Химера

«Магия — живая. Она не забывает. Особенно тех, кто осмелился сжечь её сердце».

— из фрагмента лекции Гильдероя Локхарта, брошенного в корзину после первой публикации

Гермиона лежала на холодном камне, лицом к потолку, в коридоре, ведущем к Выручай-комнате, которая вновь запечаталась, как ни в чём не бывало, будто внутри не было ни ада, ни воплей, ни смерти. Воздух ещё пах копотью, но скорее в её собственных ноздрях, как фантомное послевкусие заклятия, которое она не должна была знать. Вся она — от кончиков пальцев до внутренностей — дрожала от изнурения. С каждой секундой тело всё больше походило на выжатый изнутри тряпичный мешок, и всё же она дышала. Жива. Ещё здесь. Хоть и не знала, как. Кости ломило. Буквально. Позвоночник отзывался на каждый вдох тяжестью, как будто её протащили по гравию. Суставы ныли, мышцы подёргивались в конвульсиях, а пальцы на руке до сих пор были полураскрыты, как будто ещё держали магию, которая сожрала хранилище. Она чувствовала, как каждая клетка организма сопротивлялась движению. Магия внутри неё не выдохлась — она металась, билась в клетке, как пойманный зверь. Непокорная. Чужая. Она впервые сделала это. Адское пламя. Тёмное. Древнее. Оно оставляло след — не только в пространстве, но и в людях. Оно не просто высасывало силы. Оно требовало расплаты. Она попыталась повернуть голову, и только это усилие вызвало хриплый стон, сам собой сорвавшийся с губ. По спине прошёл жар, но это был не жар физический. Это была метка. Чёрная. Вырезанная в кожу и душу. Она пульсировала. Пульс её не совпадал с сердечным. Он совпадал с другим биением — тем, что разливался по телу вместе со связкой. Связка вспыхнула, как кнут. В груди заныло, как при отравлении. И тогда она услышала это. Нет — не голос. Не звук. Но всплеск. Ярость. Боль. Беспокойство. Беллатрикс. Где-то, далеко, на другом конце страны, раздался безмолвный внутренний рёв. Связка передала это так отчётливо, будто сама ведьма стояла над ней. Ненависть и страх. И не просто из-за того, что Гермиона выжила. Нет. Что-то другое. Что-то большее. Что-то, что она не могла пока расшифровать. Возможно, дело было в Крестраже. В том, как метка пульсировала, как магия Лорда дрожала в собственной оболочке. И она рассмеялась. Сначала это был хрип. Потом резкий выдох. Потом — смех. Глухой. Без воздуха. Как кашель. Как астматическая истерика. И всё же — смех. От усталости. От осознания. От абсурдности. Она сожгла хранилище. Она убила Пожирательницу. Она вызвала проклятую магию, которая едва не поглотила её саму, и теперь лежала на полу, истощённая, сломанная, живая. И смеялась. Смех становился громче. Истеричнее. Более хриплым. Она уткнулась ладонью в лицо, пытаясь остановиться, но не смогла. Что-то в груди не отпускало. Не было раскаяния. Не было страха. Только пульс в висках и чёртова ясность. Она уничтожила один из крестражей. Не палочкой. Не каким-то простеньким заклятием. Адским пламенем. Тьмой. И это сработало. — Ну и ну… — прошептала она себе в ладонь, захлёбываясь в новой волне смеха. — Это же, чёрт побери, работает. Здесь не было никого, кто бы её услышал. Даже Выручай-комната молчала, вернувшись к безмолвной, неприступной стене. Но она знала: комната всё ещё там. Не погибла. Хранилище исчезло, но сама комната не сгорела. Она просто… изменилась. Как всегда. Приспособилась. Она перевернулась на бок, с трудом. Медленно, как старуха. Пальцы скребли по полу, пытаясь зацепиться за швы между плитами. На спине — пот. На губах — солёный привкус крови. Живот ныл. Плечо саднило. Колени будто были разбиты. Но она ползла. Сантиметр за сантиметром. Ей нужно было уйти. Скрыться. Исчезнуть. Плевать на Алекто. Её даже не было жалко. После всего, что она видела — это был просто один из эпизодов. Один из трупов в бесконечном коридоре памяти. Люди умирали. Сгорали. Исчезали. И ей уже не было страшно. Не после всего. Не после Беллы. Она встала на четвереньки. Пошатнулась. В груди стучала связка. Беллатрикс с ума сходила. Наверное, всё крушила вокруг. Вырвала с корнями кресло. Может, закричала на Лорда — хоть и не смела. Её магия была жгучей, агрессивной. И она чувствовала Гермиону. Чувствовала, что это её рук дело. И Гермионе было плевать. Она встала. Прислонилась к стене. Отдышалась. Потом медленно двинулась вдоль коридора, пошатываясь, будто пьяная. Тени скользили по камню. Где-то в глубине замка доносились далёкие шаги. Всё ещё ночь. Или уже утро. Она не знала. И не важно. Главное — крестраж уничтожен. Ещё один из семи. Или сколько их там у этого психа. И пусть она не будет больше вызывать Адское пламя. Пусть это сожжёт её в следующий раз. Но она это сделала. Своими руками. И она всё ещё дышала. Гермиона дошла до поворота, где стена давала тень, и, вжавшись в холодный камень, наконец позволила себе осесть на пол. Не рухнуть — не хватило сил на пафос, просто опуститься, медленно, тяжело, будто каждая кость внутри с треском выговаривала ей за всё. За пламя. За магию. За Алекто. За крестраж. За саму себя. Она снова засмеялась — уже тише, с хрипотцой, в полголоса. Этот смех не был весёлым. Он был нервным, вымотанным, почти животным. Он выворачивал изнутри не хуже боли, и, возможно, был даже хуже — потому что в нём не было ничего живого. Ни веселья. Ни радости. Ни гордости. Только выжженная пустота и отблеск того, что почти стало безумием. На секунду всё затихло. Не было шагов. Не было голосов. Не было даже магии в воздухе. И только в этой тишине до неё дошло: ей не хватает. Не воздуха. Не тепла. Не даже боли. Ей не хватало… Беллатрикс. Она знала, насколько это отвратительно. Она ненавидела себя за это. Проклинала. Грызла изнутри. Но это не отменяло самого чувства. Тоска. Тонкая, как капля яда в вине. Неостановимая. Она пронзала, как голод, как жажда. После долгих дней, проведённых среди криков, крови, магии, запаха чёрной кожи и духоты Малфой-Мэнора, её тело будто само привыкло к присутствию этой ведьмы. К её запаху. К её голосу. К её рукам. К её злости. Даже к боли, проклятой связке и стальному хвату под рёбрами. Без неё всё стало… пусто. Связка дрогнула. Не вспышкой. Не волной. Просто… дрожью. Как дыхание. Как прикосновение издалека. Беллатрикс чувствовала её. Отчётливо. Ярко. Её гнев — пульсировал, как разъедающий яд. Но под ним — скрыто. Тихо. Небрежно. Почти случайно. Была тоска. Настоящая. Живая. Глубокая. И Гермиона рассмеялась снова, запрокинув голову к каменному своду. — Ненавидишь, а, Белла? — прошептала она, вытирая кровь с губ. — Так ненавидишь, что скучаешь? Никакого ответа не последовало. Связка просто продолжала дрожать. Внутри, где-то глубоко, где раньше было что-то простое — теперь было сложно. Слишком сложно. Они стали чем-то, чего не должно было быть. Переплетение. Слияние. Порочная магическая ошибка, ставшая чем-то похожим на симбиоз. Жестокий. Изматывающий. Неотвратимый. Вторая волна боли пошла по позвоночнику. Остаточный отголосок крестража, разбитого в огне. Чёрная метка, словно в насмешку, снова вспыхнула — горячо, болезненно, как клеймо. Лорд чувствовал это. Его ярость отражалась в каждом ударе. Он знал. Он чувствовал потерю. Потерю части себя. И теперь метка отзывалась — у всех. У Пожирателей, где бы они ни были. Включая Беллатрикс. Особенно — Беллатрикс. В груди будто заворочался зверь. Неведомый. Древний. Связанный. И Гермиона впервые в жизни подумала, что знает, каково это — когда тебя действительно ненавидят до трясущейся тоски. И при этом боятся потерять. Она заставила себя встать. Прислонилась к стене. Прислушалась. Пусто. Замок молчал. Хогвартс не спал, но и не дышал громко. Он ждал. Он знал, что внутри его стен произошло нечто необратимое. Он чувствовал магию, разорванную в клочья. Он чувствовал смерть. И знал — это ещё не конец. Она пошла. Медленно. По коридору. Тело болело, как после проклятий. Магия внутри затихала, убаюканная истощением. Адское пламя отняло слишком много. Больше, чем она думала. Но оно дало ответ. Оно уничтожало крестражи. Она знала это теперь точно. Знала, на что способна. И на что, возможно, придётся решиться снова. Гермиона шла сквозь полумрак, сжав зубы, держась за ребро, где магия ещё саднила под кожей. Её разум плыл, но всё ещё цеплялся за детали. Пропасть, выжженная в Хранилище, уничтоженные книги, раскиданные артефакты, пыль, ставшая пеплом. И диадема — расплавленная, как воск. Частица души — сгоревшая. Крик, который никто не услышал, но который всё же разорвал тишину магического мира. — Один, — произнесла она себе под нос. — Один сгорел. Осталось… Она не договорила. Боль от метки снова рванула по телу, как взрыв. Она согнулась, вцепилась пальцами в грудь. Связка вспыхнула жаром. И в этом жаре — Беллатрикс. Она кричала. Где-то. Не в голос. Не вслух. Кричала магией. Рвала пространство. Искала. Точнее — чувствовала. Пыталась не чувствовать. Не дышать этим. Но не могла. Гермиона ощущала всё это так отчётливо, будто стояла рядом. — Перестань, — прошептала она, спотыкаясь о собственные ноги. — Перестань, Белла. Не сейчас. Не здесь. Ответа не было. Только гул в связке. Она снова шла. Не в силах остановиться. Потому что, если остановится — упадёт. И если упадёт, то не встанет. Не сейчас. Не с этой магией внутри. Не с этой тьмой, которая всё ещё ползала по венам, как чёрный шелк. И всё же… при всём этом… она скучала. Не просто скучала. Тосковала. По голосу. По рукам. По запаху. По той дикой, необузданной энергии, которая была Беллатрикс. Потому что только с ней всё было настоящим. Ярким. Как боль. Как страсть. Как смерть. Пульс в связке дрогнул. И Гермиона, сама не веря себе, закрыла глаза, прислонилась лбом к камню и прошептала: — Я здесь. Жива. Чувствуешь? Тишина. Тяжёлая. Как пауза перед бурей. А потом — дрожь. Нежная, как прикосновение когтей. И больше ничего. Гермиона выдохнула. И пошла дальше. Сквозь коридоры. Сквозь магию. Сквозь замок. Сквозь ночь. Она не знала, куда. Но знала — следующий шаг. Следующий крестраж. Следующий вздох. Потому что пока она жива — она будет идти. И будет сражаться. С Лордом. С магией. С собой. И, возможно, с той, по кому скучала больше, чем была готова признать. Она брела, будто сквозь вату, с трудом различая очертания замка, стены, двери. Всё плыло. Камень под ногами — зыбкий, как зыбь в болоте. Плечи опущены. Пальцы сжаты в кулаки, чтобы не дрожали. Колени подгибались, но каждый шаг был как вызов самой себе. Падать было нельзя. Не здесь. Не сейчас. Не после того, что она пережила. Она чувствовала, как лихорадка пульсирует в голове, как пыль в лёгких скребёт горло, но шла. Автоматически. Как сломанный механизм, которого забыли отключить. Коридор к её комнате, укрытой магией Минервы, казался бесконечным. Свет факелов размазывался, как акварель по стеклу. Но она всё равно шла. Внутри — сухо. Ни капли слёз. Ни капли жалости. Только пустота и цифры. Она шла и считала. Один. Крестраж в дневнике Тома Реддла. Уничтожен Гарри — в Тайной комнате. Ядом василиска. Два. Кольцо Марволо — уничтожено Дамблдором. Она помнила, как у него были черными пальцы. Три — диадема. Когтевран. Сожжена ею. Ею. Адским пеплом, чёрным пламенем, которое теперь жило где-то внутри, как затаённая часть, сжирающая изнутри. Остались… Она напряглась. Медальон Слизерина. Чаша Пенелопы Пуффендуй. Нагайна. Она точно знала, что медальон и чашу Гарри с Роном нашли. Должно быть, они их уже уничтожили. Или ищут способ, или… Нет. Она не знала. Не смела знать. Не могла. Связь с ними давно оборвана. Нагайна. Эта чёртова змея. Почти всегда с Лордом. Почти неуловимая. К тому же… она живая. Значит, уничтожить её — значит убить. Не предмет. Существо. Гермиона чуть не споткнулась. Снова. Рука врезалась в стену, но боль не отрезвила. Она только глубже увела в туман мыслей. В этих крестражах было нечто личное. Искажённая коллекция. Часть Лорда, разложенная по кускам, по символам. Чаша — от Пуффендуй. Диадема — от Когтевран. Медальон — Слизерин. И змея. Живая. Слизеринская до кончиков клыков. Она добралась до двери. Открыла. Пальцы соскальзывали с ручки. Комната встретила её тишиной. Закрылась за ней беззвучно. Всё ещё магия Минервы. Всё ещё надёжно. На кровать она не упала — сползла. Лицом в подушку. В животе — пустота. В груди — шипы. Она даже не сняла ботинки. Просто легла. Тело пронизывал озноб. Связка всё ещё жила. Где-то далеко, в Малфой-Мэноре, Беллатрикс, должно быть, кружила, как разъярённая волчица. Магия внутри неё клокотала. И Гермиона это чувствовала. Почти как собственную. Ненависть. Боль. Паника. Да. Но ещё — тоска. Тонкая. Неуловимая. Как привкус вина, который остаётся на губах после поцелуя. Она понимала. Потому что сама… скучала. Бессмысленно. Дико. До дрожи в пальцах. До злости на себя. Как можно было скучать по чудовищу, которое мучало тебя? Как можно было скучать по ней, если каждая встреча — как шрам? Но она скучала. По голосу. По интонациям. По рукам, что оставляли синяки. По взгляду, в котором был огонь. Живой. Дикий. По запаху. По теплу, которое казалось проклятием. Гермиона зажмурилась. Стук сердца не совпадал с пульсом метки. Но совпадал с ритмом связки. И это пугало её больше всего. Значит, они синхронизировались. Не просто физически. Магически. Слишком глубоко. Слишком прочно. Беллатрикс чувствовала её. Даже сейчас. Даже в эту секунду. Чувствовала её вымотанность. Чувствовала, что она лежит. Что дышит. Что думает о ней. Пусть и не знает точно, но ощущает. А значит… скучает тоже. Гермиона стиснула зубы. Думать об этом было опасно. Это уводило вглубь. Туда, где уже не было морали. Только химия. Только связь. Только магия. Она не была прежней. Не была больше Гермионой. И не была только Кассандрой. Она была смесью. Гремучей. Устойчивой. Противной. Сильной. И сломанной одновременно. Но в этом было что-то живое. И это живое цеплялось. За каждый удар связки. За каждое дыхание Беллы. — Тупо, — прошептала она. — Это так тупо… Но не перестала думать. Не перестала чувствовать. И от этого хотелось выть. Или смеяться. Или обе реакции одновременно. Она потянулась к тумбочке, нашла флягу с водой, сделала пару глотков. В горле пересохло, как будто проглотила пепел. Она уткнулась головой в подушку. Ничего не изменилось. Тишина. И магия. Её собственная. Темнее, чем была раньше. Пульсирующая. Изменённая. Потрёпанная Адским пламенем, но не сгоревшая. Она жива. Она уничтожила крестраж. И она скучала по своему палачу. Потому что, чёрт бы её побрал, Беллатрикс была ей кем-то большим. Хоть она и не хотела это признавать. И это было страшнее любого Лорда.

