. Но была одна проделка, которую ребятня ждала, затаив дыхание. ———————— Толпа детворы в одинаковых церковных рубашках сгрудилась вокруг ночного костра. Ребята бегают от могучего каштана и обратно, приносят орехи и пытаются усесться либо на бревна, либо прямо на траву, либо убегают к пруду искать там что-нибудь интересное, если места нет. Пятеро самых старших с заслуженными за учебу ножиками сидят на бревнышках и ставят кресты на орехах, чтобы те правильно раскрылись. Разница между ними и остальной детворой – год или два, но малышам этот разрыв кажется огромным. Старшие – выше, умнее, больше знают. И что с того, что у них самих зубы только что сменились? Вон кто-то светит щербинкой в задних рядах. Все равно, Старшие. Лоргон наклоняется вперед и втыкает последний принесенный каштан прямо в золу. Прищуривается, вслушиваясь во всеобщий гомон, и вдруг загребает золу прямо из костра, выпрямляется и дует на толпу детей. Те с визгом разбегаются, обступают облако, и тут же смыкаются обратно, поднимая руки. Потому что в воздухе кроме золы – яркие, раздутые мощным дыханием искры. Алые, горячие. Летают, кружатся, от пальцев уворачиваются. Крики, смех, хлопки ладошей. Девчонка, не сумев пробиться, с умным видом села рядом и бесцеремонно взяла свободную ладонь озорника, рассматривая. – Как ты это делаешь? – Лоргон, а разве тебе не больно? – из-под другого локтя высовывается лохматая голова мальчишки помладше. – Он же горячий! – А я огню волшебное слово сказал, и он меня не жжет, – голубые глаза хитро прищуриваются. – Врешь, я вижу, у тебя тут пятнышки на ладони! – Нет, не вру, а это грязь от углей. – Что за слово-то? Лорго-он, ну скажи-и! – Не-ет, это секрет! На другой стороне сидит Айвен. Сегодня он молчалив и хмур, да и не удивительно: под правым глазом у него темнеет внушительный фингал. У Лоргона такой же, только на плече. Подрались шкодники, а из-за чего… сами не поняли. Оба теперь чувствовали себя виноватыми. Думали, как помириться, и не знали, да и надо ли. Вроде и решили все потасовкой, а вроде болит. Поэтому Айвен не прячет глаз, когда Лоргон замечает его легкую ухмылку. Наоборот, качает головой и возвращается к разрезанию каштанов. Он-то знает, что завтра ладонь у товарища будет вся в красную крапинку. Но это не останавливает Лоргона от фокуса, который он проделывает почти всегда, когда видит костер. Очень уж ему нравятся летящие искры. ———————— На поляне – целая орда детей. Сотня. Все волнуются, копошатся, переминаются с ноги на ногу. Уже поздний вечер. Краски заката погасли, осталась лишь прощальная голубизна. Дети жмутся друг к другу, переглядываются. Они знают, что сегодня произойдет. Объявление о том, что к их обучению присоединятся Старшие. Это слово произносится с таким уважением и восхищением! Они и раньше видели Старших, кто-то даже говорил с ними. Старшие появлялись на территории и на службах, смотрели, наблюдали и уходили. Поэтому все дети знали, как они выглядят, и сразу узнали фигуру с золотым сияющим крестом и со светлыми волосами среди других немногочисленных служителей, призванных на поляну для объявления. В отличие от Айвена, Лоргон был окутан ореолом некой жуткой тайны. Появлялся он редко, почти всегда в жутком рогатом шлеме и плащом с чьей-то мохнатой шкурой, смотрел часто хмуро, и голос у него режущий и холодный. Кто-то уже заранее боялся только от вида, бросая в его сторону робкие взгляды. Хотя сегодня ни шлема, ни шкуры, ни меча, только розовый плащ. А Лоргон стоял у дерева, прислонившись к нему плечом, и наблюдал за оравой. Это ж сколько имен запоминать… К нему подходит один из учителей и тихо говорит о том, что скоро начало. Вся ребятня, затаив дыхание, смотрят на них, впитывая каждый жест и не слыша слов. Ну не сидится им на месте! Впрочем, что взять с детей, у которых нет никаких занятий, кроме как ночную траву ногами топтать. Как