Запад смотрит в глаза востоку

      Ночи в Конохагакуре прозрачны и холодны, как морозные объятия юки-дзёро — в белых ладонях по горсточке льда. Над головой Сакуры смыкаются храмовый свод и чёрная чаща, совиными голосами ухает лесная жуть. Вдали — пенная глыба снегов на рисовых полях и врезанная в небо пагода, похожая на взмах журавлиных крыльев. У водопада круглится молочный туман, а воздух выморожен, что не вдохнуть.       Она лежит на полу между их горячих тел — как подношение двум полубогам, нелюбимым сыновьям Кроличьей девы. Дико светится полночь, в оскале лопается лунный рот. Сакуре хочется потрогать их спины — похожа ли их кожа на человеческую, сонную, молочно-тёплую, или их мышцы отлиты из бронзы и камня, как болтают деревенские рыбаки?       Она слыхала про бесстрашных шиноби от разных людей — от уважаемых господ и высоких гостей до заблудших ямагаси и бедняков, просящих милостыню у храмовых ступеней. В Конохагакуре ходит молва: след в след за шиноби бредут полунощные демоны, злые духи клубятся у них на пути. Тысячу лет назад близнецами родила их древняя богиня и прокляла — с тех пор неприкаянные души её божественных детей обречены перерождаться в мальчиках, потомках великих кланов. Полнятся их тела нечеловеческой чудовищной силой — то озлобленная старуха-мать целует на ночь их ладони.       Не подходи к ним, добрый человек, берегись.       Ветер шевелит тонкое одеяло, крадётся по обнажённой шее, трогает грудь, и Сакура почти не боится: стали бы сыны древней жрицы спасать её от беглых преступников-головорезов, стали бы рисковать своей божественной жизнью ради деревенской девицы, дочери простого крестьянина?       …Промысел Конохагакуре — рыба и рис. Много лет назад крестьяне облюбовали щедрый на дары и еду край: обглодали тела огромных сосен древоколами, выжали соки из плодородной жирной земли, надлопнули полноводное брюхо изобильной на карпов пади.       Век люди жили богато и сыто, пока минувшей зимой не разгневали непомерной гордыней и жадностью богов, приславших на их землю страшный мор. Первыми стали помирать старики и дети — словно проклятая необузданная сила крала по ночам дыхание из ломких соцветий их рёбер; следом хирели остальные — и взрослые, и молодые.       Ничей дом не обходила злая беда.       Душа же Сакуры давно жила лесом: вечерами спускалась она в чащу, шла глубоко-глубоко, собирала целебные травы и ягоды. Порченный неведомой хворью простой диковатый люд сторонился дремучей глуши, винил её в своих бедах да трепетал перед мрачной прохладой — мерещились ему провалы глаз онрё и посиневшие, в ожерельях трупных пятен руки óни вместо обглоданных зимой ветвей, но Сакура не боялась мёртвых так, как боялась живых.       Однажды вечером ступала она по вязкому оленьему мху, припорошенному снегом и напоенному живой водой, пока молодую тонкую шею не обхватили грубые пальцы, не загоготали шакальим смехом прожорливые глотки, не дыхнул в лицо гнилой смрад застарелого мужского пота, не приподняло подол кимоно лезвие ножа…       Страх смерти лизнул спину шершавым языком, крик оборвался в горле. Падение обожгло затылок каменной болью — юркнула под воротник горячая струйка. Не жить Сакуре, не ходить больше в лес за травами, не видеть краснеющие клёны в момидзи, не вылечить родного отца и не смотреть больше в его добрые глаза, — как вспыхнула ночь боем и задохнулись глотки разбойников в предсмертном хрипе. Жирная чёрная кровь окропила белоснежную землю, засверкали два лезвия — побратимы Луны и Солнца — как драгоценные камни в кандзаси Крольчихи-матери.       Посыпались головы разбойников Сакуре под ноги.       Ловкий, неуловимый блеск оружия, бесшумная поступь, стройные спины гордо заклеймены монами именитых кланов. Сакура осторожно поднялась с земли, не хотела смотреть, но не могла оторвать взгляд — остывала в глазах жизнь, бились лбы, в последний раз целуя алый снег, — падали ниц перед лихой силой двоих шиноби.       — Что ты делаешь одна в лесу? — сверкнул улыбкой один из них, беспечно вытирая лезвие катаны о снег — красные ленты, перетянувшие девственно-белый набадзюган зимы. — Заблудилась?       Волосы его — светлы как солнечный лик, глаза — по-лисьи лукавы, полны талой весенней воды. Он, должно быть, богат: слишком новы и чисты широкие хакама и хаори, натуго перевязанные шнуром-химо.       Сакура скромно отступила на два шага, склонила голову в почтительном поклоне:       — Спасибо, что спасли мою жизнь, господа. Чем я могу вас отблагодарить?       — Нет-нет, — ласково посмеиваясь, прервал её шиноби. — Прекращай это, не нужно поклонов… Из какой ты деревни, красавица? И как тебя зовут?       — Сакура…       — Сакура, — повторил он с улыбкой и нараспев. — Минула весенняя ночь, белый рассвет обернулся морем вишен…       — А ну заткнись, бестолочь, — прорезал воздух голос его спутника — бесстрастный и прохладный, как непрозрачный лёд.       Шею Сакуры прикусил озноб. Она обернулась: звонко чиркнуло лезвие катаны, исчезнув в сайе, запахнулось чёрное хаори на белом хитатаре. Бледное, застывшее в неподвижности красивое лицо — тонкие брови, напряжённо сжатые гладкие губы. Взгляд — тёмный, как дно колодца, равнодушно мазнул по её фигуре и устремился к напарнику.       Яркий, как утреннее колыхание солнца, шиноби вместо ответа по-ребячески показал ему язык и снова обратился к Сакуре:       — Так откуда ты?       — Я из соседней деревни, из Конохагакуре…       По лицу шиноби пробежала тень.       — Говорят, вашу деревню подкосила какая-то болезнь? Это правда?       Сакура кивнула:       — Правда. — Она приподняла запястье с повязанным на нём бамбуковым мешочком. — Я часто здесь бываю, собираю целебные травы. Мой отец, рыбак, хоть и ходит в море, но тоже болен, поэтому я…       Она примолкла на полуслове.       — Далеко ты забралась. Скоро совсем стемнеет. — Шиноби покачал головой, посмотрел куда-то вглубь настороженной чащобы. — Недалеко отсюда храм Инакадате. Переночуем там, утром отведём тебя в твою деревню. Пойдёт?       Он весело подмигнул — расплёсканные пятна света засияли в глубине его глаз, и Сакура, распятая в его благодушии, кивнула.       — Саске, уберёшь их? — Он обвёл глазами трупы. — Ночь впереди… Мы пойдём вперёд.       Сакура проплыла мимо шиноби по имени Саске медленной неслышной тенью — длинным шлейфом потянулся его вызывающий страх и трепет холодный взгляд.       Глухая чаща, куда уводил её безымянный спутник, темнела — неоткуда взяться ни пламени, ни солнцу, но Сакуре показалось — там, в холодной и сумрачной мгле за её спиной, там, где сочилась крадущаяся на мягких лапах ночь, вдруг вспыхнул и погас огненный шар — будто кто-то развёл огромный костёр и сразу же его потушил.       Сакура обернулась, вгляделась во мрак, но ничего не увидела.       — Не бойся нас, Сакура, — мягко сказал её спутник. — Не было случая, когда мы причинили человеку вред.       — А те, кому вы отрубили головы, разве не…       Она не договорила: язык споткнулся о зубы на слове «люди». Колючие коготки суеверного страха вцепились в хребет, пересчитали позвонки. Шиноби лишь сказал:       — Я не представился. Извини. Моё имя — Наруто.       Храмовый свод, выстуженный морозами, обросший инеем, изгибается полукругом на её головой, холодный-холодный, как дворец горной ведьмы Ямаубы. С колонн дождевыми струями стекают строчки иероглифов, из углов сочатся тени, затаённые в тёмных складках, ощупывают резные выступы и, змеясь, крадутся, подбираются к всё ближе. Сакуре страшно и холодно: невидимая паутина тьмы ложится на грудь, сердце сжимает когтистая лапа ужаса.       От тел шиноби, лежащих по обе стороны, пышет жаром.       Ей хочется спрятаться за Наруто, потому что он светел, а свет прогоняет тени. Ей хочется спрятаться за Саске, потому что ни одна тень не сильнее тьмы, плещущейся у него внутри.       