***

Крик ворвался в её сон, словно нож в плоть — остро, резко, мерзко до дрожи в зубах. Голос хриплый, с надрывом, не ученический точно. Не женский. Слишком низкий, слишком насыщенный злобой, от которой мороз бежал по коже даже сквозь дрёму. Секунду Гермиона лежала, не двигаясь. Затем — ещё одну. Потом шум: глухой грохот, словно кто-то что-то швырнул о стену. Или кого-то. И ещё выкрик. Раздражённый. Рваный. В нём уже сквозило не только бешенство, но и отчаяние. Она села, резко, будто проснулась в окопе. Тело отозвалось тупой, но живой болью, словно её кто-то вываривал в собственном поту и пепле. Мышцы ломило, кости трещали, суставы скрипели. Но она уже не обращала внимания. Боль стала постоянной. Спутником. Дежурной настройкой тела, с которой, как ни странно, легче было справляться, чем с тишиной. Как Кассандра, она не раз поднималась с пола в куда худшем состоянии. Слабость больше не останавливала. Она только напоминала: ты жива. Палочка лежала на тумбочке, как и всегда. Она схватила её, не раздумывая. Одежда на ней — та же, в которой она рухнула на кровать. Грязная, мятая, пропахшая дымом и потом. Но она даже не подумала переодеться. Не сейчас. Тихо, почти на цыпочках, она вышла в коридор. Шаги были бесшумны. Привычка. Привычка Пожирателя. Привычка охотника. Или жертвы. Голос становился громче. Теперь она могла разобрать слова. — …где она, старая дура?! Ты, блядь, думаешь, я не понял?! Ты всех прикрываешь, сука старая! — орал кто-то, и голос этот был похож на ржавую пилу, режущую по стеклу. Она подошла ближе, оставаясь в тени. Коридор вёл к одному из нижних холлов. Факелы плясали на стенах. И тогда она увидела их. Профессор МакГонагалл стояла прямая, как аршин, даже несмотря на явную физическую угрозу. Перед ней дрожал мальчишка. Лет четырнадцати. Тёмные волосы, заплаканное лицо. Возможно, когтевранец. Профессор МакГонагалл стояла между ним и сутулой, коренастой тушей Амикуса Кэрроу. Его пальцы сжаты в кулаки, лицо перекошено, рот скривлен в злобной усмешке. Он был в бешенстве. Он почти пенился. — Где она, мразь старая?! — снова взревел он. — Где эта вшивая крыса?! Моя сестра не выходит на связь. У тебя в школе кто-то из твоих щенков знает, где она! И я узнаю. Узнаю, блядь, силой, если надо! МакГонагалл молчала. Лицо у неё было как гранит. Только губы плотно сжаты, и в глазах — ярость, сдержанная, ледяная, выжигающая. — Если ты тронешь хоть одного ребёнка, я лично отправлю тебя в Азкабан, — прошипела она, не отводя взгляда. Амикус засмеялся. Громко. Грязно. — Старая ты ведьма! Азкабан теперь наш! Всё — наше! Лорд у власти! А ты… ты просто старая, вонючая, высохшая… Он не успел договорить. Гермиона вышла из тени. Спокойно. Ровно. Глаза — как лёд. Лицо — неподвижное. Внутри — огонь. Горячий. Тёмный. С каждым словом Амикуса он разгорался всё сильнее. Грязь, которую он выплёвывал на Минерву, словно стекала по ней, но врезалась в Гермиону. Она почувствовала, как внутри что-то срывается с цепи. — Круцио, — выдохнула она почти шёпотом. Заклятие сорвалось с кончика палочки не как вспышка — как удар молнии, чёрный, сжигающий, хищный. Тело Амикуса выгнулось, как струна, его крик был похож на вой. Он упал на пол, бился, извивался, глотая воздух, рыча, почти захлёбываясь собственной слюной. Гермиона стояла прямо, палочку не опуская. В груди билось сердце, и с каждым ударом ей становилось легче. Глубже. Темнее. Магия внутри закручивалась, как смерч, как пепел. Связка вспыхнула — и вместе с её удовлетворением в груди отозвалось дрожью. Беллатрикс. Почувствовала. Удовольствие, которое Гермиона получала, словно отдавалось эхом по нервам той, что далеко. И это… не отталкивало. Даже наоборот. Минерва смотрела на неё. Молча. Мальчишка за её спиной дрожал, но не из страха. Из шока. Он узнал её. Имя не нужно было говорить. Черты. Волосы. Глаза. Это была не Кассандра. Это была Гермиона Грейнджер. И она стояла здесь. Прямо посреди коридора, в грязной одежде, с палочкой, с чёрной меткой на предплечье. Амикус, отползая, выдохнул: — Грейв?.. Грейнджер… Ты… Ты же… Он не закончил. Гермиона наклонила голову, ухмыльнулась, как в лучшие свои дни Кассандры. Слова были ледяными, без капли эмоций. — Твоя сестра визжала что-то похожее перед смертью, когда сгорала в Адском пламени. Молчание повисло в воздухе, как ядовитый туман. Амикус застыл. Его глаза расширились. Потом, словно по команде, он завопил, поднялся, палочка в руке — и дуэль началась. Резко. Без предупреждений. — Сектумсемпра! — Протего! — Конфринго! — Экспульсо! Заклинания разрывали воздух. Стены дрожали. Один из факелов рухнул, ударившись об пол и рассыпав искры. Гермиона двигалась, как пантера — резко, хищно, точно. Он — как дикий кабан, ломящийся напролом, с силой, но без изящества. Она отбивала, уходила, атаковала. Магия вспыхивала между ними, как клинки. Всё сжималось. Адреналин плескался в жилах. Ученик, прятавшийся за Минервой, сбежал. А может, спрятался. МакГонагалл не вмешивалась. Она стояла, как судья. Глаза не мигают. Её ученица, её Грейнджер, вступилась. Не прежняя. Но живая. И теперь — как пламя. На шум начали стекаться ученики. Тихо. Из коридоров. Тени. Взгляды. Узнавали. Не верили. Но она стояла здесь. Сражалась. И побеждала. Гермиона не отступала. И не улыбалась больше. Она была яростью. Она была холодом. И она не отступит. Не теперь. Не здесь. Не перед этим свиноподобным ублюдком, который посмел назвать профессора МакГонагалл «вонючей старухой». Она была Гермионой Грейнджер. Она была Кассандрой Грейв. Она была смертью, пришедшей за долгами. Пыль вздымалась вокруг них, заклинания с грохотом ударялись в стены, рассыпая мелкую крошку, выбивая плитку из пола, ломая деревянные перила и прожигая воздух. Амикус Кэрроу сражался, как зверь, выпущенный из клетки. Бешенство, горечь, боль — всё смешалось в нём в одну бурлящую жижу, которую он срывал на Гермионе без остановки. Его лицо было красным, глаза налились кровью, а проклятия сыпались с губ так часто, что едва различались друг от друга. — Мерзкая тварь! — орал он, едва не захлёбываясь собственным ядом. — Ты сука! Ты, мелкая вшивая грязнокровка, осмелилась прикинуться одной из нас! Получить метку! ТЫ! ВСЕХ НАС ОБМАНУЛА! — он бросил в неё огненный луч, и Гермиона откатилась в сторону, опалив себе плечо. — Я и не пыталась быть «одной из вас», — процедила она, дыхание срывалось, в глазах пылал гнев. — Просто мне нужно было время. И ваше доверие. А вы… вы так отчаянно хотите верить в превосходство, что проглатываете любое дерьмо, которое красиво выглядит и умеет убивать. — ТЫ УБИЛА МОЮ СЕСТРУ! — Амикус взвыл, как раненый кабан. — Ты! Её сожгла! Адским, блядь, пламенем! Ты даже не колдовала как маг! Ты колдовала как… как тварь! — Она визжала, — ответила Гермиона с ледяной ухмылкой. — Думаешь, это была боль? Нет. Она кричала, потому что поняла. Конец. Вот и всё. — Сука! — зарычал он, бросаясь вперёд. — Протего Максима! Щит вспыхнул ослепительным всполохом, и Гермиона, отступив на шаг, ударила в ответ. — Инкарцеро! Верёвки из воздуха метнулись к нему, но он успел разрезать их резким Диффиндо, и снова заклинания заполнили воздух. Она двигалась хищно, выверенно. Он — грубо, яростно, но тоже опасно. Раз за