Химера

«Покой — это иллюзия. Настоящий волшебник живёт в страхе, жажде и боли. Всё остальное — от бездарей и магглов».

— Рабастан Лестрейндж. Из воспоминаний, зафиксированных во время допроса.

Мир медленно загнивал. Не быстро — со скрипом, с глухим хрустом старого дерева, подточенного изнутри жуками войны. Лондон уже не жил, а выл: в трещинах кирпичных стен, в закопчённых окнах, в тревожных взглядах через плечо. Магглы исчезали целыми улицами, а волшебники — поодиночке, но системно. Министерство официально работало, а по факту — сгинуло в животе чудовища, имя которого теперь шептали только во тьме. Волан-де-Морт был не просто жив — он стал законами физики. Тишина в переулках была его, ветер с востока — его, и даже пересохшее горло, когда кто-то пытался соврать — это тоже было Он. Дом на площади Гриммо не дышал. Он затаился. Не как дом — как живая, старая ведьма, чьи глаза в окнах следят за каждым, кто входит. Снаружи — магическая пустота, замаскированная так, что даже воздух забывал туда заходить. Внутри — всё иначе. Воздух там напоминал что-то между болотом и кладбищем. Он не столько был, сколько давил. Он владел. Гермиона уже почти перестала замечать, как много в ней изменилось. Почти. Потому что каждое утро было как подводное пробуждение: глаза открываются — и ты уже не ты, уже не девочка, не студентка, не подруга. Только лицо. Только тело. Кассандра Грейв. Хищница. Красивое лицо в обтягивающей мантии, с глазами, в которых нет тепла. Привычка. Маска. Единственный способ выжить. Беллатрикс была непредсказуемой. Но не просто «волной». Её смены настроения были как вспышки магии, взрывы в чёрном небе: ослепляют, разрывают, а потом остаётся тишина, в которой неясно — тебя пощадили или забыли добить. Она могла смеяться и в следующую секунду швырнуть в тебя Круцио, потому что ты, например, не повернулась достаточно быстро, или слишком уверенно посмотрела ей в глаза. Иногда это было из-за дождя. Иногда — просто из-за того, что ей захотелось. За последнюю неделю Гермиона начала видеть, что вызывает эти вспышки. Не всё. Но что-то. Беллатрикс реагировала на слабость, как акула на кровь. Но в то же время — замирала, когда Кассандра проявляла остроту. Угроза? Равный? Инстинкт? Никто не знал. Даже она сама. Всё происходило на уровне ощущений. И в этом было страшное, липкое притяжение. Сейчас была середина дня. Свет, пробивающийся сквозь заклинания в окнах, был тусклым, болотным. Гермиона сидела на ступенях между вторым и третьим этажом, подперев подбородок ладонью. На ней было простое чёрное платье без рукавов — не церемониальное, но и не домашнее. Она слышала шаги внизу. Медленные, тяжёлые, как удары сердца. Беллатрикс поднималась по лестнице так, будто каждая ступень принадлежала ей. Не дому — ей лично. И если бы она захотела, могла бы убрать любую под ногами, просто решив, что она ей мешает. На ней был новый корсет — жёсткий, с серебряной шнуровкой. Волосы спутаны, как клубы дыма после взрыва. Лицо — напряжённое. В глазах — жара. — Почему ты здесь сидишь? — Голос звучал не криком, не вопросом. Просто звук. Но за ним уже чувствовалось: её злило что-то. Может, день. Может, ступени. Может — лицо Гермионы. — Потому что ты сказала не мешаться. — Она не встала. Голос — ровный, спокойный. Только глаза — чуть прищурены. Оценивающе. Осторожно. — Я не мешаюсь. Беллатрикс остановилась прямо перед ней. Присмотрелась. Склонила голову. Молча. Так, как делают хищники перед броском — решают, с какой стороны удобнее откусить. — Слишком спокойно говоришь. — Она ткнула пальцем в лоб Гермионы. Не сильно. Но с таким выражением, будто могла бы проломить. — Как будто забыла, кто я. Или решила, что можешь быть умнее. — Я просто говорю. Как ты учила. — О, не начинай с этим «ты меня учила», — фыркнула та, отшатываясь. — Мне плевать, чему ты научилась. Если я тебе врежу — это не потому, что ты что-то не поняла, а потому что я захотела. Поняла? — Конечно. — Она встала. Медленно. Но не отводя взгляд. Выше на полголовы. Тонкая. Прямая. Чужая. Беллатрикс провела взглядом по её лицу, по шее, по ключицам. Задержалась. Зрачки сузились. Губы — криво дрогнули. — Ты выглядишь, как картинка. Это раздражает. — Хочешь, я испачкаю лицо? — бросила Гермиона. Не дерзко. Без усмешки. Просто — прямой ответ. Беллатрикс застыла. Потом усмехнулась. Повернулась спиной. Сделала шаг — и резко махнула палочкой. Гермиона упала на ступени, как мешок. Без предупреждения. Без звука. Круцио не было долгим — секунды три. Но этого хватило, чтобы она ударилась локтем, спина скрипнула, рот наполнился металлическим привкусом. — Не делай так больше. — Голос Беллатрикс был даже тише, чем раньше. Опасно тише. — Не шути со мной. У меня плохое чувство юмора. Особенно сегодня. — Поняла. — Гермиона поднялась на ноги, выпрямилась. Даже не отряхнулась. Только поправила волосы. И посмотрела в глаза. — Ну хоть выражение лица стало живое, — пробормотала та, будто про себя. — Ты меня утомляешь, когда слишком спокойна. Это делает тебя ненастоящей. — Мне казалось, ты именно это и хочешь. — Она говорила тихо. Тонко. Как ядовитая игла в мягкой ткани. — Чтобы я была, как тень. Без лица. — Я хочу, чтобы ты была… моей. — Беллатрикс обернулась резко. — А не в образе. Чтобы я могла смотреть и понимать, что, если я ткну в тебя ножом, ты не распадёшься, как стекло. А ответишь. Но не словами. Телом. Действием. Криком. Гермиона не моргнула. — Тогда скажи, что ты хочешь. Прямо. Без загадок. Беллатрикс фыркнула. Повернулась. Поднялась выше. — Я не говорю прямо. Я ж не из Гриффиндора. — Ага, — усмехнулась Гермиона. — Потому и орёшь, как лев на охоте. В этот раз Круцио не последовало. Только шаг. Она уже почти скрылась за поворотом, но голос прилетел, как удар хвоста. — В гостиную. Через пять минут. Не опаздывай. У нас гость. И если ты меня опозоришь, Кассандра, я срежу тебе лицо. И оставлю себе. В рамке.