Сакура пытается отвлечься, Сакура лихорадочно катает их имена на языке. На-ру-то. Сас-ке. Приди, Крольчиха-Мать, одари сыновей силой побороть ужасы ночи. В бесшумном движении воздуха Сакура явственно чует, как она неустанно тянет к ней руки; затылок холодит потустороннее дыхание.       По другую сторону век непроницаемая горячая тьма сливается с громкими шорохами. Сакуре кажется — она слышит неуловимый шафрановый шелест длинных ряс, лёгкий треск благовонных курений и отдалённый тонкий звон божественных колец хакхары…       — Ты, что ли, обиделся? — вдруг звучит совсем рядом.       Сакура застывает: вдох проваливается в грудную клетку и надолго там замирает. Голос у Наруто с хрипотцой, но тихий-тихий, как сонное колыхание полудня, как летние сумерки, напоенные светом. Сакура осторожно, незаметно приоткрывает веки: в дымном тумане ресниц освещённая белой луной улыбка Наруто похожа на стальной блеск нагинаты, и сам он — как солнце, прикрытое месяцем во время затмения, сияет даже во тьме.       — Нет, — прохладно отвечает ему Саске.       В его голосе прохрустывает лёд. Торопливо шуршат благородные хакама и хаори, и Сакура вновь зажмуривается что есть сил — так, что перед глазами танцует прожелть звёзд.       — Вижу, что обиделся.       — Заткнись.       — Саске, хватит ворчать.       — Может, ещё расскажешь про весеннюю ночь и море вишен?       — Ну не ревнуй, я же пошутил…       Правый бок обжигает пустотой и холодом — Сакура кожей чувствует невидимый полёт ткани и шевеление тёплого ветра, будто Наруто, как по волшебству, поднялся в воздух и очутился по другую сторону.       Голоса тают — не разобрать.       Сакура чувствует магию на кончиках пальцев, Сакуре боязно, любопытно и неловко, как будто её застали за подглядыванием в офуро. Она старается отвлечься, представляя, что слышит, как речная волна перебривает ожерелье из раковин, как трещит древесный уголь в очаге ирори, как серебристо переливаются поутру голоски желтокрылых угуйсу, но быстрый уютный шёпот леденит и будоражит слух, и в горле словно щекочет конопляной щёточкой: Сакура слышит звуки, которые ни с чем не спутаешь, слышит шуршание одежд, шумные вздохи, коченеет под тонкой рисовой тканью одеяла и боится открыть глаза.       По неошкуренному полу кружится лёгкая заверть — её благостная ласковая ладонь огибает Сакуру, шевелит её волосы, треплет край одеяла. Шелестят прах и былинки, словно кто-то омывает неочищенный рис.       Рядом торжествует какое-то волшебство.       Сакуре любопытно. Сакура приоткрывает глаза.       Золотоглавые немые идолы, врезанные между храмовых колонн покорно склоняют головы, луна замирает на полувдохе, и Сакура видит: тени отступают — нигде не горит ни андона, ни свечи, но плавно сочится золотой и фиалковый свет, призрачными лентами исходит от тел её ночных спасителей. Видит, что они замерли в воздухе, а за спинами их плывут по кругу чёрные бусины, словно нанизанные на невидимое кольцо.       Потусторонний страх жалко трепещет в горле, но взгляд оторвать невозможно. Правы были бедняки и монахи-отшельники, правы были богатые господа, думает Сакура, глядя, как сдержанно светится их кожа, как Наруто вычерчивает линию по изящному перекрестью ключиц Саске, как прижимается губами к лунке между их разлётом, похожим на сложенные лодочкой ладони, не люди они — демоны, колдуны, призраки, кто угодно — но не люди. И в лесу на неё напали тоже не люди, не разбойники, рожденные человеческими женщинами, а ёкаи и оборотни-яогуаи, что преследуют проклятых матерью сыновей.       Бежать, скорее бежать, думает Сакура, но не может сдвинуться с места. Она страшится шевельнуться, но и лежать бездвижно тоже боязно — лишь бы не стать цветком вишни, случайно сорванным в запале невиданной страсти. Сакура впервые по-настоящему ощущает, как по-человечески слаба, но продолжает смотреть, как Наруто гладит бумажно-белые предплечья и сильную грудь, как спускаются его пальцы по колышкам рёбер, как соскальзывают на пол распоясанные хаори, как откидывает голову Саске, позволяя трогать прозрачно-белую кожу своей шеи, — словно мрачный холодный вулкан, разбуженный и теплеющий под нежным вниманием солнца.       