только священник отворачивается, Лоргон подносит сложенные лодочкой ладони к губам и дует. Синие огни слетают с них россыпью и накрывают поляну. У детей глаза округляются от удивления. Затаив дыхание, они протягивают руки, пытаясь коснуться искр, но те ускользают. Кому-то все же удается поймать огонек, и он почти не ощущается в пальцах – лишь легкое тепло. Вся поляна заливается приятным голубым светом, детским смехом и шуршанием сотен ног по траве. Даже тот мальчик ксон, окрещеный Рунборой в день приезда, впервые улыбнулся, поднеся ладони с искрами к самым синим глазам. Лоргону показалось, что мелкому по огоньку в каждый попало, и удивился, почему не орет до сих пор. Сколько ни бился, у него не получалось сделать искры алыми или рыжими, как от костра. Просто физически не выходило придать им нужный цвет, как у Айвена или у настоящего огня. Но детям было все равно, какого цвета звезды в ладонях. ———————— В кромешной ночи, лишенной света луны и звезд, синие осколки контрастно выделялись холодным желтоватым светом над свежими развалинами. В облаках пыли три фигуры разгребают обломки – судорожно и одновременно осторожно. Жельф поднимает и ставит плиту ребром, удерживая ее рукой. Мгновение смотрит на осыпающиеся вниз камни, и тут же рядом оказывается Лоргон и сует руку под мелкую крошку, сдирая кожу до крови по локоть. Раздается хруст, словно сломали что-то тонкое и прочное. Земля уходит из-под ног, и Оннун, давно бросив топоры, хватает старшего за свободную руку, чтобы не утянуло вниз. Шуршит камень, Лоргон тянет наверх, и вот следом за изодранной кистью появляется точно так же окровавленная, только смуглая. Братья облегченно выдыхают, пока Рунбору вытаскивают из-под завала. Огней становится больше, ярче. Видно неестественно вывернутые плечо и запястье. Он кашляет, задыхаясь в пыли, мокрый, потный, но… – Живой, – Жельф подхватывает обоих и как невесомых поднимает наверх из уже разобранной ямы, а затем вылезает сам. Рунбора, словно болванчик, кивает, прижимая к себе руку. Затуманенным взглядом смотрит вокруг и цепляется за ближайшую синюю искру. Будто ее холодный свет способен через глаза влиться в вены и вытеснить плавящий тело жар боли. – Я расплавил камень, укрепил обратно… получился каменный мешок… Оннун, перехватив брата на краю ямы, помогает ему отойти от развалин. Молчит, но смотрит так, будто готов подхватить на руки и бежать аж отсюда и до Брани, где бы он ни был. Но лишь помогает ему сесть у ближайшего дерева. – …и почти остался цел, – наверное, это максимальная похвала, на которую сейчас способен Лоргон. Он оказывается рядом и подносит свет к руке Рунборы. Разрывает рукав и смотрит, как в лучах переливается свежая кровь под толстым слоем почерневшей от нее же пыли и мелкой каменной крошки. Кость сломана. Он прощупывает, проверяет, на месте ли она. С их регенерацией перелом сейчас может неправильно срастись, а грязь попасть под кожу. Нужно искать ближайшую воду. Реку, родник – что угодно. Рунбора морщится от давления пальцев, не смотрит на рану, только на маленький синий шарик. Глаза красные и раздраженные, слезятся. По виску – черные мокрые разводы, тоже кровь, смешанная с пылью. – Оннун, помнишь, когда мы впервые увидели эти огни? – что угодно, лишь бы отвлечься. Брат вздрагивает, поднимает синие, встревоженные глаза. Лоргон не слышит вопроса, ища на карте ближайший родник. Но тут рядом оказывается Жельф, и Рунбора с трудом переводит взгляд на него, единственного не синеглазого. – Да, брат, помню, – басистый добродушный голос отвлекает от боли. – А... помнишь, как мы учились их создавать? Сразу же, как узнали, что способны на такое чудо, как наваждение? Рунбора помнит, но не кивает, собирая силы, чтобы дойти самому, куда нужно. Хотя кто его пустит? Наверняка Жельф без спросу на плечо закинет или еще чего – на руках понесет. – У меня никогда не получались