разом она чувствовала, как магия пульсирует в связке. Беллатрикс. Та ощущала происходящее. Отзвуки злости, жар дуэли, боль от встречных проклятий — всё это текло по их связке, как яд и мед одновременно. Удовольствие от боли. Желание властвовать. Это ощущение заставило её руку дрогнуть лишь на секунду. Но этого хватило, чтобы Амикус ударил. — Сектумсемпра! Острие разрезало воздух. Она не успела уйти. Лезвие чиркнуло по бедру, оставив глубокий, кровоточащий след. Она застонала, но не упала. Отступила, и, не раздумывая, вскинула палочку: — Круцио! Амикус рухнул на колени. Его крик был грязный, рвущийся из глотки, как гной из нарыва. Он выгнулся, трясясь, лицо у него исказилось в нечеловеческой гримасе. И Гермиона смотрела. Смотрела, как он корчится, и чувствовала, как её собственная магия откликается, насыщается, пульсирует вместе со связкой. — Проси прощения, — прошипела она, голос был низким, резким, как стекло по горлу. — Проси у неё прощения. Перед профессором МакГонагалл. За каждое слово. За каждое движение. За каждый плевок. Амикус завопил, но это был не ответ. Это был крик ярости. — Да ты… грязь! Ты предательница, вшивая сучка! Ты продала Лорда! Ты всех нас предала! ВСЕХ! Ты заплатишь! Он сотрёт тебя в пыль! Он… — Круцио! — вторично сорвалось с её губ. Без колебаний. Без жалости. Он снова заорал, захлёбываясь. В этот момент, краем глаза, она заметила движение в тени. Учеников было больше. Гораздо больше. Кто-то прижал ладони к губам. Кто-то сжимал кулаки. Но никто не вмешивался. Даже Минерва. Та стояла всё там же, сжимая палочку, молча. В её лице не было одобрения, но и осуждения тоже не было. Среди толпы она мельком увидела рыжие волосы. Джинни. Рыжая грива, растрёпанная, в глазах — шок. Но она молчала. Как и все. Никто не вмешивался. Амикус отполз, тяжело дыша, весь в поту, губы дрожат. — Я тебя убью… ты… грязнокровка… тебе конец… — Конфринго! Взрыв отбросил его к стене, та задрожала, с потолка посыпалась пыль. Гермиона стояла, широко расставив ноги, дышала тяжело, палочка горела в руке, как раскалённый прут. — Я сказала… проси… прощения. Амикус лишь зарычал. Слюна текла из уголков губ. Он больше не был человеком. Только комком грязи, злобы и бессилия. Связка вспыхнула. Глухо. Как глухое рычание внутри груди. Беллатрикс чувствовала. Она кипела. Вязкая ненависть, закипающее бешенство. Она узнала, кого Гермиона пытала. Она понимала. И злилась. И завидовала. Гермиона чувствовала это. Словно прикосновение. Словно чужая рука скользнула под кожу и сжала сердце. И — то, чего не ожидала. Едва ощутимый привкус… желания? Нет. Это было не желание. Это была тоска. Беллатрикс скучала. Скучала по боли. По Кассандре. По ней. Гермиона дрогнула, на миг потеряв равновесие. Достаточно, чтобы Амикус снова ударил. — Авада Кедавра! Зелёная вспышка сорвалась из палочки. Но она ушла в сторону, перекатилась, упав на бок, и отбросила его назад волной силы. — Импедимента! — Экспульсо! — Диффиндо! Заклинания переплетались, коридор становился полем битвы. Камень трескался. Воздух вибрировал от перенасыщения магией. Амикус не сдавался. И Гермиона — тоже. И ученики смотрели. Каждый вдох. Каждый удар. Имена. Заклятия. Удары. Это было не просто сражение. Это была демонстрация. Она вернулась. Гермиона Грейнджер. Живая. Сильная. И смертельно опасная. Амикус тяжело дышал, держась за бок, но взгляд его был нечеловечески яростным. Он шипел, как паровой котёл, пальцы сжаты на палочке так, что побелели костяшки. Лицо распухло от злобы, взгляд бешеный, с выпученными глазами, налитыми кровью. Он был похож на свинью перед бойней — только свинья бы, пожалуй, испугалась. Амикус — нет. — Подстилка Лестрейндж, — выдохнул он с презрением, и его голос хрипел от ярости, — хоть чему-то, видно, научилась у этой безумной суки. Слова ударили, как плеть. Но Гермиона даже не поморщилась. На её лице появилась усмешка. Плотная. Колкая. Почти… довольная. — Есть свои плюсы в том, чтобы быть подстилкой, — сказала она спокойно, с нажимом. — Особенно, если это Беллатрикс. Она умеет учить. Лучше, чем ты когда-либо думал. И, прежде чем он успел выдохнуть ответ, её палочка уже вспыхнула. — Экспульсо! Взрывная волна ударила Амикуса в грудь, швырнув его обратно. Он заскользил по полу, ударился о стену и снова встал, уже сплёвывая кровь. Но от этого только злился сильнее. — Я тебя размажу по полу! — выкрикнул он, прыгая в сторону и метая в неё сразу два проклятия, одно за другим. — Кофринго! Диффиндо! Гермиона едва успела отразить первое, второе рассекло ей мантии на рукаве. Кожа загорелась от боли, но она не дрогнула. Шаг. Второй. Она будто наступала на него, вжимая в пол волнами заклинаний. — Круцио! — Протего! — Сектумсемпра! — Протего Максима! Взрыв раздался рядом, пыль повисла в воздухе плотным облаком. В толпе кто-то ахнул, но никто не вмешался. Это было уже не просто сражение. Это было нечто большее. Что-то древнее, обнажённое. Сила, в которой не осталось места милосердию. Амикус бросался в бой с нечеловеческим рёвом. Он сражался, как загнанный волк, но он был хорош. По-настоящему хорош. Её заклинания отбивались. Некоторые даже достигали цели, но не ломали его. Он отскакивал, кружил, бил со спины, метил по ногам, по рукам, по сердцу. Гермиона стояла. Скрюченное плечо, окровавленная ладонь, волосы растрёпаны, но глаза — чёрные от ярости. Она рычала почти так же, как он. Не человек — волчица. И в каждой команде, в каждом слове было не просто желание победить. Было желание унизить. Заставить почувствовать. — Проси прощения! — ревела она, откидывая его заклинанием в стену. — Проси прощения, мразь! Перед Минервой МакГонагалл! За каждое слово! Повторять не буду! — Иди к чёрту! — хрипел Амикус, вставая снова, облокотившись о стену, — Ты ничто. Грязь. Ты только и годишься, чтобы полировать ботинки Лестрейндж языком! — Инсендио Максима! Огненный вихрь вырвался из её палочки, обогнул дугой ученика, прильнувшего к стене, и врезался в потолок, осыпав искры на Амикуса. Тот закричал, туша на себе пылающие волосы. Он упал, задыхаясь от жара. — Проси! — закричала она, глаза её были налиты, словно бы пульсировали от магии. — Проси! Я больше не повторю! — И не надо, — прохрипел Амикус, опираясь на руку. — Ты думаешь, он тебя простит? Думаешь, ты… выживешь? После всего? Ты труп, Грейв. Ты уже сдохла. Просто ещё не поняла. — Я это уже слышала, — прошептала Гермиона, и палочка её вновь дрогнула. В груди трепетала связка. Беллатрикс. О, она слышала. Чувствовала. Не просто боль. Нет. Что-то другое. Сложнее. Смешанное. Бешенство, страх, ревность. И — что-то едва различимое. Как нить в паутине. Скучала. Ещё один взмах палочки — и Амикус рухнул. Удар. Второй. Его отбросило к полу. Он выл. Бился в судорогах. Плевался. Плакал. И тут всё остановилось. — Гермиона. Голос был мягким. Спокойным. Как снег после грозы. Минерва. Гермиона не обернулась сразу. Она продолжала стоять над Кэрроу, готовая ударить ещё. Магия внутри бушевала. Плотная, как кисель. Тёмная. Опасная. Сладкая, как яд. — Гермиона, — повторила Минерва. — Этого достаточно. Она обернулась. Медленно. Медленно, как будто сквозь воду. И встретилась с глазами профессора. Те были серьёзны. Спокойны. Без укора. Только