У Сакуры остро и жарко тает под сердцем. Так и лежать бы, околдованной, завороженной, видеть, как желание выламывает их тела, на которых выцветают следы нежности и плавится медовая испарина, видеть, как спелыми персиками вызревает страсть и падает в подставленные губы поцелуями. Сакура ни разу не видела обнажённого мужского тела, но не отыскивает в себе стыда: Саске и Наруто не кажутся ей людьми.       Она ничего не понимала в богах и ничего не разумела в шиноби, и оттого они виделись ей сошедшими с каменных помостов ожившими божествами, глядящими на неё с высоты своей недосягаемой природы.       И близость их — не земная вовсе, а будто сакральное таинство, сложный священный ритуал.       Храмовый свод медленно истекает персиковым соком, качает на тёплых волнах её хрупкое тело. Под кожей набухают розовые бутоны, и Сакура — неидеальная в своей человечности — чувствует, будто она сама источает розовый запах, будто её несозревшая зелёная бархатистая кожица набирается персикового цвета. На полом дне её живота тяжело копится тепло — безжалостный деревенский труд и голод стесали её женскую мякоть, огрубили мышцы, выдубили белые руки, — но что-то осталось, незримое, тонкое, как шёлковые нити, — упрямо нежное и девичье.       Думает глупое, наивное: если бы кто-то сватался к ней в мужья, на кого бы он был больше похож? На Саске или Наруто? Кого бы выбрал её бедный больной отец? Если бы в её бренных и смертных венах текла божественная кровь могущественной Кроличьей девы, если бы она могла источать священный свет, рубить головы ёкаям и витать в воздухе — без крыльев и опоры — смогла бы она вылечить отца?..       Будь у нее такая сила — что там отца, деревню бы вылечила.       Нечаянные слёзы обжигают глаза, и Сакура зажмуривается — крепко-крепко, словно загадывает желание.       — Сакура.       Под храмовой кроной Инакадате тьма и ветер воют, словно читают тайный молебен, — и если в подлунном мире существовала настоящая магия, то она происходила сейчас: в душе крестьянской девушки — с расцветшей внутри, как весеннее дерево, надеждой, — которой протянули зовущую в объятия тёплую ладонь.       — Иди к нам.       Сакура не может сопротивляться: рука — неясно, принадлежит она Наруто или Саске — паляще-жаркая, поднимает на ноги, и Сакуру плавит в неземном золотом и пурпурном сиянии. Соскальзывает с плеч тонкое кимоно, ладони изучающе и жадно блуждают по худому, совсем не женскому, будто ещё подростковому телу: кружат по жалкому обещанию груди, спускаются по вымоинкам рёбер вниз и вновь поднимаются вверх. Сакуре чудится — она растворяется в полупризрачном мареве, живая в божественном, теряя себя человеческую.       В чаше её лона разгорается необъятное чувство, слишком огромное, чтобы его выдержала крошечная девичья душа. Сакура зажата между их телами, Сакура чувствует всё. Ей невыносимо жарко в руках Наруто. Её кожа едва не пузырится, обжигаясь о пронзительный взгляд Саске: чёрные ревнивые глаза в глубине кроваво тлеют алыми углями, следят за сильными руками на её теле, и Сакуре кажется, одно неверное движение — и он свернёт ей шею.       — Не бойся, — шепчет Наруто, пряча поцелуи в изгибе шеи Сакуры, — не бойся нас.       — Я не могу…       — Почему? Он не против, — догадывается о причине Наруто. — Саске, скажи Сакуре, ты же не против?       Саске холодно и пристально смотрит ей через плечо — туда, где от Сакуры скрыты глаза Наруто. Целую секунду он кипит раздражением, а затем тёмную прорубь взгляда затягивает хрупкий ледок.       — Только потому, что этого хочешь ты, — тяжело изрекает он, и его слова проглатывает жаркая тишина, как озеро золотую монету.       