***

Гостиная встретила её запахом пепла и чем-то сладким. Беллатрикс стояла у окна. На полу — заклинательная мантия. В кресле — Рабастан. Пьяный или прикидывающийся. В руке — бокал, что-то алое, густое. — Вот и она. — Голос Рабастана ленивый, скользкий. — Красавица-волчица. Всё в тебе правильно, кроме глаз. Слишком живые. Это мешает поверить. — Говори по делу, — отрезала Беллатрикс. — Или иди вон. — По делу? — Он встал. Покачнулся. Глянул на Гермиону. — Скажи, ты правда порезала того пленного тогда… ну, с душой? Или так, для показухи? — Я не занимаюсь показухой. — Она сказала это медленно. Ровно. И Рабастан, несмотря на хмель, чуть отшатнулся. Слишком прямой взгляд. Слишком остро. — Ого. — Он засмеялся. — Вот это мне нравится. Белла, ты её реально дрессируешь, да? — Я её ломаю. — Беллатрикс повернулась, глядя в огонь. — И она при этом становится красивее. Вот что меня бесит. Ломаю — а она всё не крошится. Только глаз начинает блестеть сильнее. Словно в ней тьма живёт, но ждёт команды. — Тогда дай ей команду. — Рабастан снова сел. — Пусть покажет, чего стоит. Прямо сейчас. — Покажи, — сказала Беллатрикс. — Что? — Что-нибудь. — Она развернулась. — Хочешь быть Пожирателем — стань им. Не по списку. Не по форме. По сути. Хочешь, убей кого-нибудь. Хочешь, станцуй на костях. Хочешь — сними с меня платье и надень его. Только не стой. Сделай что-то. Чтобы я увидела, что ты не просто играешь в плохую девочку. Гермиона подошла к Рабастану. Взяла бокал из его руки. Выпила. До дна. Вернула. Смотрела прямо. Он опешил. — Это был яд? — Нет. — Она облизала губы. — Но я бы всё равно выпила. Если ты считаешь, что боюсь умереть — ты ещё не понял, зачем я здесь. — Зачем ты здесь? — спросила Беллатрикс. Голос — не вопрос. Испытание. Гермиона не ответила. Только повернулась. Отошла. Кинула взгляд на стол. На пепел. На старую карту. — Потому что я люблю хаос. — Она шепнула. — Он честнее порядка. Молчание. Потом — шаг. Каблуки по дереву. Резкий захват за плечо. Беллатрикс была рядом. — Если ты врёшь, я разберу тебя по частям. Если ты говоришь правду — я тебя оставлю. Посмотрю, как ты сгниёшь вместе с нами. — Посмотри. В этот раз удар не последовал. Только взгляд. Долгий. Странный. Почти… любопытный. Гермиона знала: она выиграла ещё один день. Ещё один взгляд. Ещё один повод для Беллатрикс думать о ней, вспоминать, беситься, желать бросить в огонь — и не бросать. Это было всё, что ей сейчас нужно. Остальное — потом. Остальное — через боль. Через магию. Через дым. Они стояли. Глядя друг на друга. Как два конца одной палочки. И никто не знал, кто первый сломается. Рабастан закашлялся. Громко, нарочито, как будто хотел напомнить о себе, хотя никто, по сути, и не забывал. Он всё это время сидел в кресле, раскинувшись, как гнилой вельможа, наблюдая за напряжением между двумя женщинами с выражением похоти, которую не скрывал. Слизкий взгляд его снова скользнул по Гермионе, задержался на её ключице, потом медленно спустился ниже. Не та похоть, что вспыхивает от страсти, — тупая, тянущая, как боль в колене после старого проклятия. Он хотел её так, как хотят красивую дорогую вещь, чтобы владеть, запачкать, изуродовать под себя. — Милая, — протянул он, будто задышал вином, а не воздухом. — Если ты и правда так любишь хаос… у меня есть предложение. — Он подался вперёд, локти на коленях, бокал покачивался в пальцах. — Лорд доверяет моей семье кое-что важное. То, что требует… жестких решений. Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Завтра. К утру. Будет… работа. Вкусная. Кровавая. Беллатрикс обернулась медленно. Не сказала ни слова. Просто уставилась на него, как на таракана, которого пока не растоптали лишь из-за интереса — куда он ещё полезет. Гермиона не торопилась отвечать. Она чувствовала, как натянулась невидимая нить между ними. Ответить Рабастану слишком охотно — вызвать ревность. Отказать резко — вызвать подозрение. Слишком много иголок в воздухе. Надо было ткнуть аккуратно. Но точно. — Если Лорд посчитал тебя достойным поручения, — произнесла она, подойдя ближе к креслу, в котором сидел Рабастан, — значит, и мне можно доверить то, что требует не только крови, но и ума. Он усмехнулся, но в глазах мелькнула короткая искра — всё-таки не ожидал, что Кассандра пойдёт не через лесть, а через равенство. Он протянул руку к её запястью. Пальцы — длинные, мерзкие, покрытые старыми шрамами от проклятий. — Ума в тебе, может, и много, — пробормотал он, притягивая её ближе, — но мне больше интересно, как ты кричишь. В бою. В спальне. Без разницы. Пальцы сомкнулись. Кожа обожглась. Но Гермиона не дёрнулась. Смотрела прямо в его глаза. Холодно. Не как жертва. Как сталь, на которую пытаются положить руку. — Ты не услышишь. — Тихо. Ровно. С такой уверенностью, что он замер. — Я не кричу. Я работаю. И, прежде чем он успел пошло хохотнуть, Беллатрикс уже оказалась рядом. Движение — как удар хлыста. Она перехватила руку Рабастана, сжав запястье до хруста. — Отпусти, — сказала она. Тихо. Но так, что даже огонь в камине будто пригнулся. — Белла, — протянул он, чуть смеясь, но голос уже не звучал уверенно. — Ты что, ревнуешь? Малышка хочет поиграть — я просто… — Я сказала, отпусти. — Беллатрикс склонила голову, волосы упали на лицо, но глаза горели. — Или я отрежу тебе эту мерзкую клешню и засуну в глотку. Вместе с бокалом. Он отпустил. Медленно. Выставил руки, показывая «мол, мир», но встал. Быстро. Спина чуть согнута, как у собаки, которой пригрозили кнутом. — Не злись. Просто проверял. — Он отступил к двери. — Если передумаешь — уходим завтра в семь. Портключ у старого тоннеля. Не заблудись, красотка. Он вышел, и тишина после него была почти священной. Только запах вина, кожи и грязной похоти остался висеть в воздухе, как плёнка. Беллатрикс не сразу повернулась. Стояла. Дышала медленно. Потом резко ударила кулаком по стене — камень треснул, посыпалась штукатурка. Она выругалась, тихо, почти шипением. Гермиона молчала. Но смотрела. Прямо. Не отворачивалась. — Он тебя не получит, — сказала Беллатрикс, не оборачиваясь. — Ни при жизни. Ни после. Ты поняла? — Я не принадлежу ему, — ответила Гермиона. — Это ясно. — Ты и мне не принадлежишь. Пока. — Она обернулась. — Но, если ещё раз позволишь кому-то к тебе прикоснуться без разрешения — я тебя искалечу. Поняла? — Поняла. — Повтори. — Я не дам никому трогать себя без твоего разрешения. Беллатрикс шагнула ближе. Вплотную. Ладонь коснулась подбородка Гермионы. Холодная, костлявая, но крепкая. Подняла голову. Заставила посмотреть в глаза. — Ты красива. Это проблема. Все хотят потрогать. Облизать. Изуродовать. А ты ещё и молчишь слишком часто. Это делает тебя… вкусной. — А ты что хочешь? Беллатрикс усмехнулась. Склонилась ближе. Шепнула почти в губы: — Чтобы ты дрожала, но стояла. Чтобы ты боялась, но не убегала. Чтобы ты знала: я могу тебя сломать. И всё равно осталась. Гермиона не дрогнула. Только дыхание участилось. Они стояли так — близко, будто дуэль на дыхании. Кто первый отвернётся — тот проиграл. Потом Беллатрикс резко отстранилась. Развернулась. Отправилась к камину, метнула туда какой-то клочок бумаги. Огонь вспыхнул, съел его за секунду. — Иди к себе. Завтра — работа. С Рабастаном ты не идёшь. Это приказ. — Почему? — Потому что ты моя. И точка. Гермиона не ответила. Просто кивнула. И вышла. В коридоре было темно. Тихо. Дом словно выдохнул. Она остановилась у своей двери. Закрыла глаза. Сердце билось быстро. Она не была уверена — что именно сейчас началось. Но знала точно: это больше не просто задание. Кассандра Грейв становилась кем-то. Для Беллатрикс. И это было опасно. Но именно в этом заключалась вся суть. Гермиона застыла у двери, лоб — к прохладному дереву, пальцы дрожали не от страха, а от чего-то хуже: от электрического возбуждения, которое не проходило, как судорога после удара магией. Руки постепенно вернулись к покою, дыхание выровнялось, но внутри всё еще щелкало, как капли масла на сковородке: мысль о том, что Беллатрикс… присвоила её. Не словами. Интонацией. Взглядом. Пальцами, что поднимали подбородок — хищно, нежно и жестоко одновременно. Этого прикосновения хватило, чтобы не отпустить до самого вечера. Она не думала, что к такому можно привыкнуть. И всё же — с каждым днём становилось проще. Как будто привычка — тоже