синие… – Нашел. Жельф, бери его. Оннун, забери мечи. Лоргон складывает карту. Потапыч с ворчанием хватает в пасть молот хозяина. Великан поднимает шипящего от боли и бессильного возмущения на руки и идет следом за старшим. Рунбора безвольно лежит на крепком плече и смотрит, как за их бегом стайкой устремляется облако огней, освещая дорогу. Сколько бы Лоргон ни использовал их – и тут, и там, – так же легко, как ложку, вилку или меч, как бы ни разрывало от боли тело, синие звезды не теряли своей сказочности. ———————— Костер трещит в ночи. Искры танцуют над ним свой короткий танец, бесследно угасая. Блики пляшут на стеклянной банке, в которой мирно спит жук, пока пальчики Эвилии изучают гладкие стенки. Ребенку скучно. Еще только сизый рассвет, а она, полная сил, хочет бегать, скакать и играть. Но не с кем. Ящерицы еще не выползли погреться на солнышке, мыши недавно притихли. Только где-то далеко чирикает утренняя птица, да храпит Эннон. Лоргон подкидывает дрова, чтобы малышка не замерзла, и смотрит на рыжеватый грязный комок шерсти и одежды, уже отмытый от крови, чудом не растерявший ту детскую светлую чистоту, которую Высший заложил в каждое создание. У Эннона есть десять законных минут на сон, после которых его разбудят метко брошенным поленом или попросят Эвилию оттянуть ему уши. А пока… Очень старый фокус. Лоргон складывает ладони, будто поймал какое-то мелкое насекомое, подносит их ко рту, словно собирается задудеть в стиле охотников или пастухов, решив разбудить оруженосца раньше. Эвилия наблюдает за ним с огромным вниманием. Она не знает, бояться ли ей, но на всякий случай готовится испугаться. Но когда Лоргон тихо дует, разгибая пальцы одной руки, из импровизированного «рога» вылетает стая синих огней. Эвилия замирает в восхищении. Тянет руку, но тут же одергивает. Сжимает кулачки, кусает губы, смотрит завороженно. Ей так хочется коснуться огней, что она начинает раскачиваться на месте, хвост гуляет по траве, а уши аж подрагивают, пытаясь услышать то, чего нет. Смотрит на Лоргона. Тот все понимает и молча щелкает пальцами по ближайшей искре, показывая, что касаться можно. Эвилия тут же срывается с места, только хвост мелькнул. Носится, пытается поймать, собрать в ладони и рассмотреть. А огни улетают, ускользают или, наоборот, даются в руки, но только по одному. Эннон просыпается от шороха, поднимается, сонный и помятый. – Доброе утро, господин, – трет лицо руками, опускает их на колени и тупо смотрит на Эвилию. – Доброе. Решил не заставлять меня служить тебе петухом и встал сам? – Обременять вас дополнительными обязанностями не входит в мои. Должен же я был когда-нибудь привыкнуть к постоянному режиму, – оруженосец явно выспался, отвечая полушуткой на шутку. Либо еще не до конца проснулся. Или его очень порадовал вид Эвилии, не снедаемой тоской и не сидящей где-нибудь на тонкой верхушке дерева. Девочка на мгновение замирает, будто впервые увидев, что огней уже целое облако, а не стайка. Казалось, еще секунда, и она осознает, что ни разу не смогла поймать больше одного из сотни, и расстроится. Но тут Лоргон переводит на нее взгляд, и все огни устремляются к девочке, облепляя ее со всех сторон. Эвилия пугается, но искры не обжигают и легко снимаются с рук, если от страха резко ими махнуть, плавно возвращаясь обратно. До мужчин доносится тихий смех. Эннон слушает, затаив дыхание. – Она впервые смеется… – А с чего бы ей еще, Эннон? С долгой дороги? Или с твоей излишней опеки? – Я просто беспокоюсь о ее состоянии! У девочки были ужасные раны. – Были. Сейчас все очень быстро заживает. Не нагнетай над ребенком и займись своей ношей, которую я на тебя возложил. Если бы эльхи умирали от падения с булыжника или от удара веткой по лицу, они бы вымерли гораздо раньше «помощи» нашего ордена. Эннон замолкает. Смотрит на девочку. А Эвилия в упоении носится по