Наруто отводит от его щеки тёмную прядь, приглаживает скулу — взгляд Саске, настороженно-жесткий, медленно оттаивает. Он тянется за поцелуем к Наруто, Наруто отвечает, а потом поворачивает лицо к Сакуре, и их троих затягивает в беспорядочный водоворот.       — Я хочу ей помочь, — оправдывается Наруто между поцелуями, обдавая дыханием раковину уха, шею и губы Сакуры. Дрожь льётся по её обнажённым плечам. — Ты ведь не против ей помочь, Саске…       Поцелуи Наруто — как чистый свет, как расплавленное солнце. Поцелуи Саске — как погружение в ледяной мрак, как холодная колодезная вода. Сакура дотрагивается до их тел, как до воплощённого чуда: их кожа горячая, живая, как у людей, — ни льда металла, ни холода бронзы, только жар и тепло крови, разгоняемой двумя сильными сердцами.       Наруто вбирает в рот её розовый сосок, пальцы Саске влажно скользят у её возбужденного входа. С губ Сакуры срывается стон — раболепный вой жалкого человеческого подобия, прикоснувшегося к божественному, но так его и не познавшего.       Сакура льнёт к Наруто солнечным бликом, льнёт к Саске незаметной тенью, и теряет себя окончательно, когда они оба оказываются в ней, пробивая насквозь её душу.       Храмовый свод затягивает в звёздный водоворот, с неба проливается тушь, складываясь в древние иероглифы и символы, и Сакуре неожиданно открывается их тайный смысл. Ей становится легко и истерически весело — теперь у неё есть власть и всемогущество, и, видимо, с её губ скрываются какие-то слова, потому что ей отвечают:       — Какие же мы полубоги, Сакура? — посмеивается Наруто.       Сакура прижимается ртом к его губам и шепчет:       — Мои.       Свет пробивается сквозь веки острием ножа, колючий холод кусает щиколотки. Сакура открывает глаза и не сразу узнаёт место, где находится: ветер подталкивает хлипкие сёдзи, баюкает котелок, вымазанный в саже, над тлеющим ирори. Старые, родные поистрепавшиеся татами. Сплетённая из соломы куколка-оберег, подвешенная у заколоченного окна. Прокопченный очаг знакомо и по-домашнему пахнет дымом и чайными листьями, в нос ударяет пресный запах сырой земли.       Сакура неловко садится, поджимает босые ноги…       — Сакура!       Против света её тяжело разглядеть, но Сакура и так узнает голос подруги. Ино семенит к футону, торопливо опускается на колени. Длинные, собранные в богатую алую ленту волосы — подарок жениха, который Ино трепетно берегла, — растрёпаны, на рукавах и подоле кимоно тёмные пятна, вымоченные в снежной хляби.       — Как ты? — взволнованно спрашивает Ино. — Ты так долго не приходила в себя, что…       — Что я тут делаю? — Сакура растерянно оглядывается, словно видит свой дом впервые.       В голове плещется густой ватный туман, сквозь который проступают силуэты Саске, Наруто, злобных демонов-оборотней, напавших в лесу, храм Инакадате — стыдливый жар приливает к щекам — то, что происходило после…       Но больше ничего. Пусто.       Сакура сжимает виски, зажмуривается до белых мушек под веками, силясь вспомнить, но в затылке резко лопается боль. Она охает и едва не падает со стоном обратно на футон.       — Ты не помнишь, что с тобой было? — Ино взволнованно заглядывает ей в лицо. — Когда ты вчера ушла в лес и не вернулась… Кое-как мне удалось упросить отца и охотников разыскать тебя, и если бы не они…       — Разыскать? Где?       Но Ино причитает, будто не слышит:       — Хорошо, что тебя быстро нашли. Отец сказал, ты лежала под деревом. Споткнулась, наверное, и ударилась головой.       — Как? — ахает Сакура. — Быть такого не может. Я ночью была в храме Инакадате, в который…       — В храме? — искренне пугается Ино. — Нет, Сакура, храм от места, где тебя нашли, слишком далеко, два дня пути. Тебе, может, причудилось.       — Но я была там, с двумя шиноби, их звали Саске и Наруто…       Но Ино её уже не слушает — поднимается с колен, суетится, наливает воды в плошку, подносит Сакуре. Голос её дрожит, благодарно-благостная радость льётся с губ:       — Мы боялись, тебя медведь подрал или кто похуже. Ками-сама, как хорошо, что рядом с тобой даже следов не было — ни звериных, ни человечьих… Что, если бы демон-цутигумо тебя пожрал, что бы мы тогда делали…       Сакура ощупывает затылок, вновь натыкается на притупленную боль: крошится и похрустывает под пальцами засохшая от крови прядь. Тревожная пустота плещется в груди, затапливает сердце. Выходит, ей всё приснилось? Ни оборотней она не встречала, ни храбрых шиноби по имени Саске и Наруто? Ни храма, выходит, не было, ни ночи в нём?..       Разочарование перетягивает горло тоненьким шнуром. Долго, очень долго сидит Сакура на футоне, слушая птичий щебет взволнованной Ино:       — Ты лучше отдохни, — наконец, говорит она, осторожно поднимаясь с татами, — а я пойду. Как придёшь в себя, выходи, там во дворе чан стоит, замерз уже, я не трогала… Твой отец рыбу оставил с вечера.       Сакура бесцветно кивает.       Ино скрывается за порогом, и промозглый ветер прибивает к косяку хлипкую дверь. Гул тяжело отзывается в доме, словно в пустом колодце. Колышется у окошка соломенная куколка — маленький бессильный талисман домашнего очага, высмоленный в еловом соке. Сакура сползает с футона, подходит к окну, бессильно обрушивается на колени, в молитве сложив у лба ладони.       — Ками-сама, если я когда-нибудь… — шепчет она, — если бы я… пусть только всё окажется правдой…       Тишина гулко тянется под потолком — нитка росы на рисовом стебле. Старый дом устало и сочувственно вздыхает, ветер стучится в ломкие ставни. Память о вчерашнем вечере удивительно реальна — будто и не сон совсем.       Но разве верила Сакура до сих пор в жутких онрё и призраков? С чего бы тогда и шиноби существовать на свете? И так ли она хочет, чтобы ночь оказалась правдой — много ли гордости в том, чтобы лечь под двух мужчин молодой незамужней девушке?       Сакура внутренне сжимается, как испуганный зверёк. В ответ в голове раздаётся тихий вкрадчивый голосочек: а много ли человеческих мужчин способны победить оборотней, много ли из них обладают настоящей магией?       И много ли ещё будет волшебства в её простой жестокой жизни с хворым отцом, в нищенском доме, в деревне, где что ни день — так кто-то помирает от неведомой болезни?..       Сакура поднимается на ноги, поправляет сбившийся пояс кимоно — и вправду, подол примятый, сырой, замызганный, весь в измокших рыжих еловых иголках, словно она долго лежала на земле. Сакура отряхивается — потом отстирает — надевает гэта и выходит за порог.       Двор, окружённый полусгнившим частоколом забора, запущен, как ощипанная старая курица. Покосившийся сарайчик, выщербленные ямы, в грязных залысинах лежит ещё свежий снег.       Сакура вздыхает, видит чан с полумороженой рыбой.       Ино оказалась права — замерзла совсем, ещё чуть-чуть, и пришлось бы дровоколом рубить…       Сакура подвязывает рукава, тянет мёртвую рыбу за хвост — холодную, заледенённую, ведёт тёплой рукой по белому чешуйчатому брюшку, смахивает льдинки, крепко обхватывает хвостик…       Её истошный крик слышит вся деревня.       Из рыбацких хижин высыпаются испуганные жители: соседка, побросав дрова, выскакивает посмотреть, что стряслось с дочкой рыбака Кизаши. Семенившая мимо старуха роняет плетеный бамбуковый кувшин и хватается за грудь — уж не йонаки-баба ли среди бела дня воет. Трое босоногих мальчишек околачиваются у забора, со страхом заглядывают в лица взрослым, спешащим на пронзительный девичий вопль, а потом провожают их же — разочарованных и скучающих.       Не выдерживают — бросаются со двора, просовывают любопытные мордашки сквозь оспины хозяйской ограды и удивлённо — все как один — переглядываются.       Посреди заснеженного двора, обхватив ладонями бледное лицо, стоит до смерти напуганная девица Харуно. А в ногах её бьются живые блестящие рыбы.