магия. Злая, тихая, вползающая под кожу. Она зашла в комнату. Не раздеваясь, упала на кровать, уткнулась в подушку и долго лежала молча. Ничего не анализировала. Просто была. Не Гермиона. Не Кассандра. Просто оболочка, в которую запихнули слишком много. Мысли — как гвозди. Сердце — тугое. Лёгкие — с пеплом внутри. Но именно в этом пепле что-то горело. Не угасало. Не затухало, а превращалось. Смена тонов. Внутренняя перекраска. Как будто то, что раньше кричало «это безумие», теперь тихо шептало «ещё». Не потому что хотела — потому что становилась. Кассандра расцветала. А это пугало больше всего. Она не знала, в какой момент случился перелом. Может, когда Беллатрикс впервые сказала: «Ты моя». Может — когда прикоснулась, не с угрозой, а как к своей. А может — когда Гермиона впервые не почувствовала отвращения. И даже не облегчения от выживания. А… голод. Противный, липкий, несвоевременный. Страх — уже не от Беллатрикс. Страх — от себя. От того, как быстро и охотно она учится жить в этом кошмаре. От того, что сама начинает ждать. Сцен. Приказов. Внимания. Как зверёныш, нашедший себе хозяйку с кнутом. Спала плохо. Видений не было. Но проснулась с ощущением, что ночь прошла в борьбе. Как будто кто-то таскал её сознание туда-сюда. От Грейнджер — к Грейв. От белого — к чёрному. От страха — к власти. И обратно. Наутро Беллатрикс её не позвала. Не дала приказ. Не показалась. Словно растворилась. Исчезла в доме, что сам по себе умел скрывать хозяев в трещинах, в тенях, в междумирьях. Это злило. Смущало. Будто её выкинули за пределы плана, вытерли с доски. Гермиона ходила по дому, молча, в тишине, как в склепе. Кухня — пуста. Библиотека — только пыль и книги с заклятиями. Один из коридоров оказался заперт, магически — на ощупь, как будто воздух сам отталкивал. Там она почувствовала вибрацию — ту самую, как накануне. Беллатрикс была там. С кем-то. Или с чем-то. И туда входа не было. Часа в четыре дня — хлопок. Аппарирование. Рудольфус. И с ним — пленники. Двое. Магглорождённые. Молодые. Парень и девушка. Им закрыли рты заклинаниями. Оба бледные, грязные, в крови. Пахло страхом. И чем-то ещё. Запахом поломанных. Те, кто прошёл допрос. Но ещё не закончили. — Кассандра, — сказал он, без лишнего — просто, как будто она уже в списке доверенных. — В подвал. Сейчас. Белла велела. Она пошла. Подвал дома на площади Гриммо был старый, глухой, как гроб. Там всегда пахло сыростью, землёй и зельями. И теперь — ещё и смертью. Её встречала тишина. Но не пустая. Заряженная. Как перед тем, как что-то разорвёт уши. — Пришла, наконец, — сказала Беллатрикс, сидевшая в углу. На низкой скамье. Палочка — в руке, платье — с пятнами, волосы растрёпаны. Но в глазах — фокус. Холодный. Ужасный. — Ты звала. — Неужели. — Она щёлкнула пальцами. — Сюда. Пленников уже поставили. У стены. Связанные, закованные магией. И в глазах — отчаяние. Самое чистое. Без примесей. Гермиона стояла между ними и Беллатрикс. Ровно. — Он — грязнокровка. — Беллатрикс ткнула пальцем в парня. — Она — дочь аврора. Была. Его казнили. Тело… не важно. — Белла встала. Медленно. — А эти — остались. Их держали в Азкабане. Но Он приказал — перед смертью, пусть пройдут через нас. Пауза. Потом: — Через тебя, Кассандра. Она замерла. На секунду. Сердце — вздрогнуло. Но лицо осталось прежним. — Что именно? — То, что делаю я. — Беллатрикс подошла ближе. Шаги — мягкие, но как удары. — Не просто боль. Не просто пытка. Показ. Театр. Шоу. Они должны не просто умереть. Они должны знать, почему. Понять, кто. И умолять. Не о пощаде. А об участии. Чтобы быть твоими. Хоть секунду. И всё равно умереть. — Кто первый? — Девочка. И она шагнула вперёд. Без слов. Без взглядов. Взяла палочку Гермионы. Сама направила. — Тренируйся. Весело. — Её голос был влажный. Как будто дышала влагой. — Не бойся. Она не человек. Она ошибка. Запачкай её. Сделай грязнее, чем была. И тогда убей. Иначе — я убью тебя. Гермиона смотрела в глаза девочке. Та была совсем юной. На ней были следы цепей. Кожа — покрыта пятнами. Но взгляд… пытался быть гордым. Всё ещё. Она ударила. Поначалу — мягко. Круцио. Но девочка не закричала. Только задрожала. Зажмурилась. Тогда Беллатрикс шепнула на ухо: — Не так. — И ткнула в плечо. — Вот так. Не убей. Но сломай. По суставам. Внутренне. Не кости. Нервы. Следующий удар был точным. Волна магии прошла сквозь мышцы. Девочка заорала. Хрипло. Неритмично. Падая. Сползая на колени, но сдерживаемая заклятьем. — Вот. — Беллатрикс захлопала. — Вот оно. Гермиона стояла, не убирая палочку. Смотрела, как та бьётся. Как шипит сквозь кровь. Плевала. Проклинала. До последнего. А потом — упала. В отключке. Пена на губах. Беллатрикс была довольна. Как кошка, нашедшая любимую мышь. — Это было почти хорошо, — сказала она. — Почти. Чуть больше жестокости — и ты была бы мной. — Но я не ты. — Нет. Пока. — Она наклонилась к парню. — А ты… видишь? Ты следующий. Она тебя тронет — и ты вспомнишь всё, что сделал против нас. Парень попытался вырваться. Без шансов. Его уронили. Гермиона подошла. Медленно. Палочка — как игла. Магия — не светлая. Старые заклятия. Из запрещённых. То, чему её не учили в школе. Но чему она научилась — здесь. Он кричал сразу. Без подготовки. Беллатрикс смеялась. Сидела на корточках у стены. Лизала палец. Смотрела, как Гермиона ломает. — Ты красива, когда мучаешь, — прошептала Белла. — Почти как я. Только… у тебя шея тоньше. Парень умер не сразу. Долго. Грубо. С хрипами. С судорогами. Она не останавливала себя. И это пугало. Когда всё закончилось — тишина была плотной. Только запах крови и палёной плоти висел, как занавес. Беллатрикс подошла. Взяла Гермиону за руку. Подняла. Палец скользнул по запястью. — Это был… подарок. Теперь ты — почти одна из нас. Не девочка. Не игрушка. Не ученица. — Она наклонилась к уху. — Ты теперь… часть. Моей. Работы. — И что дальше? — Завтра. Мы едем в Малфой-Мэнор. Он хочет тебя видеть. — Меня? — Да. Он слышал. Про тебя. И… про нас. — Про нас? Беллатрикс ничего не сказала. Только коснулась её шеи губами. Почти поцелуй. Почти. Потом ушла. Оставив Гермиону в подвале. В крови. В тишине. В себе. А Кассандра внутри неё… смеялась. И не отпускала. Она двинулась наверх, будто ноги перестали быть её — тяжёлые, ватные, по ступеням, покрытым старым ковром, пропитанным магией, которая за годы впитала всё: кровь, страх, проклятия, крики. Деревянные доски поскрипывали под каждым шагом, и каждый звук отдавался в ушах, как предсмертный стон. Руки были залиты кровью — не по локоть, но этого хватало. Вены под кожей словно светились, и казалось, что сама её кровь меняет структуру. То, что раньше вызывало тошноту, теперь вызывало… пустоту. Она даже не могла сказать, ей легче стало или тяжелее. Просто — тише. Как будто что-то в ней замерло и начало выдыхаться, освобождая место для чего-то нового. Холодного. Чужого. Кассандра расцветала внутри неё с хрустом, как змеиная кожа, лопающаяся в местах, где раньше была Гермиона. В лёгкой прострации она дошла до своего этажа, и уже хотела войти в комнату, как услышала голоса. Оба — знакомые. Один — резкий, женский, наполненный ядом и огнём, сорванный на крике. Второй — глухой, маслянистый, с присущей ему самодовольной нотой. Беллатрикс и Рудольфус. За дверью, чуть приоткрытой, в одной из дальних комнат. Их магия билась о стены, как ток по проводам, и даже воздух здесь чувствовался натянутым, тяжёлым, как натянутая жила перед разрезом. Гермиона замерла. Не специально — просто ноги сами вросли в пол. — Ты с ума сошёл, или тебя покусал Фенрир? — прорычала Беллатрикс, её голос поднимался до визга. — Ты решил, что можешь брать моих людей себе на забаву?! — Она не твоя вещь, Белла, — протянул Рудольфус, небрежно, как будто говорил о новой метле. — Она — Кассандра. И она уже в Круге. Мы все видим, как она работает. Видим, как она подчиняется. И, смею заметить, как она на меня смотрит. Неужели ты думаешь, что она святая? — Ты свинья. — Голос Беллатрикс дрогнул не от страха, от ярости. — Я вижу, как ты на неё смотришь. Видишь красивое лицо и думаешь, что можешь надеть на него поводок? Это не игрушка, Руди. Это — мой проект. Моя кровь. Моя тень. Если ты дотронешься до неё без Его приказа — я вырву тебе язык и скормлю его твоей же змее! — А если она сама не против? — Голос Рудольфуса стал