Никогда

      Зоя не успевает к Ксюше домой — но ловит её в приёмном отделении психиатрического диспансера. Второй сумасшедшей там выглядит в одном пиджаке, лоферах, не подходящих к костюму, со всклоченными волосами и размытыми по векам тенями.       Ксюша под транквилизаторами — никакая — но уже успела оклематься настолько, чтобы ноги кое-как переставлять. И её проще под руки вести, помогая равновесие поддерживать, чем с каталки на каталку перекладывать.       Зое на неё страшно смотреть. У Ксюши круги под глазами, впалые щёки и ярко-алые губы не от помады — кусала; волосы к вискам и лбу липнут, обрамляя череп, точно мокрые и пиджак мятый-мятый, и на футболке мокрое пятно, и смотрит она куда-то в сторону отрешённо, потеряно. Вздрагивает, дёргается, глаза широко распахивает, но слабнет быстро и сжимается, когда удерживающий её фельдшер за руку тянет, чтоб успокоилась.       Зоя успевает поругаться со всеми, чтобы за Ксюшу подписать отказ от госпитализации.              «Да она ж не соображает ничерта», — машет рукой медсестра в приёмном, хотя ей, вроде как, за радости в ночи с невменяемой пациенткой не разбираться.       «Она меня покусала, — ворчит фельдшер скорой помощи, — а Иванычу нос сломала!»       «Мы не имеем права…» — лепечет дежурный врач.       А Ксюша вертит головой, покачивается и плакать начинает беззвучно, без эмоций — просто слёзы катятся по щекам и подрагивают губы.       Им разрешают остаться в приёмном, пока Ксюша не придёт в себя. Зоя Ксюшу тут же к себе прижимает, приобнимает сначала, а Ксюша падает, и Зоя её к себе на колени укладывает, ноги помогает на койку закинуть и вытянуть. Тот же врач, что полчаса назад доказывал незаконность Зоиных действий, просит медсестру поставить Ксюше капельницу. Зоя волком смотрит, но едва рот открывает, Ксюшу к себе крепче прижимая, поперёк груди обнимая, врач поясняет: с витаминами и антиоксидантом.       «Не сгибай ручку, милая, — воркует медсестра, подключая систему к катетеру, закатав рукав пиджака. — Там трубочка, вену не проколет, но капать не будет. Последишь за ней? — обращается уже к Зое. Та кивает, придерживая Ксюшино предплечье. — Ну вот и славненько, сейчас быстренько оклемается».       Ксюшу потряхивает. Она бормочет что-то несвязное, жмётся к Зое подальше от капельницы, носом в живот тычется, мычит. Зоя её гладит одной рукой, губами к макушке прижимается, шепчет что-то тоже не очень ясное:       — Всё хорошо будет, Ксюш, я тебя тут не оставлю, — что-то абсолютно банальное и абсолютно честное.       Ксюша жмурится сквозь слёзы и скулит: «Не надо». «Не оставляй». «Можно домой?» Всхлипывает и выдыхает беззвучно почти, челюсти сжимает. Она тоже боится больницы.       Зоя со всем соглашается и на всё с готовностью кивает. Берёт Ксюшу за вторую руку и пальцы переплетает.       «Всё равно сюда вернётся, — вздыхает санитарочка, парой ловких движений смывая все грязные следы с плитки. — Все сюда возвращаются…»       В её голосе нет ехидства или угрозы — только смирение с безысходностью. Ксюша её не слышит, а Зоя не ввязывается в спор. Она знает: это ошибка. Ксюши здесь быть не должно и не будет, даже если конкретно кукухой поехала, даже если ей правда медицинская помощь нужна. Не так, не таким образом, не сюда. Нет-нет-нет-нет-нет-нет.       Ксюша засыпает. У Зои затекают ноги. К ним снова приходит врач в попытке собрать анамнез и убедить остаться в больнице хоть на пару дней. Зоя понятие не имела о том, через что Ксюша проходит; только подсмотренные признаки перманентной тревоги, невроза и недосыпа. Ксюша о своём состоянии не шутила даже никогда. Ксюша вообще редко говорила, кроме первой их встречи — и Зоя жалеет, что половины из её речи не помнит.       Решения о возвращении домой Зоя тоже не меняет.       Может, потому что восемь лет назад её саму из ада никто не забрал. И, кажется, её даже не выписали — так до сих пор и живёт в комнате три на три квадратных метра с мягкими стенами, ремнями на жёсткой койке и плывущей перед глазами картинкой.       Врач обещает зайти, когда Ксюша придёт в себя.       