Ветер Балтики

      Удивительно тёплый ветер Балтики трепал седые волосы. Внезапный замысел императора покинуть душный Петербург и провести день с семьёй и графом на побережье Финского залива Бенкендорфа нисколько не удивил. Вопреки своему домоседческому характеру, граф не был против выбраться из своего пыльного кабинета. Сейчас, стоя босыми ногами в чистом песке, он ощущал какое-то захватывающее спокойствие и умиротворение, синяя гладь воды с золотыми прожилками солнца и пенными «барашками» заставляла неотрывно любоваться. Крик чаек в небе совершенно не отвлекал и не заполнял пустоту мыслей, наоборот, Бенкендорфу в моменте показалось, что чайки похожи на плещущуюся рыбу в волнах, такие же серые и блестящие.       Он стоял на отдалении от императорской семьи, только наблюдая, как они размещаются в беседке, Николай велел графу отдыхать и не лезть с помощью. Александра Федоровна, будучи увлечённой маленьким Константином, который капризничал и отказывался надевать панамку, разместилась в самой тени беседки, солнце ей совершенно не нравилось, женщина сильно тревожилась за свою кожу и не хотела краснеть. Николай Павлович методично, определённо нудно и размеренно, объяснял старшим отпрыскам правила поведения, император лично дал графу выходной, поэтому на помощь с детьми не рассчитывал, уповая на их благоразумие.       Все происходящее накатывало на графа волны спокойствия и внутренней гармонии, правду говорят, что на небе только и разговоров, что о море. Ничего на свете нет прекраснее, чем эта мощная сила, сметающая все на своем пути в периоды бранного настроения, сейчас умиротворённая, разнеженная ярким июльским солнцем и игрой лучей на своем волнистом брюхе. Белеющие вдали паруса навевали какой-то несвойственный ему романтизм и сентиментальность. Вот она, сила его государства и результат работы горячо любимого государя.       - Дядя Саша! - на него уже неслась стайка императорских отпрысков, все славные мысли как ветром сдуло. Он не успевает обернуться, как его сбивают с ног и роняют на горячий песок под звонкий хохот и крик Николая Павловича.       - Господи, что ж вы... - граф обнаруживает, что на нем сверху восседает сам Александр Николаевич звонко хохоча, - Ваша Светлость, вы поди не малыш уже, слезьте, Бога ради...       - Я вас победил! Я победил!       Тут уже встревает старшая сестра, Мария Николаевна, стаскивая брата с тела несчастного графа, звонко ругаясь на него.       - Папенька же сказал не тревожить дядю Сашу!       Бенкендорф только усмехается, усаживаясь на песке. Батенька сказал не тревожить, а дети все сделали ровно наоборот. «Как же это на вас похоже, Nicholas...» - подумал про себя Бенкендорф, вытряхивая из волос песок. Маленький Николай проказничал не менее собственного выводка, а порой еще хуже. Вспомнить хоть историю, как этот, совсем маленький ребёнок, возомнил себя караульным, в мундире Измайловского полка, к которому он был определён, с ружьём, стоял ранним утром, охраняя покои императора Александра. Юный измайловец тогда заявил, что сегодня его полк охраняет дворец, а потому он решил с ночи выбрать себе самое почётное место. Тогда его, покойный ныне, брат Александр, не упускал возможности рассказать эту историю всем, кто только интересовался судьбой маленького Николая.       - Прошу прощения, а с чего бы вам, Ваша Светлость, меня побеждать? Я представляю угрозу для императора, его супруги или вас лично? - Бенкендорф с весельем в глазах смотрит на замешкавшегося наследника.       - Ну а что?! Стоите тут один, далеко, кто знает, что вы замышляете!       Александр Романов краснеет, когда получает укоризненно-непонимающие взгляды от трёх пар глаз, до императорского сына доходит, что он сморозил глупость. Не найти во всей империи человека более преданного, чем Бенкендорф, все это знали, все, кроме Александра, видимо.       Над Александром повисла угрожающая тень, граф и дети затихли, лишь наблюдая. Медленно оборачиваясь, Александр встречается с недовольным взглядом отца и нервно сглатывает. Николай выглядел поистине устрашающим, что даже внутри жандарма что-то вздрогнуло, но быстро расслабилось. Нравилась ему тень раздражения на императорском лице, обычно такое спокойное, но, как оказалось, за редким исключением, способное на эмоции. Это радовало и завораживало, намекало, что император в первую очередь человек, а уже после император.       - Молодой человек, я что велел? - голос Николая строг, ни намёка на смех или шутку. Не до шуток, когда собственные дети твои слова ни во что не ставят. Графу этого не понять, дочери всецело легли на плечи их матери, а с отцом они никогда не пререкались. Сыновей Господь не послал, наверно, оно и к лучшему.       - Не тревожить Александра Христофоровича... - пробурчал под нос юный Романов, избегая встречи взглядом с отцом. Вся эта ситуация веселила Бенкендорфа.       - Бросьте, Ваше Величество, дети нисколько не тревожат меня, все в порядке, - начал было смягчать участь юного Александра Бенкендорф, как сам встретился с недовольством императора, тут же закрывая рот.       - Александр Христофорович, не лезьте в воспитательный процесс. Итак, Александр Николаевич, вы нарушили мою просьбу и отцовское наставление, что изволите делать?       Романов топчется на месте, не зная куда деться из под пристального взгляда отца, обстановка ему очень не нравилась, с одной стороны недовольный папенька, с другой пристальные взгляды сестёр, при которых подобного рода отчитывания были позорными, с третьей стороны любимый дядя Саша, который ничего плохого не сделал, но тоже получил нагоняй. Не хорошо.       - Нужно извиниться перед графом Бенкендорфом...       - Вперёд.       Романов оборачивается на жандарма и протягивает ему руку, помогая подняться с песка. Просить прощения сверху вниз было не этично и грубо.       - Простите, дядь Саш...       Со стороны отца раздаётся недовольное покашливание.       - Прошу прощения, Александр Христофорович, больше не повторится, - Александр понял свою ошибку и тут же исправился. Получив кивок от графа и отца, дети быстро сбегают к матушке в беседку, что бы не получить еще за что-нибудь.       Бенкендорф провожает стайку взглядом и ловит на себе взгляд императора.       - Не стоило так строго, Николай Павлович.       - Александр не понимает рамок приличия, это нужно пресекать, Alexandre, - мурчание на французском заставляет жандарма улыбнуться уголками губ. Николай был прекрасен в своей строгости и чудесно скорой отходчивости. Бенкендорф неловко засматривается на точеный профиль императора.       Все в этом человеке красиво и хорошо, даже сейчас, когда все формальности оставлены в Петербурге и они стоят босые, с подкрученными брюками и в одних только хлопковых рубахах, наслаждаясь тёплым ветром с залива, синевой воды и игрой солнца.       - Александр Христофорович, у вас вся рубашка в песке, позвольте, - действительно, все рукава его чёрной рубашки были усыпаны мелкими песчинками и осколками ракушек, если такой беспорядок остался на гладкой ткани, то страшно и подумать, что творилось в завитках волос на затылке.       Руки императора аккуратно, с предельной нежностью и скрупулёзностью начали отряхивать одежду графа от песка. Касания ощущались ожогами на коже, даже через ткань, жандарму казалось, что ладони касаются напрямую. Когда движения перешли на спину, то он совсем не сдерживает тяжёлый вздох. Они такие открытые, такие доступные чужому взгляду, но так плевать, так плевать когда за тобой ухаживает сам император.       - Все в порядке? - горячий шёпот из-за спины на самое ухо выбивает землю из под ног.       «Николай Павлович, ну что же вы творите, тут ваша супруга и дети, а вы так бессовестно кружитесь вокруг меня!» - мысль остается не озвученной, но грузом оседает на языке. Не хотелось портить эту светлую и по своему интимную обстановку.       - Да, благодарю за помощь, Nicholas, - быстрее, чем он успевает обдумать свои действия, граф хватает чужую ладонь и переплетает пальцы, укладывая замок из рук на своем плече. Ему хочется касаться, ему хочется быть ближе, если бы они сейчас были совершенно одни, то он бы обязательно позволил себе такую шалость.       - Не стоит благодарить, Alexandre, - Николай не против касаний, он сильнее сжимает чужие пальцы, обходит графа и тянется ближе и касается кончиком своего носа чужого. Наверно, это целомудренное касание было интимнее чего-либо. Бенкендорф бы замурчал, если бы не оклик Александры Федоровны, приглашающий мужчин к столу.       Первым отстранился император, улыбнувшись графу так чисто и невинно, что у последнего ёкнуло сердце, и направился к жене и детям первым.       Это было правильно. Правильно, но несколько прискорбно.       Бенкендорф остался один на побережье, снова обращая свой взор на гладь воды. Кажется она стала более беспокойной, пенные барашки накатывали на песок с большей силой и частотой, действительно слегка усилился ветер, растрепав причёску Александра окончательно. Погода будто чувствовала душевные метания Бенкендорфа, поддерживая его своим физическим воплощением и более открытым проявлением настроения.       Только в одиночестве, за закрытыми дверьми, Бенкендорф мог позволить себе эмоции, в этом он несколько завидовал природе.       Его снова окликают, в этот раз сам Николай Павлович. Граф не сдерживает улыбки и, утопая в песке, бредёт в сторону беседки.       Наверно, все так и должно быть, а если должно, то он счастлив.