тишина. Глубина. Понимание. Гермиона сделала вдох. Один. Второй. Смотрела. Не мигала. И, наконец, медленно опустила палочку. Амикус больше не двигался. Он дышал. Тяжело. С надрывом. Но не поднимался. И всё вокруг погрузилось в тишину. Ученики не шевелились. Минерва стояла ровно. Гермиона — между ними. Как щит. Как гнев. Как буря, что только что утихла. Связка вспыхнула ещё раз. Теплее. Тревожнее. Откуда-то издалека — от Беллатрикс — пришёл вопрос. Молчаливый. Горящий. Гермиона не ответила. Она просто стояла. Живая. Целая. И страшная. МакГонагалл опустилась на одно колено рядом с неподвижным телом Амикуса, проверила пульс — жив. Рвано дышал, но был жив. Избит, унижен, опалён, но жив. Она поджала губы, медленно поднялась и обернулась к Гермионе, всё ещё стоящей с палочкой в руке, с лицом, которое трудно было назвать человеческим. Это было лицо воина. Закалённого, но уставшего. Страшного в своей решимости и молчаливом осознании силы. — Мы его свяжем и закроем, — произнесла Минерва без лишней жесткости. — А потом, при победе, отдадим на суд. Пусть решают, что с ним делать. Гермиона сжала челюсть. Пальцы на рукоятке палочки побелели. Внутри всё протестовало. Суд. Решение. Кто вообще заслужил право судить таких, как он? После того, что они сделали? После всего, что она сама видела? Она была судом. Казнью. Приговором. Она видела, как пламя жрёт плоть. Слышала, как кости трещат. И она знала — знала — что иногда нет времени на трибунал. Но она лишь шумно выдохнула. Напряжение вышло в этом дыхании, как пар из сломанного котла. Кивнула. Недовольно. Как ребёнок, принимающий невыгодные правила игры, зная, что по-другому нельзя. Профессор МакГонагалл подошла ближе. Коснулась плеча. Не властно. Не навязчиво. Тихо. Почти матерински. — Спасибо. Спасибо, что вступились за меня, Гермиона. Та чуть дёрнулась, будто не ожидала, что имя будет произнесено вслух. В этом каменном коридоре, полном глаз. Но оно прозвучало. Твёрдо. Чётко. Без страха. И это было признанием. — Он не извинился, — выдохнула Гермиона, криво усмехнувшись. — Мне этого достаточно, — спокойно отозвалась МакГонагалл. Но внутри Гермионы всё пульсировало и рвалось. Нет. Недостаточно. Этого не должно быть достаточно. Он должен был молить. Он должен был упасть на колени. Он должен был стонать, ползти, реветь. Потому что она знала, как сделать больно. Она умела ломать. Она могла. И почти сделала это. Но сейчас — просто опустила голову. Потому что Минерва сказала. Тишина вокруг наполнялась всё более плотным присутствием учеников. Они стекались, как вода в трещины. Кто-то прильнул к стенам. Кто-то — к перилам балконов. Кто-то затаился на лестнице. Они не дышали. Не шевелились. Не верили. Но видели. Гермиона Грейнджер. С чёрной меткой на руке. С дымом в волосах. С кровью на щеке. Стояла. Живая. И побеждала. — Вы правда убили Алекто, Гермиона? — спросила МакГонагалл уже тише. Но голос её, всё равно, эхом прокатился по залу. Гермиона кашлянула. Перехватила дыхание. Взгляд её скользнул мимо толпы, обратно к полу. — Я уничтожила один из крестражей, — произнесла она. — И вместе с ним погибла Алекто. Это было… случайно. И нет. Я не жалею. Воздух, казалось, выдохнул сам себя. В толпе раздались сдавленные охи, какое-то шипение. Кто-то уронил книгу. Кто-то ахнул. Крестраж. Уничтожен. Один из многих. Из неприкасаемых. Из бессмертных. Уничтожен. И сделала это — она. Гермиона Грейнджер. С меткой. С огнём. С адом за спиной. Минерва молчала с секунду. Длинную. Как вечность. Потом медленно кивнула. — Я поняла… что ж… Её взгляд скользнул по толпе. По тем, кто прятался в тенях, по тем, кто смотрел с замиранием. Потом она выпрямилась. Гордо. Как всегда. Как скала в бурю. — Мисс Грейнджер снова с нами, — объявила она. — И скоро к нам присоединятся мистер Поттер и мистер Уизли. Мы не отдадим Хогвартс. И зал взорвался. Это не был крик. Не было улюлюканья или гимнов. Это было освобождение. Аплодисменты. Одобрительные возгласы. Свист. Люди лезли вперёд. Ученики бросались навстречу. Они верили. Снова. В кого-то. В что-то. В магию, которая ещё может спасти. Джинни бросилась к ней, почти обняла, но замерла, наткнувшись на взгляд. Невилл тоже подскочил, луна сияла в сторонке, руки к груди. Остальные — почти касались, почти просили. А Гермиона — стояла. С вымученной полуулыбкой. Губы дрожали. Не от счастья — от изнеможения. Руки болели. Висела усталость. Глубокая, проросшая в кости. Тьма от пламени. Удары от Амикуса. Связка, дёргающаяся внутри, как натянутая проволока. Она не слышала Беллатрикс, но чувствовала её жар. Нестерпимый. Слишком близко. Слишком много. Она не радовалась. Не могла. Лишь позволяла им радоваться за неё. Дышать вместо неё. Кричать вместо неё. Верить — за нее. Джинни первая. Всегда — первая. Как будто ждала только разрешающего сигнала, только капли воздуха, чтобы прорваться сквозь чужие взгляды, сквозь онемение толпы. Она подалась вперёд, обогнала Луну, Невилла, кого-то с первого курса, которые всё ещё не верили своим глазам, и в следующую секунду уже врезалась в Гермиону с такой силой, что та едва не покачнулась. Джинни обняла её жадно, порывисто, обвила руками за шею, крепко, будто боялась, что та снова исчезнет. Лицо прижалось к плечу, рыжие волосы щекотали щёку, и голос, низкий, дрожащий, срывающийся, прошептал почти в ухо: «Ты вернулась. Мерлин, Гермиона, ты правда вернулась…» И Гермиона не знала, что сказать. Руки повисли вдоль тела, потом медленно, медленно поднялись и обняли в ответ. Джинни дрожала. В ней кипела жизнь, вера, чистая, как огонь. Она знала. Знала всё. Единственная. Единственная, кому доверили. Кому Орден разрешил знать правду. Кто провожал её взглядом, когда она — ещё не она — шла в тень под именем Кассандры. И вот теперь держала её, не отпуская, будто от этого зависела целостность мира. — Я думала, ты умерла, — прошептала она снова. — Каждый раз, когда кто-то погибал… я… Гермиона не ответила. Только сжала сильнее. На мгновение. Потом шаг в сторону, и уже Невилл — почти с рыком радости — подбежал, сграбастал её в объятие и, совершенно забыв про её раны, закинул на полшага вверх, закружил. Она ойкнула, зажмурилась, вцепилась в его плечи, но не сопротивлялась. И только когда он поставил её обратно на ноги, всё ещё не отпуская, она взглянула на него и впервые за всё это время — искренне, пусть слабо — улыбнулась. — С ума сойти, Гермиона… — Невилл выдохнул, широко, с облегчением, будто сбросил рюкзак с валунами. — Да ты не просто вернулась — ты тут такое устроила… Я… Мерлин. Я горжусь. — Ты же знаешь, я не умею делать по-тихому, — хрипло сказала она, чувствуя, как голос садится. Невилл рассмеялся. Потом всмотрелся внимательнее. И резко стал серьёзным. Очень серьёзным. — Ты в порядке? Она хотела ответить «да», но потом только кивнула. Слишком коротко. Слишком неубедительно. Он понял. Не стал давить. И тут к ней подошла Луна. Медленно, как будто всё ещё сомневалась, что это не галлюцинация. Но глаза её сияли, как две полных луны. Вечно спокойная. Вечно странная. Сейчас — невероятно, пронзительно настоящая. Она не обняла. Просто взяла за руку. Касание — как заклинание. Словно хотела убедиться, что Гермиона жива. Что тепло есть. Что пульс чувствуется. Гермиона