вкрадчивым, как слизь. — Мы же взрослые. Она выглядит… аппетитно. Ты разве так не считаешь? Раздался глухой удар. Что-то тяжёлое влетело в стену — может, бутылка, может, заклинание, может, сама Беллатрикс. Он резко закашлялся. Потом снова её голос — на грани безумия: — Попробуй, и я тебя кастрирую. Прямо в этом доме. Прямо в его стенах, и оставлю, чтоб вонь напоминала, чьё тут всё. — Лорд разрешил нам выбирать себе союзников. И ты не имеешь права… — Он не разрешал тебе трогать её. — А ты что, влюбилась в свою ученицу? — усмешка. Противная, сытая. — Какой поворот. Тишина. Жестокая. Холодная. Глухая. Сердце Гермионы сжалось. Не от страха — от чего-то другого. Она знала, что Беллатрикс сейчас не просто разозлилась. Это было личное. — Ты не знаешь, что такое влюбиться, — прошипела Белла. Тихо. Опасно. — И не узнаешь. У тебя в сердце — только слизь. Я тебя выдерживаю, потому что ты брат. По крови. Но ты даже не муж. Никогда не был. И не будешь. Потому что мне нужны монстры, а не слизняки. И вот она… она — монстр. Ты ещё не понял? Рудольфус засмеялся. Коротко, надменно. — Монстр, говоришь. Тогда поделись. Скажи ей: Кассандра, иди сюда. Выбери. Хочет ли она быть твоей… или моей? Гермиона отшатнулась. Шаг назад. Сердце стукнуло — глухо, тревожно. Она не должна была это слышать. Но услышала. И теперь — не могла развидеть. Не могла разрыть эту яму, в которую начала падать. Не могла игнорировать, как звучало её имя в их устах. Как будто уже не маска, а она сама. Кассандра. Не Гермиона. Решение было быстрым. Как рефлекс. Она толкнула дверь, войдя в комнату с прямой спиной, с холодным лицом, в котором не было ни капли испуга. Только что-то отточенное, блестящее. Как нож, только что вымытый после крови. — Звали? Они оба повернулись. Беллатрикс — молча. С прищуром. С лицом, в котором смешалось всё: злость, удовлетворение, злорадство. А Рудольфус — с этой своей мерзкой полуулыбкой, будто вот-вот скажет что-то пошлое. — Вот она, — выдохнул он. — Мы как раз тебя вспоминали. — Я слышала, — сухо ответила Гермиона. — И решила, что неплохо бы самой сказать, кому я принадлежу. — Ну так скажи, — кивнул он, делая шаг ближе. — Только без пафоса. Гермиона скользнула взглядом по Беллатрикс. Та не двинулась. Но было ощущение, что вся её магия свернулась в клубок в груди, готовая рвануть. Она знала, что любой её шаг сейчас — это вызов. Для обоих. И выбрать нужно было так, чтобы выжить. И — победить. — Я принадлежу Лорду, — сказала она. — Это единственное, что имеет значение. И если он решит, что я должна быть с кем-то рядом — он скажет. А пока… — она подошла к Рудольфусу вплотную, почти прикасаясь, и прошептала: — …ты не в его списке. Он ухмыльнулся. Но в глазах вспыхнул гнев. Она оттолкнулась от него плечом, повернулась к Беллатрикс. — Можно? — Иди. — Голос был глухой. Почти звериный. — Завтра рано выезжаем. Ты будешь выглядеть… безупречно. Не ради него. Ради меня. — Да, мадам Лестрейндж, — кивнула Гермиона, и впервые это не прозвучало как ложь. Ни в голосе, ни внутри. Она ушла, не оборачиваясь. Спина горела — от взгляда Беллатрикс. И что-то внутри снова дрожало. Но это дрожь была не от страха. Это была тяга. Безумная. Чужая. И всё же — своя. В комнате она сбросила мантию, зажгла свечу и медленно подошла к зеркалу. Тень от её лица колыхалась на стене, как призрак. Черты остались прежними: хищно красивые, опасные, холодные. Но в глазах что-то менялось. Кассандра уже не притворялась. Гермиона просто… отступала. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда Беллатрикс смотрела на неё — так. А завтра — Малфой-Мэнор. Лорд. И новая игра. Где её душа будет не козырем. А ставкой. Рудольфус, не дождавшись ни взгляда, ни слова от Беллатрикс, лениво поправил мантию, провёл пальцами по подбородку и усмехнулся. Улыбка была медленной, мерзкой, как слизь, стекающая по стенам сырых подземелий. Его голос прозвучал на выдохе, тихо, но с вызовом, на который рассчитывал: — Не переживай, моя любимая жена. Я всё решу. Поговорю с Лордом… и заберу её себе. На время. Пусть поучится у другого. Шире посмотрит на мир. Он успел сделать два шага к выходу, когда воздух сгустился до ломоты в зубах. Беллатрикс больше не стояла. Она взорвалась, как заклятие, будто кости её не были костями, а только оболочкой для ярости. Круцио ударило без предупреждения, без слов — прямо в позвоночник. Рудольфус взвыл, рухнул на колени, выгнувшись в спазме, руки сжались в когти. Магия Беллатрикс была не просто болью. Она была чистой, перегретой ненавистью, выпущенной наружу. — Ты — грязная свинья, — прошипела она, подойдя медленно, как кошка к добыче. Её пальцы тряслись, но палочка держалась крепко. Её несло, как шторм, с лица стекла вся маска, осталась только ярость. — Думаешь, ты можешь распоряжаться тем, что моё? Думаешь, твой жирный язык может решать? Рудольфус не смог ответить. Он уже не кричал — лишь хрипел, судорожно пытаясь отползти. Белла чуть наклонила голову, как будто смотрела на дохлую крысу в канализации. — Скажешь Лорду? Попробуй. Только скажи ему — и я попрошу, чтобы он дал тебя мне. На час. Я буду выковыривать из тебя зубы один за другим, и каждый положу тебе в рот, понял? Она выключила заклятие резко, как гасит свечу — с лёгким движением запястья. Рудольфус завалился на бок, судорожно дыша, не смея смотреть в её сторону. Беллатрикс плюнула на пол, прямо перед его лицом. — Исчезни, пока я не передумала. Он ушёл. Не ответив. Не оглянувшись. Беллатрикс стояла посреди комнаты ещё несколько секунд. Молча. Тело её дрожало от остаточной магии, глаза горели. И в этой трещине тишины, в том, как она дышала, в том, как её пальцы всё ещё были сжаты в кулак — в этом было больше безумия, чем в любом её крике. Она не пошла. Она сорвалась. Рванулась, как стрела, выпущенная из натянутого лука. Тени за ней двигались, как щупальца. Ступени под ногами хрустели. Воздух гудел. Она распахнула дверь в комнату Гермионы с такой силой, что петли взвизгнули, а замок треснул, как кость. И без предупреждения, без крика, без намёка — метнула в неё Круцио. И это было не то Круцио, что до этого. Не наказание. Не вспышка раздражения. Это была мука, перелитая в заклинание. Магия впилась в грудь Гермионы, как тысяча раскалённых игл. Её выгнуло, сбило с кровати, швырнуло на пол, спина хрустнула, рот наполнился криком, который не мог вырваться. Она не могла дышать. Лёгкие сжались, как ржавые капканы. Беллатрикс вошла, не прекращая заклятие. Лицо её было не просто злым — оно было одержимым. Она медленно подошла, не глядя ни на стены, ни на кровать, ни на разбросанные книги. Только на Гермиону. Та билась в конвульсиях, пальцы скребли пол, ногти ломались. Но заклятие не прекращалось. Белла опустилась. Села на бёдра Гермионы, прямо, плотно, одной рукой уткнулась ей в грудь, удерживая, второй — держала палочку направленной в лицо. — Ты принадлежишь мне. — Голос сорвался на шипение. — Мне. Не Лорду. Не ему. Никому, кроме меня. Гермиона не могла ответить. Губы были приоткрыты, но дыхание рвалось как пепел из горла. — Слышишь? — прошипела Беллатрикс, нагнувшись так близко, что их носы почти соприкасались. — Только мне. Только я решаю, кто тебя тронет. Кто на тебя посмотрит. Кто тебя коснётся. Её глаза метались, как у безумной кошки. Она прекратила Круцио резко, и в это мгновение Гермиона захрипела, вдохнув воздух, как утопающая. Грудь вздымалась. Пот заливал лицо. Тело дрожало. Но она — смотрела. Прямо в глаза. Не отвела взгляда. — Понятно? — Беллатрикс стиснула ей подбородок. — Скажи. Мне нужно услышать. Гермиона с трудом, сквозь сбившееся дыхание, прохрипела: — Понятно… И даже сама не ожидала, как это прозвучало. Без страха. Без покорности. Просто — ровно. Беллатрикс уставилась на неё. Несколько секунд молчала. Потом медленно соскользнула с неё, поднялась, и, отойдя к двери, обернулась. — Вымойся. Ты вся в грязи и поту. И будь готова к утру. Я проверю, поняла? Гермиона кивнула. Медленно. Тело болело. Душа — молчала. Беллатрикс ушла, и только тогда Гермиона позволила себе выдох. Глухо, в пол. Глаза смотрели в трещины пола, а разум — никуда. Потому что теперь она знала точно: это больше не маска. Это — бой. За себя. За место в аду. За чужую одержимость, которая может сожрать и вывернуть наизнанку. Но от которой, почему-то, не хотелось отказываться.