поляне, пока за ней вдогонку летит синее облако. Какое-то время молчит. – Вы столько раз использовали эту иллюзию при мне. Наверное, это самая простая, которую вы можете создать, господин. Лоргон странно смотрит на него, но молчит. Потом переводит взгляд на костер, будто на языках пламени видит невидимые знаки. – Пора выдвигаться. Туши костер. Он встает, и все светлячки гаснут. Запыхавшаяся Эвилия с удивлением осматривает себя, крутится, будто ища хотя бы намек на чудо, с которым только что играла, но не находит ничего и молча следует за ним, пока Эннон ворошит угли и засыпает их заранее принесенным с реки песком. Теперь ей повсюду – и между деревьев, и в траве, и под веками, если зажмурится, – мерещатся волшебные синие звезды. ———————— Лоргон сидит в кромешной темноте на кровати. Шторы закрыты так плотно, что если бы не вырезанный месяц назад золотой крест, он бы и кончика собственного носа не увидел. Впрочем, это ему и не нужно. Напряженные ладони будто держат невидимую сферу. Пальцы чуть подрагивают. Он их уже не чувствует – онемели. Но не двигается. Губы плотно сжаты, сосредоточенно буравит чернильную темноту глазами. Вот в центре невидимого шара мелькают всполохи. Он чуть подается вперед, будто выдавливает цвет из ничего, преломляя его без солнечных лучей. Вот среди многоцветья мелькает синий, его все больше и больше. Лоргон щурится так, что глаза начинают болеть, бездумно качает головой, но не опускает пальцы, пока тонкие лепестки лучей не формируют ровный, сплошной синий шарик. Руки плетьми опадают по бокам на одеяло. По виску течет капля пота. Он дышит тяжело, раздувая ноздри, будто только что пробежал вслед за лошадью от ворот до ворот. Пальцы слабо дрожат. Эта крошечная проделка выжала из него все соки. И даже не удостоила себя окрашиванием в нужный цвет, который он так хотел – ярко-красный, раскаленный, как искры от костра. Чтобы о них, маленьких, покрытых толстым слоем пыли, осталось хотя бы какое-то воспоминание, что-то, посвященное им. Если бы Лоргон тогда умел создавать искры из ничего, не пришлось бы жечь ладони, чтобы увидеть десяток теплых улыбок. Но такие искры не способны согреть. Синюшные, как лицо покойника, ни холодные, ни теплые. И любой в их свете выглядит как мертвец. Какая уж тут радость. Даже дети испугаются. Еще «бу» крикнуть – и точно убегут. Он протягивает руку. Искра притягивается к ладони, зависая над ней, перекатываясь между пальцами по малейшему мановению. Всю душу вытянула, чертовка, и даже не походит на чудо. Так, на источник освещения в случае чего сойдет. Шарик гаснет, и вот снова в темноте лишь яркий желтый свежий крест. ———————— Синие огни стали визитной карточкой Лоргона. Он создает их везде – легко, непринужденно и бездумно. У всего ордена появление искр навевает приятные воспоминания и ассоциации. У младших – потому что когда-то давно этот теперь уже легкий фокус вызвал целую бурю эмоций и восторга до визга. У Айвена – воспоминания о чем-то настолько старом, что не помнят даже деревья, только скалы, небо, да и он с Лоргоном. А вот сам Лоргон не видит в них ничего, кроме подтверждения собственной слабости и источника света. Он так и не смог поменять цвет. Ни через век, ни через два, сколько ни бился. Только свет, что поначалу выглядело довольно странно: холодный голубой шарик излучает вокруг теплый желтый ореол. Столько сил потратил на светящуюся чушь, семь потов сошло – и безрезультатно. А вот Айвен может создавать какие угодно искры, даже такие желанные рыжие и раскаленные, но при всем желании так и не смог создать ничего похожего на синие за все эти годы. Поэтому пока выросшие дети, и не только они, зачарованно ловят в ладони или провожают взглядами синие искры, он безжалостно щелкает пальцами и отмахивается. Вот такой парадокс: когда для тебя вещь абсолютно безразлична, для других – сказочные, чудесные, синие звезды.