выдохнула — почти дрожащим, благодарным звуком. Они окружили её. Все те, кто был с ней, кто знал её настоящую. Кто любил, уважал, боялся. И теперь — верил. Опять. Плотным кольцом. Кто-то сзади сказал её имя, кто-то звал профессора, кто-то крикнул «крестраж!» — и голос дрожал не от страха, а от восхищения. Весь зал гудел, как улей, полон щемящей, почти фанатичной энергии. Ученики смотрели на неё, как на легенду, сошедшую со страниц книги, которая внезапно ожила и встала среди них. И она чувствовала — давление, славу, предвкушение, всё сразу. А внутри — лишь пустота. Жжение в груди. Связка. Связка пульсировала. Билась где-то глубже ребер, будто Беллатрикс тоже стояла посреди комнаты, рядом, чувствовала всё. И эта волна — не только ярости — а чего-то иного. Чего-то… неправильного. Непривычно. Неловко. Странно. Гермиона не могла даже точно назвать это. Только знала: она чувствует её. Сейчас. Остро. До слёз. До дрожи в кончиках пальцев. Как голод, как зуд под кожей. Привычка, от которой отучаешься с болью. Зависимость, от которой не сбежать. И да — она скучала. По врагу. По женщине, чьё имя раньше говорила только сквозь зубы. Никто этого не знал. Ни Джинни. Ни Невилл. Никто из тех, кто ждал, замирая, пока она оглянется, пока заговорит. Никто не знал, сколько тьмы носит в себе Гермиона сейчас. Сколько боли. И сколько чужой магии отзывается в её венах. А она стояла. И улыбалась. Натянуто. Но всё же. Потому что они смотрели. Потому что она должна. Потому что они думали, что с возвращением её стало легче. А ей — только тяжелее. Гермиона стояла посреди зала, окружённая всё растущей толпой учеников, и каждый взгляд, брошенный на неё, будто прикасался к коже. Кто-то тянулся ближе, кто-то смотрел с осторожным благоговением, а кто-то — особенно младшие — просто таращился, не в силах соединить перед собой хрупкую, закопчённую, уставшую фигуру с легендой, которая ходила шёпотом по замку последний год. Для них Гермиона Грейнджер исчезла. Пропала в начале лета, тихо, без объяснений, и никто не знал, где она. Только Джинни хранила правду под замком, глядя на каждое новое имя в списке павших с удвоенной тревогой. Все остальные считали, что она погибла — в какой-то вылазке, на одной из неудачных операций Ордена, возможно, в одиночку, как и жила всегда, с книгой в одной руке и правдой в другой. Погибла, потому что так часто погибают умные. Потому что слишком честная. Слишком прямолинейная. Слишком много значила. И вот она. Живая. Стоящая среди них. И, да, с Чёрной меткой на руке. Даже сквозь хаос вокруг. И этого никто не мог понять. Вопрос повис в воздухе. Он не был задан — не вслух. Но он висел, как угроза грозы в летнем небе. Почему? Как? Она была одной из них? Нет. Не может быть. Это же Гермиона. Гермиона Грейнджер. Выросшая на факультете храбрецов. Лучшая из лучших. Верная. И всё же. Метка. Пульсирующая, чёрная. И они молчали. Пока. Дин Томас стоял чуть поодаль, приподняв брови, как будто ожидал подвоха. Он не сводил с неё глаз, пальцы сжаты в кулак. Рядом с ним Симус Финниган уже открыл рот, но Джинни бросила в его сторону такой взгляд, что он закрыл его, даже не издав ни звука. Эрни Макмиллан из Пуффендуя выглядел так, будто застрял между желанием аплодировать и убежать. Но никто не двигался. И только те, кто знал её по-настоящему, кто чувствовал за плечами не просто дружбу, но совместные битвы, страхи, годы — только они подходили. Обнимали. Держали. Поддерживали. Лаванда Браун, удивительно — но её взгляд был мягким. Лаванда не проронила ни слова. Только кивнула, шагнула ближе, коснулась плеча Гермионы и, кажется, впервые за всё время — просто смотрела, без осуждения. Позади крутился Колин Криви с камерой, которую явно никто не разрешал ему пронести, но он держал её прижатой к груди, не решаясь нажать на кнопку. Гермиона поймала его взгляд и качнула головой — он понял, отвёл глаза. — Где ты была… всё это время? — выдохнула Парвати, подступив ближе, её голос — почти шёпот. Гермиона не ответила. Не могла. Это был не тот момент. И она не обязана. Пока нет. И тогда среди толпы раздался знакомый голос, и он прорезал воздух, как нож. Декан Хаффлпаффа, профессор Стебль, протискиваясь вперёд, тяжело опёрлась на свою трость, посмотрела на Гермиону долгим, внимательным взглядом и сказала почти строго: — Выжившая, которая не потеряла душу. Или потеряла? — её взгляд скользнул на метку. Гермиона не отвела глаз. — Мы всё равно рады, что вы с нами, мисс Грейнджер. Она кивнула. Это было всё. Больше никто не требовал объяснений. Пока. Невилл всё ещё стоял рядом, на шаг позади. Он был напряжён. По-боевому. Его рука инстинктивно легла на древко волшебной палочки. Он смотрел в зал, следил за толпой. Всё изменилось. За этот год он вырос. Окреп. Стал центром. Лидером. И сейчас, несмотря на радость, он был готов защищать Гермиону, как бы безумно это ни звучало. Потому что знал — мир несправедлив. А люди — пугливы. Гермиона почувствовала, как сжалась связка в груди. Связка. Беллатрикс. Сейчас… она молчала. Не посылала боли. Только… глухой, липкий отклик. Как прикосновение холодной ладони к затылку. Гермиона вздрогнула, но ничем не выдала этого. Просто напряглась сильнее. Плечи чуть повисли. На секунду. На одну. Но Джинни снова коснулась её руки. Простой, лёгкий жест. Напоминание: ты здесь. Мы здесь. Всё ещё твои. — Гермиона, — сказала Луна тихо, подходя с другой стороны, — я знала, что ты вернёшься. В тумане я видела твой образ. С крыльями из пепла. Значит, ты сгорела. Но ты снова здесь. Значит, ты феникс. Гермиона выдохнула. И — впервые — усмехнулась. Горько. Но тепло. — Это скорее пепел, чем крылья, — сказала она. — Но спасибо. И только тогда кто-то из младших крикнул: — А что с Кэрроу?! Он же — Пожиратель! Он… он же… что теперь?! Все обернулись. Амикус до сих пор валялся, связанный, под охраной одного из старшекурсников. Невилл оглянулся, как бы про себя напоминая, что да — его тоже надо куда-то деть. Но никто не решался заговорить. Никто — кроме Гермионы. — Он останется жив. На этот раз. — Голос её был ровным. Чужим. — Потому что профессор МакГонагалл так сказала. И снова — шёпот. Слова. Уважение. Страх. Почтение. Недоверие. И тогда кто-то спросил — кто-то неосторожный: — Но… метка… на руке… — Я знаю, что у меня на руке, — перебила она. — И да. Это метка. Я не горжусь. Но я не прошу прощения. Я сделала то, что должна была. Ради нас. Ради всех. И она не стала объяснять больше. Потому что пока — ещё рано. Далёкие шаги прозвучали как раскат грома, перекатываясь по каменному полу с гулкой неотвратимостью. Воздух сгустился, как перед бурей. Тишина, повисшая над толпой, треснула и рассыпалась, когда в коридор, словно вынырнув из самой тьмы, вошёл Снейп. Плащ волочился за ним, будто отблеск тени, которую он сам не носил, но нес в себе. Лицо — холодное, вырезанное из стали. Глаза — чёрные, пронизывающие насквозь. И в этих глазах не было ни удивления, ни страха. Только безмолвное осуждение. И — что Гермиона почувствовала скорее связкой, чем разумом — что-то ещё. Всплеск. Легкий, как дыхание в темноте. Легилименция. Не жесткая. Не насильственная. Мягкая, как касание перчаткой по щеке. — Подыграй, — прошелестело в её голове, без