***

Боль сидела под кожей, как закопанный осколок — остро, тягуче, без возможности извлечь. Словно каждое движение Гермионы сопровождалось внутренним шипением магии, что ещё не рассеялась после Круцио. Её суставы ныли, мышцы ломило, шея хрустела, будто в позвоночнике завелись мелкие, мерзкие твари и теперь ковырялись в её нервах без остановки. Она почти не спала. Только на мгновение вырубалась — и тут же проваливалась в кошмар. Там, где темнота пахла волосами Беллатрикс, а пальцы сжимали запястья с такой силой, что даже во сне кожа краснела. Она просыпалась резко, с глухим криком в гортани, и каждый раз — в том же чёртовом доме на площади Гриммо, в той же комнате, где стены казались ближе, чем должны, а потолок будто наклонялся, чтобы слушать её мысли. Но к утру она поднялась. Не вскакивая — медленно. Словно каждое ребро нужно было заново убедить работать. Она не позволила себе остаться в постели. Ни на секунду. Сегодня она должна была выглядеть безупречно. Не для Лорда. Не для этого слащавого ублюдка Рабастана. Не для своих, не для роли. А для неё. Она тщательно вымылась — стояла под ледяной водой, пока кожа не покрылась мурашками, пока не смылась последняя крупинка усталости, пота, крови и страха. Волосы выпрямила до идеальной гладкости, без единого выбившегося локона. На щеках — легчайший румянец, словно её кожа сама пылала, изнутри. Макияж — как отпечаток тени. Почти незаметный, но точный. Рубашка — светло-серая, подчёркивающая скулы. Мантия — чёрная, идеально сидящая, с подчёркнутой линией талии. Ни одной складки. Ни капли украшений. Только строгость, только хищная элегантность. У зеркала она замерла. Вдохнула. Выдохнула. И с некоторым удивлением поняла — лицо, что на неё смотрит, ей не чужое. Не совсем. Кассандра. Это уже не роль. Это оболочка, в которой она живёт. И хуже всего — то, как ей в ней комфортно. Спустилась вниз уверенно. Не на показ, не пафосно — просто так, как будто весь этот дом — её сцена. Она чувствовала, как под мантией двигаются мышцы. Всё болело. Но лицо — было мраморным. Кухня встретила её запахом кофе и затхлостью. И Рабастан. Конечно же, он. Он сидел, развалившись на стуле, будто это бордель, а не штаб, и когда она вошла, его глаза — эти мутные, блестящие, как слизь, — зацепились за неё, как крючки. — Ах, вот и утро озарилось, — протянул он, поднимаясь, как будто собирался встретить гостью, не коллегу. — Мадам Грейв. Ты всё краше с каждым днём. Хотя вчерашний вечер… ох, вчера был особенно живописен. Гермиона не остановилась. Прошла мимо. Чуть повернув голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты часто лижешь то, чего тебе не дадут? — А ты часто говоришь как шлюха, но ходишь как королева? — Рабастан не отступил. Его улыбка расползлась, глаза щурились от удовольствия. Он облизнул губы, нагло, демонстративно. — Мы бы нашли общий язык, Кассандра. Поверь. Особенно без одежды. Она остановилась. Повернулась к нему. Всё ещё храня ледяное выражение. — Если ты продолжишь лизать воздух, Рабастан, у тебя язык отсохнет. Это будет зрелище. Хотела бы посмотреть. Он рассмеялся. Громко, гортанно. Слишком довольный собой. Её ответы его только разжигали, не останавливали. Он откинулся назад, хлопнул по столу. — О, эта девочка с ножами вместо зубов! Мне всё больше кажется, что Лорд зря затеял этот фарс. Надо было сразу доверить тебя мне. Она молчала. Просто посмотрела. И то, как её губы чуть дрогнули, как глаза стали на секунду чернее — этого было достаточно, чтобы даже у Рабастана дрогнула скула. Он отстранился. Чуть. Но не сдался. — Думаешь, твоя хозяйка придёт вовремя? — проворчал он, налив себе кофе. — Или ей нужно ещё час отзеркаливать свои припадки? — Если ты говоришь о Беллатрикс, — проговорила Гермиона медленно, чётко, — советую следить за языком. У тебя же всё-таки осталась вторая ноздря, не так ли? Рабастан уставился на неё, но в его взгляде уже не было прежней самоуверенности. Он фыркнул и повернулся к окну. А она прошла мимо. Чуть задев его плечо. И не замедлила шаг. Беллатрикс спустилась спустя несколько минут. Холодная, как статуя. Глаза — без намёка на вчерашнюю вспышку. На вспышки. Будто Круцио никогда не было. Будто не было ни крика, ни шепота «ты моя». Только ледяное величие, обёрнутое в плотное чёрное платье с острыми, как лезвия, вырезами. — Мы выходим, — сказала она, ни на кого не глядя. Гермиона была готова. Они аппарировали к воротам Малфой-Мэнора. Воздух был серым, тяжелым, будто само небо готовилось к чему-то. Гермиона стояла рядом, и, хотя её тело всё ещё отзывалось болью, её дыхание было ровным. Слева — Беллатрикс. Спокойная. Невозмутимая. Только уголок губ — натянут чуть сильнее, чем обычно. Внутреннее напряжение — как струна. Позади — Рабастан. Смотрел, как шакал на добычу. Ни стыда. Ни страха. Только липкая, вечно голодная похоть, прячущаяся за манерностью. Путь к дому был молчаливым. За чёрными воротами — стерильный, идеально подстриженный газон, где трава будто знала, что может умереть от одного взгляда хозяев. Поместье высилось, как череп из чёрного мрамора, каждая колонна — как кость, каждый витраж — как глаз, следящий за каждым шагом. Они не вошли сразу. Перед дверью Беллатрикс остановилась, обернулась к Гермионе. Её взгляд был быстрым, цепким, как удар кнутом. — Не вздумай заговаривать с Ним, если тебя не спрашивают. Не задавай вопросов. Не отвечай невпопад. Он не любит дерзких. Даже красивых. Она сделала паузу. Посмотрела вниз, на мраморную ступень, потом снова на неё. — И, если кто-то попытается к тебе прикоснуться, — голос стал тише, плотнее, — откуси ему пальцы. Пусть узнают, чья ты. Гермиона кивнула. Медленно. Она уже знала. Уже поняла. Не на уровне слов. На уровне костей. И всё равно — в этом был огонь. В этом было её. То, ради чего стоило терпеть. Потому что в этих словах — она слышала: «Я вижу тебя». — Как прикажешь, — ответила она спокойно. Беллатрикс смотрела чуть дольше, чем следовало. Потом повернулась к двери. Подняла палочку. Створки Малфой-Мэнора начали распахиваться. И чистокровная психопатка с грязнокровкой в маске чистокровной ведьмы вошли в логово Змея. Но пока не Змей смотрел на них. Пока — только тени. Только пустые коридоры, где по стенам ползли заклинания и шёпоты. Где старый мрак знал больше, чем любые из живых. Гермиона шла, чувствуя на себе взгляды, которых не было. Тени на потолке будто тянулись. Под ногами хрустел старый мрамор. Всё тело — как натянутая струна. Но лицо — камень. Её взгляд — спокойствие. Сдержанность. Красота. Хищница. Кассандра Грейв была идеальна. И Гермиона всё меньше помнила, кто это — та, из библиотеки. Та, с рюкзаком и веснушками. Ту, которую не называли «моя». Скоро ей предстоит снова увидеть Того-Кого-Нельзя-Называть. Но сначала… тени Малфой-Мэнора хотели услышать, как стучит её сердце. Только пустые коридоры, где по стенам ползли заклинания и шёпоты. Где старый мрак знал больше, чем любые из живых. Гермиона шла, чувствуя, как что-то невидимое скользит рядом, словно Неведомое само выдохнуло на неё воздух. Беллатрикс шла впереди, резкими шагами, плечи выпрямлены, будто несли на себе крест ожиданий. Она не говорила ни слова. Сжимала палочку слишком крепко, костяшки побелели. По лицу читалось всё — сосредоточенность, напряжение, обострённая до грани готовность к любому повороту. Даже к смерти. Особенно — к ней. И вот, двери распахнулись. Те самые. Глухие, высокие, с тёмным деревом, в которое будто впиталась кровь. Комната была огромной, и воздух в ней не просто стоял — он жил. Дышал. Скрипел. И смотрел. Стены затянуло зловещим сумраком, потолок терялся в мраке, и только на противоположной стороне — трон. Узкий, вытянутый, словно сам был выточен из кости. На нём — Он. Волан-де-Морт. Он сидел, не двигаясь, но было ощущение, что всё в этой комнате пульсировало в его такт. Его змеевидное лицо, без капли лишней плоти, без намёка на возраст — лишь безвременная, вечно живая смерть. Кожа — белая, как снег на кладбище. Глаза — алые. Жгучие. Не просто смотрели — впивались. В Нём не было души. Не было тепла. Только намерение. Только воля. И Нагайна — свернувшись кольцами у подножия трона, её тяжёлое тело медленно двигалось, будто чувствовала дыхание каждой души в комнате и выбирала, чью хватку усилить первой. Беллатрикс упала на одно колено сразу. Без запинки. Как дрессированное существо. Она опустила голову, так низко, будто желала провалиться в пол. — Мой Лорд, — выдохнула