слов, но предельно ясно. — Нам нужно уйти отсюда. Всё — игра. Гермиона сделала шаг вперёд, не оборачиваясь на друзей. Её тень вытянулась, упала на тело связанного Амикуса, как свидетельство. Метка на её руке пульсировала в унисон с тревогой в зале, но она держала спину прямо. Не дрогнула. Взгляд встретился с чёрными глазами Снейпа. — А вот и она, — медленно проговорил он, голос его был пропитан ядом, ледяным и вязким, как зелье. — Предательница. Грязнокровка с меткой. Жалкая подделка под Пожирателя. И всё же… не совсем бесполезная. Профессор МакГоногалл шагнула вперёд, загораживая собой учеников, будто щитом. — Северус, — её голос был твёрд, — Хогвартс под нашей защитой. Мисс Грейнджер — одна из нас. Снейп даже не повернул головы. Он смотрел только на Гермиону, не мигая. — О, я знаю, — сказал он. — Но Лорд тоже знает. И вы, профессор, не можете защищать предателя. Она нарушила клятву. И теперь должна ответить. Гермиона молча кивнула. Губы её не дрогнули, только взгляд стал темнее. — Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте отвечу. Прямо сейчас. Снейп сделал шаг, и с каждым этим шагом воздух в коридоре густел, как перед разрядом молнии. Он поднял палочку. Ученические крики и шорохи раздались мгновенно, кто-то вскрикнул «Нет!», кто-то дёрнулся вперёд, но щит Снейпа был уже поставлен. Сильный, почти непроницаемый, он с грохотом опустился между учениками и двумя фигурами, разделив пространство. — Назад! — рявкнул Снейп, и голос его, усиленный магией, прошиб стены. — Никто не вмешивается. Это… дисциплинарное взыскание. Гермиона бросила взгляд назад — Джинни, Невилл, Луна, Дин, Симус, Эрни, Парвати — лица искажены тревогой, руки тянутся вперёд, но не могут пройти сквозь щит. Снейп чуть склонил голову, как бы давая ей знак. В следующий миг вспышка — и зелёный луч заклинания метнулся к ней, быстрый, но не смертельный. Проба. Гермиона отразила его с лёгкостью. Они начали двигаться. Один шаг — удар. Второй — защита. По сути — дуэт, разыгранный на глазах у целой толпы. Снейп гнул линию — жесткий, угрожающий. Она отступала. Только внешне. Сохраняя равновесие. Их шаги грохотали по камню, метались по переходу, и Гермиона поняла — нужно бежать. Она резко повернулась, рванулась прочь, вглубь коридора, не замедляя хода. Сзади — почти одновременно — ещё одна вспышка, и магический щит, как занавес, с грохотом рухнул, отрезав зрителей. Снейп последовал за ней. По пустым переходам. По лестницам, скрипящим от времени. Гермиона дышала тяжело, но ритмично. Тело ломило, но она двигалась — привычно, как когда-то, в обличии Кассандры, на заданиях, где цена ошибки была смерть. Щёки горели. Метка жгла. Связка внутри отзывалась — Беллатрикс проснулась. Чувствовала. Ворочалась в магическом коконе, как змея в своей норе. Но Гермиона бежала. Они остановились только у одного из забытых классов, далеко от жилых крыльев. Снейп распахнул дверь, толкнул её внутрь — мягко, но решительно — и зашёл следом, захлопнув дверь и тут же наложив на неё Силенцио и защитный купол. — У нас… три минуты, не больше, — проговорил он, снимая маску злобы с лица, как вторую кожу. — Быстро. Что произошло? Гермиона выдохнула, уперлась руками в колени, собираясь с силами. — Крестраж. Я уничтожила крестраж. В Хранилище Забытых Вещей. Адским Пламенем. Алекто… она была там. Не выбралась. Снейп замер. Глаза метнулись к её лицу, будто проверяя на правду. Потом — вниз. На метку. Его лицо оставалось каменным, но во взгляде мелькнуло что-то тёмное. То, что знал только он. — Пламя… вы не понимаете, во что ввязались. Это магия, которую не берёт время. Она… не отпустит. — Я знаю, — сухо ответила Гермиона. — Но она сработала. И я готова платить. Позже. Снейп шагнул ближе. Взгляд стал острым, как игла. — И что теперь? Гермиона подняла глаза. — Теперь мы держим Хогвартс. До конца. Профессор МакГонагалл готова. Ученики тоже. Осталось дождаться Гарри и Рона. А потом… мы закончим это. Снейп кивнул. Один раз. Резко. Потом — шаг назад. Маска вернулась. — Следуйте за мной. Как будто я веду вас в допросную. Мы сыграем до конца. — Поняла, — прошептала она, поднимая голову. И в этот момент, несмотря на все ужасы последних месяцев, несмотря на чёрную метку на её руке и огонь, который всё ещё пульсировал под кожей, Гермиона почувствовала: она снова на своей стороне. Впервые за долгое время. Он повёл её по узкому, пыльному коридору, где даже воздух казался заговорённым — вязким, немым, тянущим за ноги. Доски пола поскрипывали, стены — исписаны старыми чарами, чёрт знает кем и когда. Снейп шёл впереди, с прямой спиной и хлёстким голосом, отдающим гневом и угрозой — но это была игра. Он ругался. Слова вырывались из него, как удары — «предательница», «грязная сволочь», «шпионка, что продала всех». Он говорил это громко, чтобы слышали духи замка, заклинания, следящие за порядком, чтобы кто-нибудь, если подслушает, услышал именно это. Но не прибавил к этим словам ни одного проклятия, ни одного удара. В этом было больше защиты, чем в щитах. Гермиона молчала, следовала за ним, будто осуждённая. И всё же внутри — тишина. Не пустота, нет. Спокойствие. Странное, сухое, выжженное. Как будто за все месяцы под чужой маской у неё просто закончилось место для тревоги. Она смотрела на его спину и знала — он знает, что делает. Она снова с кем-то на одной стороне. После стольких месяцев одиночества — это было почти невыносимо. Снейп распахнул тяжёлую дверь в старое помещение, которое раньше было учебным кабинетом, а потом его забросили и превратили в «допросную». Здесь пахло пылью, зельями и… ложью. Он вошёл, махнул палочкой, накладывая защитные чары. Безопасно. Он обернулся и посмотрел прямо в глаза. — А теперь по порядку, — произнёс он тихо, и вся ярость с его лица исчезла, будто смытая водой. — Лорд в бешенстве. Когда он понял, что Кассандра Грейв — это вы… Он… Он разбил полдюжины артефактов. Кричал. Это был… не тот крик, к которому мы привыкли. Это было что-то другое. Он понял, что вы были рядом. Всё это время. — Я представляю, — Гермиона села на один из скрипучих стульев, словно кости её не держали больше. Голос её звучал хрипло. — Я проснулась в своём обличии. Без плана. Без ориентиров. Единственное, что пришло в голову — бежать. Я аппарировала в Хогсмид. Добежала до барьера. Беллатрикс… преследовала меня и палила мне в спину, — она усмехнулась. — Почти попала. Снейп покачал головой, ходил по комнате, будто в клетке. — Поттер и Уизли должны быть в школе? Как скоро? — Надеюсь, — ответила она, глядя на него снизу вверх. — Не знаю точно. Но скоро. Тогда останется мало времени. Он кивнул, задумчиво. — Я буду держать вас здесь. Формально — под стражей. Для Лорда. Времени немного, но… Мне нужно передать Поттеру нечто важное. Иначе всё пойдёт прахом. Гермиона устало выдохнула и сдвинула прядь волос, падающую на лицо. — А почему бы не сделать вид, что я вас победила? Быстро. Эффектно. Снейп фыркнул, резко обернувшись. — Умоляю вас, мисс Грейнджер. Вы не победите меня. Даже если и победите — Лорд заподозрит. Он наблюдает. Он слышит. Он чувствует. Вы бы сгорели заживо от первой же ошибки. Всё должно быть правильно. Я слишком долго строил свою роль. — Вполне логично, — кивнула она. — Согласна. Он криво усмехнулся. — Конечно, логично. Я в этом живу. Я этим дышу. Вы… вы просто прошлись по касательной. Грязь — и обратно в тепло. Она покачала головой и посмотрела на него с лёгкой ухмылкой. — У вас не найдётся сигареты? Снейп прищурился, как будто она только что попросила у него ключ от Гринготтса. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — она потерла висок. — У меня всё болит. Я устала. И мне хочется сигарету. — Я не курю, — хмыкнул он. — И вам не советую. — О, мне много чего не советовали, — отозвалась она сдержанным смешком. Снейп остановился, уставившись в пол, как будто на что-то невидимое. — Вы убили Алекто. А теперь и Амикус в плену. Лорд будет требовать расплаты. Лучше бы Поттер объявился сегодня. Край — завтра. — А если не объявится? — спросила она, чуть склоняя голову. — Как вы передадите то, что хотите ему сказать? Он замер. Повернул голову. Взгляд стал стеклянным, острым, как нож. — Я понимаю, на что вы намекаете, — произнёс он медленно. — Но вам я это не доверю. Насколько я помню, вы… крайне слабы в защите разума. Она оскалилась, не в насмешке — в вызове. — Плохо помните, профессор. Я училась. Кропотливо. Сама Нарцисса Малфой не может теперь прорваться ко мне. Снейп прищурился. Молча подошёл ближе. Сконцентрировался. Его магия вытянулась, как тонкое копьё, проникла к её мыслям — и отскочила. Его брови вздрогнули. Он попробовал ещё — но ничего. Щит стоял. Он медленно отступил назад, всматриваясь в неё. — Что ж… признаю. Я ошибся. Гермиона облизнула пересохшие губы. — Так скажите мне, профессор, — проговорила она спокойно. — Что именно вы хотите передать Гарри? Снейп отвёл взгляд. Глубоко вздохнул. И заговорил. — Гарри Поттер… — начал он с тяжестью, как будто каждое слово резало горло, — …не просто цель. Он — сосуд. Один из крестражей. Лорд, не ведая того, вложил часть души в него. В ту ночь. В Годриковой впадине. Когда убил его мать и пытался убить его. Заклятие отразилось. Но след остался. Частица. Фрагмент. Он — живая оболочка для осколка души. Гермиона замерла. Всё внутри неё, весь воздух, весь огонь, вся боль — стали стеклом, ломким, звенящим. Сердце било, но не в груди — в голове. Ритмом невозможности. — Нет, — выдохнула она. — Да, — спокойно сказал Снейп. — Это… правда. И однажды он должен умереть. Чтобы Лорд стал смертным. Стул заскрипел под ней. Она смотрела на него, как будто впервые. — Вы… хотите сказать, что всё это время… он… — Именно, — Снейп стоял, как статуя. — И он не должен узнать об этом раньше времени. Вы — единственная, кому я могу сказать это сейчас. Потому что знаю, что вы не скажете ему раньше положенного. Вы понимаете, что это значит. Он должен прийти к этому сам. Когда придёт момент. Гермиона кивнула. Один раз. Словно этим кивком согнула собственную шею под груз новой правды. — Он не должен знать, — прошептала она. — До самого конца. Снейп посмотрел на неё долго. А потом произнёс: — До конца. Именно. Он выдохнул медленно, будто решался на что-то крайне неприятное, затем осмотрел Гермиону с головы до ног, оценивая повреждения, степень изнеможения, запекшуюся кровь в уголке рта, тень боли под глазами, где кожа уже начинала сереть от усталости, и, слегка нахмурившись, произнёс с натянутой неохотой, будто скребя по самому себе: — Для достоверности… мне придётся нанести вам раны. Физические. Лорд будет ждать следов. Его шпионы могут быть повсюду. Простите, но иначе — нас обоих убьют. И мы проиграем. Гермиона пожала плечами и посмотрела на него спокойно, устало, но без малейших признаков страха. — Делайте. Уверена, ваше Круцио — это щекотка по сравнению с тем, что умеют Беллатрикс и Лорд. Я переживу. Бровь Снейпа дёрнулась, но он ничего не сказал. Просто отвернулся. Казалось, на мгновение его затылок выдал всё: усталость, раздражение, внутреннее сопротивление. Он провёл палочкой по воздуху, снимая заглушающие заклинания. Теперь каждый крик, каждый удар, каждое слово должны были быть слышны далеко за пределами этой комнаты. Он на мгновение закрыл глаза, установил контакт через легилименцию, мягко, точно, как хирург, и его голос, неслышный ухом, прозвучал у неё в голове — извинение, предостережение и инструкция одновременно: — Прошу прощения заранее, мисс Грейнджер. Сделайте так, чтобы это звучало… убедительно. Кричите. Это необходимо. Она лишь коротко кивнула. И тогда всё началось. Резко, без предупреждения, с резонансом чистой ярости. — КРУЦИО! — выкрикнул Снейп с яростью, которую он мог бы выдать за настоящую лишь благодаря годам двойной жизни. Вспышка багрового света ударила в Гермиону, и она выгнулась на стуле, издав протяжный, рвущий глотку крик. Боль действительно была, но приглушённая — он контролировал силу, в точности до грани. Но она кричала так, будто в ней горела вся плоть. Пронзительно. Искренне. Будто каждая клетка тела разворачивалась наружу, будто душу вытягивали сквозь ноздри и ногти. — Предательница! — рявкнул Снейп, голосом, который звучал, как плеть. — Ты не заслуживаешь смерти от Авады! Я принесу Лорду тебя по кусочкам! Гермиона закричала снова, захлебнувшись воздухом. Слёзы потекли сами, не от боли — от усилия. От унижения. От воспоминаний — как Беллатрикс медленно вела палочку вдоль её живота, выжигая имя в кожу. Как Лорд подарил ей метку. Всё это — настоящее. Она знала, как кричать. Как звучит настоящая боль. Она дала Снейпу идеальный образец. Связка в груди вспыхнула. Беллатрикс, где бы она ни находилась, дернулась. Гермиона почувствовала её — как иглу в сердце, как судорогу в диафрагме. Та услышала. Отозвалась. Ненависть с другой стороны связки завибрировала, как горячий металл, трещащий в костях. Но Гермиона выдержала. Всё выдержала. Снейп медленно опустил палочку. На лбу выступил пот. Он был бледен, будто ему пришлось пытать кого-то по-настоящему — и это вызывало в нём отвращение. — Достаточно, — выдохнул он в ее голове. — Этого хватит, чтобы убедить даже самого фанатичного Пожирателя. Гермиона не сразу ответила. Она сползла по стулу, руки подогнулись под ней. Губы дрожали. Она не играла слабость — она позволила ей проявиться. Позволила себе на секунду быть сломленной, чтобы никто — ни в замке, ни вне — не заподозрил игру. Это было частью маски. Часть плана. Часть войны. — Как вы думаете… Лорд слышал? — мысленно спросила она, вытирая кровь из уголка рта. Снейп наклонился, навис над ней, будто хищник, но его голос в голове был почти мягок. — Если не сам, то кто-то обязательно расскажет. Шум был достаточный. Теперь — вы заключённая. И я вас охраняю. Пока не придёт Поттер. А потом… — он замолчал. — Потом — конец? — спросила она. Глаза её были ясны, несмотря на дрожь тела. — Потом — правда, — ответил он. — В том виде, в каком мы её не выбираем. Только принимаем. Или нет. Гермиона кивнула, откинулась на спинку стула. Она чувствовала, как магия Беллатрикс копошится в связке — ядовитая, искрящаяся, как змея, почуявшая кровь. Та злилась. Была в бешенстве. Но под этим — нечто другое. Что-то, что Гермиона не сразу осознала. Страх. Тоска. Привычка. Слабость? Нет. Привязанность. Даже сейчас, когда по коридорам прокатились её крики, Беллатрикс не отрезала связь. Не пыталась. И от этого хотелось смеяться и плакать одновременно.