она. Волан-де-Морт не сразу ответил. Его пальцы — длинные, как кости ведьмы — лежали на подлокотниках трона. Он не шевелил ими. Просто сидел. И тишина в комнате была такой, что слышно было, как ползёт по ковру Нагайна. — Беллатрикс, — наконец произнёс Он. Его голос не был громким. Он был тонким. Сухим. Как будто скребущийся по внутреннему уху коготь. Не мужчина. Не женщина. Просто Хозяин. — Ты привела её. Он не указал. Не посмотрел. Просто знал. И Гермиона — нет, Кассандра — шагнула вперёд. Уверенно. Не слишком быстро, чтобы не показаться рвущейся. Не слишком медленно, чтобы не сочли боязливой. — Лорд, — кивнула она. Почти поклонилась. Чуть. Только подбородком. — Кассандра Грейв к вашим услугам. Он молчал. Секунду. Две. Три. Потом медленно повернул голову. Алые глаза на мгновение остановились на ней, и всё внутри Гермионы сжалось. Не от страха — от чего-то хуже. Словно её душу вывернули наружу, растянули, просветили, разложили на куски. — Я помню тебя, — сказал Он, медленно. — Тень. Новая кровь. Беллатрикс тебя хвалит. Беллатрикс вскинула голову, в её взгляде — радость, гордость, рвущаяся наружу, как огонь. — Мой Лорд, она показывает себя достойно. Жестока. Молчит, когда нужно. Выполняет — без жалоб. Не щадит слабых. Слушается. — Я заметил, — сказал Волан-де-Морт, всё так же не отводя глаз от Гермионы. Его взгляд обжигал. — Она красива. Гладкая. Осторожная. Как клинок. А ты, Беллатрикс, слишком собственница. Беллатрикс замерла. На мгновение — как будто её ткнули в грудь остриём палочки. — Мой Лорд, я… я просто оберегаю ваш выбор. Я хотела… — Я не просил тебя оберегать мою добычу, — его голос стал чуть громче. — Я сказал, что хочу поговорить с ней. Один. Беллатрикс не двинулась. В её лице застыли тысячи эмоций: сомнение, злость, обида. Она не понимала. Зачем? Зачем Лорд хочет остаться с ней? Что Он нашёл в ней, что вызвало интерес? Почему её? Почему не её, Беллатрикс, которая столько лет доказывала преданность? — Мой Лорд… позвольте я… — Уходи. — Волан-де-Морт не повысил голос. Он даже не поднял головы. Просто произнёс. И воздух изменился. Беллатрикс не двинулась. — Я… если позволите… — Ты ослушалась, — прошипел Он, и палочка уже была в руке. Гермиона не успела даже выдохнуть. Беллатрикс дернулась, как от удара током, и в следующее мгновение закричала. Волан-де-Морт не сказал: «Круцио». Он не должен был говорить. Проклятие вспыхнуло само. Боль сорвала Беллатрикс с ног, её выгнуло дугой, волосы разметались, пальцы сжались в кулаки. Она не закричала — взвыла. Он держал её. Долго. Мучительно. Без выражения на лице. Его глаза смотрели на Гермиону — не отрываясь. А Беллатрикс билась в воздухе, будто её тело дергали за невидимые нити, выворачивая суставы, ломая внутри что-то очень тонкое. Нагайна зашипела. Тело её потянулось вперёд, но не к Беллатрикс. К Кассандре. Медленно, по полу, беззвучно, будто выбирала себе место — рядом. Или — вокруг. — Ты принадлежишь мне, Беллатрикс, — наконец сказал Волан-де-Морт, убирая палочку. — А она — моей воле. И ты забылась. Мне не нужны твои сцены. Убирайся. Беллатрикс лежала на полу. Дышала с хрипом. Лицо её было белым, как мел, губы потрескались. Она не плакала. Но в её глазах что-то сломалось. — Да, мой Лорд, — прошептала она. — Прошу прощения. Она не взглянула на Гермиону. Поднялась на ноги, дрожа, как побитая собака. И вышла. Шаг за шагом. Не оборачиваясь. И дверь закрылась. В комнате остались трое. Он. Змея. И Кассандра Грейв. То есть — Гермиона Грейнджер. — Садись, — произнёс Волан-де-Морт. Она села. Медленно. Ровно. На край подставленного кресла — не ближе, чем надо, но и не прячась. Лорд молчал. Его взгляд блуждал по её лицу. Внутри Гермионы всё горело. Не от страха. От осознания, что он может узнать. Каждую ложь. Каждую щель в панцире. И если он заглянет глубже… — Ты боишься, — сказал Он. — Это правильно. Она не ответила. — Ты выглядишь… дорого. Чисто. Как те, кто привык жить во дворцах, а не в норах. Но запах у тебя другой. Гермиона напряглась. Внутри пронеслась вспышка ужаса. Что он почувствовал? — Ты пахнешь болью. — Он наклонился вперёд. Лицо приблизилось. Её дыхание застыло. — И она тебя украшает. Нагайна подняла голову. Посмотрела прямо на неё. Глаза змеи — чёрные, без зрачков. Но в них был разум. Ужасный. Непреклонный. — У меня есть вопрос, Кассандра, — прошептал Волан-де-Морт. — И мне не нужна ложь. Не нужна игра. Только правда. Ты хочешь быть одной из нас? Она посмотрела в его глаза. Всё внутри било тревогу. Но она не дрогнула. — Да, — сказала она. — Всем, чем я есть. До конца. Он склонил голову набок. Как птица, изучающая добычу перед тем, как клюнуть. — Ты сломалась? — Я стала сильнее. — Ты оставила всё, кем была? — Я убила её. — Имя? — Было неважным. — Грязнокровка? — Нет. Чистокровная. — Мать? — Непонятно жива или нет. Меня не волнует. — Отец? — Умер от своей глупости. Он медленно откинулся на троне. Нагайна зашипела, медленно обвивая нижние ступени трона. — Хорошо, — сказал Он. — Очень хорошо. Мы начнём с тебя. Как с пустого сосуда. Посмотрим, что ты выдержишь. Что ты примешь. Что отдашь. Если будешь достойна — ты встанешь рядом. Он поднял руку. В его пальцах — ничего. Но Гермиона почувствовала, как что-то ползёт к ней. Как невидимый яд вползает под кожу, прикасается к мыслям, к памяти, к костям. Она не шевельнулась. Даже когда почувствовала, что сейчас сломается. — Посмотрим, Кассандра, — прошептал Волан-де-Морт. — Сколько из тебя живого ещё осталось. Он не пошевелился, но змея — словно получившая невидимую команду — выскользнула из тени трона, как ртуть, и поползла вперёд. Медленно. Тягуче. Каждое движение — звуком по коже, как будто магия в воздухе натянулась и зазвенела. Нагайна скользила по полу, будто по чьему-то телу, кольцо за кольцом, голова приподнята, язык — вонзается в пространство, пробует запахи, улавливает пульс. Гермиона не двинулась. Ни на миллиметр. Как учил Грюм: не моргай. Не дыши чаще. Не дергайся. Змеи, а особенно Нагайна, чуют слабость — как жара на раскалённом воздухе, как кровь в ледяной воде. И она знала — Нагайна не просто зверь. Она чувствует. Глубже. Точнее. Иногда — лучше, чем сам Волан-де-Морт. — Сссмотри на неё, — прошептал Волан-де-Морт, и язык его сместился, стал скользким, влажным. Парселтанг, язык змей. Он не командовал. Он разговаривал с ней. — Эта сссссобака — не ссссыт. Интерессссно. Очень интерессссно. Нагайна подняла голову. Её глаза — круглые, темные, глубоко затаённые, впились в лицо Гермионы. Расстояние между ними — меньше локтя. Она чувствовала, как змея дышит. Медленно. Смертельно. Запах — тухлая медь и живая влага. Язык змеи коснулся подбородка, провёл вдоль шеи, чуть задержался в районе ключицы. Внутри всё билось в тревоге, как птенец в клетке, но лицо оставалось безупречно неподвижным. — Хм… — Волан-де-Морт чуть отклонился назад, наблюдая. — Ты либо очень хорошо врёшь, Кассандра… либо действительно уже не человек. Нагайна обвилась вокруг ног Гермионы, затягиваясь кольцами, как петля. Сначала медленно. Потом чуть сильнее. Не душила — проверяла. Вела как танец. Ощупывала магией. — И, если она солжёт, — продолжил Волан-де-Морт всё тем же скользким шепотом, обращаясь к змее, — ты… почувствуешь. Как в тот раз. С Селвином. Нагайна издала звук — не совсем шипение. Что-то гортанное, почти знающее. И убралась. Резко. Беззвучно. Как будто её и не было. Лорд встал. Гермиона не шелохнулась. Он не был высоким. Не был сильным. И всё же казался огромным. Присутствием. Давлением. Он подходил — и воздух гас. Как если бы кто-то забрал из комнаты кислород. Его рука протянулась. Тонкие пальцы — не касались её, но она чувствовала их. Каждая жилка на запястье отзывалась судорогой. — Я увижу, — прошептал он. — Увижу, что в тебе прячется. Он коснулся её виска. Мягко. Но ощущение — будто раскалённую иглу вживили в кость. Мир вздрогнул. Вспышка. Мрак. И тут же — образ. Снег. Серый, плотный. Хырманешть. Дом из чёрного камня. Маленькая девочка — пятна крови на коленях, заплаканные глаза. Крик. Мужчина на полу, выжженные губы, пробитая грудная клетка. Женщина визжит, ей ломают пальцы — по одному. Девочка не оборачивается. Волан-де-Морт шел в её голове, как хищник. Как вор. Не церемонился. Не спрашивал. Он вламывался. И всё, что видел — было выверено. Подготовлено. Заложено в память. — Где ты родилась? — Хырманешть. Западная Валахия. Семья уничтожена. Я выжила. Потому что убежала. Потом — вернулась. Сожгла тех, кто остался. Он не говорил. Но его присутствие нарастало. Как будто тень сжималась вокруг неё. Как будто её сознание помещали в маленькую банку. Воздух — исчезал. — Кем был твой отец? — Алхимиком. Тихим. Сильным. Тупым. Он верил, что старые рецепты могут остановить войну. Он умер, готовя эликсир. Забыл, что в доме уже нет воды — только кровь. Вспышка. Грубая комната. Печь. Мерцающий котёл. Рядом — тело, скрюченное. Лицо — распухшее. Умер, обхватив колбу. На стене — кровь. Слово, написанное ею: «НЕ». — Мать? — Врачевательница. Спасала всех, кроме нас. Последнее, что я помню — как она зовёт меня, когда ей ломают руки. Я не обернулась. Волан-де-Морт задержался в этом кадре. Он будто разглядывал. Внимательно. Пытаясь понять, настоящая ли боль. Настоящие ли образы. Гермиона сдерживалась. Её голова трещала изнутри. Лицо — камень. Только внутри что-то хрипло: держись. ДЕРЖИСЬ. — Почему? — Потому что, если бы я обернулась, они бы меня убили. Я была нужна мёртвой. Я выбрала быть живой. Темнота сгустилась. Он заходил глубже. Образы становились резче. Не просто картинки — ощущения. Она чувствовала запах. Боль. Липкость крови. Промёрзшую землю под ногтями. Протянутые руки. Шепот. — У тебя был брат. — Был. — Как он умер? — Трансгрессировал в никуда. Остались только звуки. Визг. Потом — красная струя. На снегу. Я собрала зубы. Двенадцать штук. Носила с собой до тех пор, пока не пришлось продать. Образ: зима. Тело — исчезает. Взрыв воздуха. Крик. Кровь на белом. Девочка в панике, копающая руками в снегу, достаёт зубы. Складывает в мешочек. — Почему продала? — Потому что хотела купить артефакт. Защиту. Чтобы не чувствовать больше. Чтобы боль ушла. Она не ушла. Он замер. Почти физически. В её голове — молчание. Потом — новая вспышка. — Ты готова убивать? — Да. — Ты получаешь удовольствие? — Да. — Когда в первый раз? — Артефактор по имени Микаэль Звару. Хотел раскрыть мой след. Я вырвала ему язык. Заморозила кровь. Сожгла изнутри. Он умер тихо. Я улыбалась. Пауза. Долгая. Он не отступал. Но и не шёл дальше. Гермиона чувствовала: он обнюхивает. Смотрит на стыки. На швы. На трещины. Всё ли гладко. Всё ли правдиво. Каждая картинка была заложена до неё — но теперь она чувствовала, как тяжело держать всю боль этого чужого прошлого. Оно вживилось в неё. Ей казалось — оно настоящее. Волан-де-Морт отпрянул. Он не отступил. Просто перестал быть внутри. И всё вокруг стало — тише. Воздух вернулся. Кожа остыла. И Гермиона поняла: жива. Он смотрел. Долго. — Хм, — произнёс Он. — Ты интересная. Очень. Тебя сделали… как оружие. С нуля. С жестокостью. С предельной чистотой. Он медленно отошёл к трону. Сел. Нагайна снова подняла голову, глядя прямо на неё. — Но оружие должно быть точным, — прошептал Волан-де-Морт. — Не кривым. Не… слишком красивым. Он посмотрел в глаза. Сухо. Пусто. Без намёка на похоть — только на практичность. — Мы испытаем тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ты хочешь остаться — покажи, как ты ломаешь. Гермиона кивнула. И знала: сейчас приведут кого-то. Человека. Маггла. Или — бывшего мага. Неважно. Она встанет. Возьмёт палочку. И будет ломать. Потому что путь назад — закончился. Тяжёлые двери скрипнули, как будто сами не хотели пускать внутрь то, что не вернётся прежним. Звук шагов по каменному полу был не просто эхом — он дробил внутри, отдавался в рёбрах, в сердце, в затылке. Гермиона стояла в центре полутёмного зала, где воздух был густым, как зелье, и пах металлом, старой кровью и жаром. Пах смертью. Волан-де-Морт не смотрел на неё. Он больше не говорил. Он просто ждал. Она уже доказала, что умеет врать, думать, скрывать. А теперь — должна показать, что умеет и ломать. Из-за угла вывели пленника. Его тащили двое — не Пожиратели, а полукровки, подчинённые, без имён. Тело — худое, почти детское. Ему не было и восемнадцати. Тонкие запястья, дрожащие ноги, лицо в крови и слезах. Парень. Грязный, в порванной мантии. Возможно, студент. Возможно — беглец. Неважно. На нём была белая полоса — метка. Значит, непроверенный. А значит, можно всё. Гермиона не двинулась. Но взгляд скользнул по нему, как по пустоте. Он задыхался, не понимал, куда его ведут. Только когда увидел Волан-де-Морта — всхлипнул. Когда увидел Гермиону — замер. Именно этого ждал Лорд. Он поднял руку. Коротко. — Покажи, — произнёс он негромко. — Я хочу увидеть, насколько далеко зашла твоя тьма. Парня кинули перед ней. Он упал на колени, закашлялся, судорожно поднимая взгляд. Попытался говорить, но язык отказывался. Гермиона сделала шаг. Один. Второй. Словно не её телом. Будто внутри — ничего. Ни сомнений. Ни пощады. Ни прошлого. — Как тебя зовут? — спросила она спокойно. — Н-н… Ник… — прохрипел он. — Я не сделал… я просто… я нашёл их случайно… я не знал… я… — Замолчи, — сказала она. И ударила. Заклинание было без слов — слабое, чисто для начала. Он заорал. Подпрыгнул, скрючившись от боли. Волан-де-Морт не шевелился. Он наблюдал. Гермиона сделала ещё шаг. Склонилась. В её глазах не было ярости. Не было и удовлетворения. Только — работа. Как хирург, делающий вскрытие. Без эмоций. — Где ты был? — спросила. — Я… библиотека… под Хогсмитом… я не знал, что там… Она ткнула палочкой в его плечо. Без заклятия. Просто — резко. Как шилом. Он задохнулся от боли. — Лорд хочет видеть, как ты ломаешься, — тихо сказала она. — Значит, ломать — надо полностью. Парень захрипел. — Пожалуйста… я не… Круцио. Она сказала это почти шёпотом. Он взвыл. Закричал так, что кровь выступила у него на губах. Его тело выгнулось, задрожало, он ударился затылком о пол, и продолжал кричать, как раненый зверь. Гермиона держала заклятие пять секунд. Семь. Десять. Потом отпустила. — Где ты был? — спросила снова. Он не отвечал. Только хрипел. Она не смотрела на Волан-де-Морта. Она знала — Он там. Он смотрит. Он оценивает. Она не имела права дрогнуть. Следующее было Сектумсемпра. По ноге. Плашмя — чтобы не отрезать. Только разорвать. Мясо треснуло, кровь брызнула на пол. Парень закатил глаза. Гермиона вытерла лицо — не от крови. От пота. Потом — снова Круцио. Он больше не кричал. Он захлёбывался. Гермиона замерла. Но взгляд её был всё таким же — стеклянным. Убегающим внутрь. Когда она закончила, Волан-де-Морт поднялся. Тишина давила. — Удовлетворительно, — произнёс он. — Ты — не слабая. Это хорошо. Но… Он подошёл. Его лицо было… почти отсутствующим. Только глаза — как прорези в пустоте. — Ты знаешь, что не можешь мне лгать, да? — Знаю, — ответила она. — И всё же, — Он наклонился ближе, — я чую, как ты что-то прячешь. Не ложь. Цель. Его палец коснулся её подбородка. Медленно поднял. — Не будь глупой, Кассандра. Я создаю оружие. Но даже оружие может заржаветь, если в его сердце — не то, что нужно. Скоро я попрошу от тебя большего. Ты либо подчинишься — либо исчезнешь. Гермиона кивнула. Он улыбнулся. Холодно. Без тени жизни. — Ты можешь идти. Беллатрикс ждёт тебя. Она волнуется. Хотя и делает вид, что нет. Он отвернулся. И всё. Её больше не было для него. Как будто выключили лампу. Гермиона сделала шаг назад. Потом — ещё. Не поворачиваясь. Нагайна зашипела ей вслед. Не как угроза. Как метка. Она вышла из зала, сдерживая дрожь. Внутри всё горело, болело, пульсировало. А снаружи — лицо было безупречно спокойным. Как и должно быть у того, кто ломает без остатка. Она шла по коридорам Малфой-Мэнора, чувствуя, как ноги будто налиты свинцом, но шаг при этом был выверен, точен. Каждое движение — хладнокровная иллюзия контроля. Как учил Грюм: «Когда в тебе дрожит всё — двигайся так, будто готова убивать». Внутри — всё ещё горело. Остатки пульсации от ментального вторжения Волан-де-Морта отдавались в висках. Тошнота подкатывала к горлу то волной, то каплями. Картинки из ложной памяти, вживлённой Орденом, до сих пор мелькали перед глазами — кровь на снегу, сломанные руки, зубы в кулаке. И всё же Гермиона шла. Кассандра — шла. На перекрёстке двух коридоров воздух внезапно изменился. Он стал тише. Мягче. Почти домашним. Запах был едва ощутим — слабая горечь полыни, что-то травяное, чай, может быть… мёд. В конце коридора горел свет. Там была кухня. Она шагнула туда — неуверенно внутри, уверенно снаружи. Сцену застала, как врезавшуюся в кость картину: Беллатрикс сидела у длинного стола. На ней — всё то же безупречно чёрное платье с корсетом, но плечи были чуть ниже обычного, взгляд — в пол. Кожа выглядела будто бледнее, чем должна быть у живого человека. Никакой маски злорадной грации. Только… выжатая, не дышащая пустота. Напротив, чуть в стороне, стояла Нарцисса Малфой — всё такая же холодная, сдержанная, с собранными волосами и идеальной осанкой. Она говорила тихо. Не ласково — но по-своему заботливо. — …он не твой враг, Белла, — донёсся голос Нарциссы. — Он — твой Лорд. Ты всегда это говорила. Беллатрикс не ответила. Она поднесла к губам чашку, словно делала это в первый раз в жизни. И удерживала взгляд в точке, будто за гранью реальности. В её пальцах дрожала ложка. Не сильно. Почти незаметно. Но Гермиона заметила. Она всегда замечала то, что важно. — Это… не впервые, — сказала Нарцисса после паузы. — Но он стал резче. Стал… другим. С каждым днём. Ты же чувствуешь? — Замолчи, — прошептала Беллатрикс. Голос был охрипшим, будто ей полоскали горло камнями. — Я не прошу тебя думать за меня. — Я не думаю. Я вижу. У тебя — ссадины под глазами. И твоя рука всё ещё дрожит. — Цисси, — прервала её Беллатрикс с такой угрозой в голосе, что даже Гермиона ощутила напряжение. — Не подходи ко мне сейчас. Не сегодня. Нарцисса промолчала. Смотрела на сестру с тем же взглядом, каким мать смотрит на потерянного ребёнка, но уже без надежды. Потом перевела глаза — и увидела Гермиону. Выпрямилась. Изучила взглядом. Не приветливо — но спокойно. — Кассандра, — сказала она. — Он закончил с тобой? — Да, — ровно ответила Гермиона. Голос — ледяной. Мягкий, как масло по стеклу. — Он доволен. — Он сказал это сам? — Он сказал: «удовлетворительно». Это заставило Беллатрикс шевельнуться. Её губы дрогнули. Она медленно повернула голову и впервые встретилась с Гермионой взглядом. И в этом взгляде не было ни обожания, ни восторга, ни злости. Только… тень. Сухая, вытекшая изнутри тень чего-то, что было и что сгорело. Она смотрела на неё долго. Слишком долго. Потом медленно встала. Отставила чашку. Сделала шаг. — Оставь нас, Цисси. — Белла… — Оставь. Нас. Нарцисса не стала спорить. Но, проходя мимо Гермионы, задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно. Что-то в этом взгляде было — не подозрение, но… осторожность. Нарцисса Малфой знала, как пахнет яд. И Кассандра ей не нравилась. Когда дверь закрылась, Беллатрикс остановилась напротив Гермионы. Тихо. Между ними — стол. Воздух был мёртв. Вроде тишина, но казалось, что даже стены слышали, как грохочет пульс у обеих. — Что он делал с тобой? — спросила Беллатрикс негромко. В голосе не было привычной усмешки. — Проверял, — спокойно ответила Гермиона. — Как? — Через память. Через боль. Через змею. Беллатрикс кивнула. Глаза стали чуть уже. Она обошла стол. Бесшумно. Призрачно. Остановилась совсем рядом. Смотрела в упор. — И что ты ему показала? — Всё, что должна была. — Не больше? — Нет. Беллатрикс выдохнула. Резко. И от этого выдоха, вдруг, возникла новая тишина. Более глубокая. Тяжёлая, как шаль, наброшенная на лицо. — У него было право на это, — вдруг сказала она. — Он Лорд. Он всегда имеет право. Но… — Она качнулась ближе. — Он не должен был выталкивать меня. Он не должен был ставить тебя выше. Пока нет. Гермиона молчала. — Он всё знает. Он видит. Он чует всё. Он — мой смысл. — Беллатрикс прищурилась. — И я терплю. Каждый раз. Круцио от него — это не пытка. Это благословение. Понимаешь? — Нет, — честно ответила Гермиона. — Но я учусь. И в этот момент Беллатрикс засмеялась. Тихо. Как будто с горечью. Как будто через челюсть, сдавленную изнутри. Она развернулась, прошла к окну, остановилась. Заложила руки за спину. — Ты очень красивая, Кассандра, — сказала она так, будто обсуждала архитектуру, — И от этого мне хочется выцарапать тебе лицо. Или… нет. Лучше — оставить. Чтобы оно всегда напоминало, как Лорд смотрел на тебя. Не на меня. Гермиона снова молчала. Потому что это был не вопрос. — У тебя есть мозги. Есть жестокость. Есть спина — прямая, как лезвие. Но этого мало. Тебе нужно понять. Не как выживать. А как служить. Не Лорду. Мне. Потому что, если ты не принадлежишь мне — ты никому не принадлежишь. Поняла? — Поняла. — Не врёшь? — Нет. Беллатрикс обернулась. Глаза — острые, тяжёлые. Она подошла ближе. Совсем. Почти касаясь. И снова — смотрела. Не как палач. И не как сестра. А как зверь, который нашёл дичь, но не понял ещё — сожрать её или оставить на потом. Или кормить. Или выращивать. — Если ты мне солжёшь… если хоть раз задумаешь выскользнуть… я сделаю тебе так больно, что сам Лорд попросит меня остановиться. И я — не остановлюсь. Потому что ты моя. Даже если ты этого ещё не поняла. — Я поняла, — сказала Гермиона. Чётко. Не дрогнув. И в этот момент Беллатрикс вдруг… улыбнулась. Не до конца. Но губы чуть дрогнули. В уголках. Страшная, кривая, змееподобная тень улыбки. Потом она отступила. — Пойдем наверх. Я хочу видеть, как ты разбираешь ритуальные формулы. Сегодня ночью мы не спим. Будем учиться. Будем доказывать. Гермиона кивнула. И пошла за ней. Как тень. Как нож. Как будущий Пожиратель. Впереди была ночь, полная свитков, формул, крови и боли. Но всё это — было проще, чем то, что творилось у неё внутри. Потому что с каждым шагом всё яснее становилось одно: Кассандра расцветала. А Гермиона — гасла. Они поднимались по лестнице, деревянные ступени поскрипывали под каблуками, будто дом сам знал, кто идёт, и прислушивался. Гермиона шла позади, не на шаг отставая, ровная осанка, плавный шаг, сдержанное дыхание. Но внутри её всё ещё подрагивало — тонко, глубоко, не от боли, не от страха даже, а от непонимания. От резкого жара, оставшегося от взгляда Волан-де-Морта, и от холода, растекшегося под кожей, когда Беллатрикс сказала «ты моя». Эти слова — как узел. Стянутый. Плотный. Опасный. На верхнем этаже Беллатрикс резко свернула в одну из комнат. Захлопнула дверь. В комнате было прохладно и полутемно. Окна зашторены, на столе — свитки, пергамент, несколько книг, тяжёлых, с кожаными переплётами. Беллатрикс не садилась. Стояла у окна, глядя в полупрозрачную ткань. Лицо — под маской. Но не той, что обычно. Сейчас это была маска уставшего воина. Маска женщины, которую согнули — но не сломали. Пока. Гермиона остановилась в двух шагах. — Ты плохо выглядишь, — сказала она негромко. Без иронии. Без нажима. Просто — правда. Беллатрикс не обернулась сразу. Молчала, и только потом бросила коротко, будто с осколком стекла в голосе: — Я не нанимала тебя оценивать мой вид, Кассандра. — Я не оцениваю. Я спрашиваю, — мягко, но твёрдо ответила Гермиона. — Ты в порядке? Беллатрикс развернулась. Глаза — как тени, впитавшие слишком много света. — Что ты хочешь услышать? Что я устала? Что мне больно? — Она сделала шаг ближе. — Думаешь, ты можешь сейчас встать рядом, потому что ты выстояла перед Ним? — Нет, — спокойно произнесла Гермиона. — Думаю, я могу встать рядом, потому что ты заслуживаешь того, чтобы кто-то хоть раз спросил, как ты. Молчание повисло остро. В комнате звенела неподвижность. Потом Беллатрикс тихо засмеялась. Без радости. Но не с насмешкой. Она отвела взгляд, пошла к столу, села на край, отбросив локон с лица. — У меня болят кости, — проговорила она после паузы. — Словно каждую отдельно выжигали. Кожа ноет. Голова будто плывёт. Но я дышу. А значит — всё в порядке. Понимаешь? Гермиона медленно кивнула. — Понимаю. — Не лги. — Не лгу. Я… чувствую. Не как ты. Но… понимаю. Беллатрикс посмотрела на неё. Долго. С прищуром. — Это хуже всего. — Голос стал тише. — Что ты… чувствуешь. Ты не должна. Ты должна быть острым краем. Без рефлексии. Без этого… — она махнула рукой, словно сдирая с воздуха нечто приторное, — милосердия. — Я не милосердна, — тихо сказала Гермиона. — Я просто вижу, когда тебе больно. Беллатрикс подошла ближе. Остановилась почти вплотную. Их дыхания пересеклись, не касаясь. Пальцы Беллы чуть дёрнулись — будто хотела коснуться, но передумала. — Это не твоё дело. — Возможно. — Тогда зачем? — Не знаю. — Она сделала паузу. — Может, потому что ты в самом деле больше, чем тень Лорда. И потому что я это вижу. Беллатрикс не ответила. Просто стояла. Вглядывалась. Внутри её что-то металось — яркое, изломанное, то ли желание, то ли злость, то ли страх быть увиденной. — Принеси чай, — вдруг сказала она. — Крепкий. Без сахара. — Хорошо. Гермиона вышла молча. И шла по коридору уже не только сдерживая дрожь, но и что-то иное. Что-то, что заставляло сердце биться чуть быстрее. Потому что, возможно, впервые за всё это время… Беллатрикс не оттолкнула. Не ударила. Не зашипела. Она… ответила. И это было страшнее любой пытки.