У неё состояние сознания через час: глубокое оглушение и испуг на периферии. Её, по-хорошему, никуда отпускать нельзя, но Зоя не собирается бросать её. Она вызывает такси и с помощью санитара осторожно ведёт до машины; до квартиры помогает довести водитель.       Ксюша молчит и смотрит ровно перед собой пустым взглядом чернющих глаз. Обнимает себя за плечи, ненавязчиво из Зоиных рук выкручиваясь, когда они оказываются в прихожей одни. Как будто дальше она сама справится, как будто Зоя здесь не нужна была, как будто ей стыдно. Она, от дрожи неловко, стягивает пиджак и роняет его к ногам, одной трясущейся рукой пытается развязать бинт, но пальцы не слушаются; Зоя помогает снять повязку, Ксюша отводит взгляд, утыкаясь в стену. У неё гусиная кожа и вздыбленные волоски, и алеющее пятно на сгибе локтя.       Синяк останется.       — Тебе нужно ещё поспать, — шепчет Зоя, вдруг растеряв уверенность. Ксюша качает головой, но пытается разуться, носком наступая на пятку ботинка — и чуть не валится, съезжая по стенке; Зоя прижимает её к себе — осторожно, но та не отстраняется. Поворачивается, пряча лицо у Зои на ключицах.       — Могу я… — выдыхает хриплое, сипящее и горло прочищает, продолжая почти ровно: — попросить… остаться?       Зоя зажмуривается на мгновение, сглатывая тревогу.       — Конечно, — и обнимает по-настоящему, крепче смыкая руки. Ксюша притирается щекой. — Пить хочешь?       — Хочу.       Зоя, сбросив ботинки, провожает её до спальни, надеясь, что Ксюша сама справится с одеждой, и понимая, что вероятность этого мала, — и идёт на кухню. К счастью, сахарница и упаковка чая находятся в первом открытом шкафчике, и Зоя заваривает кружку крепкого, сладкого чая, разбавляя его водой, чтобы можно было залпом выпить.       Ксюша сидит на кровати, сгорбленная и одетая, так же буравит взглядом пустоту. Зоя садится рядом; у Ксюши руки слишком слабые, чтобы чашку держать, и всё ещё трясутся, так что Зоя чашку придерживает, пока Ксюша пьёт большими глотками.       Она едва шевелит губами благодарность, вздыхает и валится на кровать поверх одеяла, неуклюже поджимая ноги, закрывает лицо руками и дрожит. Зоя укрывает её, заворачивая в кокон, двигает ближе к центру, нормально укладывая ноги. Штаны бы с неё стащить, чтоб ремень не передавливал… Зое хочется поближе быть, но лечь рядом она не решается, и садится у изголовья, опираясь спиной о прикроватную тумбочку. Ручка ящика впивается в рёбра.       Ксюша медленно переводит взгляд на Зоино лицо — и теперь уже та опускает глаза, не выдерживая.       Ведь рано или поздно Ксюша спросит «Почему?», а Зоя не сможет ответить. И Ксюше, должно быть, страшнее, потому что она даже не знает, кого именно попросила остаться, хоть Зоя информацию о себе транжирила с лёгкой руки; и потому это не имело никакого значения.       А Ксюша спрашивает сипло:       — Зачем?       И Зоя даже не сразу понимает суть вопроса. Но на него у неё тоже ответа нет…       — Давай потом, Ксюш, ты устала и и не соображаешь. Спи давай.       Она внутреннюю сторону щеки прикусывает, осознавая, как холодно это прозвучало; совсем не вяжется с тем, как она обнимала Ксюшу заботливо и по голове гладила. Краем глаза замечает, что Ксюша ни одним мускулом на лице не дёргает.       — А дальше что?       Зоя не выдерживает: смотрит на неё строго, губы поджимает. А Ксюша смотрит в ответ, словно внутрь.       — Я должна знать, что мне делать.       — Спать, Ксюш, — выдыхает Зоя устало, и с воздухом вырывается раздражение.       Не на Ксюшу, нет — на саму себя — за слабость.       — А потом?       — Суп с котом.       Ксюша моргает, и Зое кажется, что ей грустно невыносимо — сейчас снова заплачет. Она вздыхает, прижимает колени к груди и укрывается по самый нос, закрывая глаза, в калачик сворачиваясь, за ноги себя обнимает. Зоя осознаёт, что никакого права не имела к Ксюше приходить изначально, не могла её домой провожать и оставаться — надежду давать, если теперь у неё сил не хватает ни на один её вопрос ответить.       — Мне страшно, — шепчет в пустоту, упирается лбом в колени. — Я не спасаю людей и не пекусь об их благополучии, я… не знаю, что потом. Я просто… не хочу, чтобы тебе было плохо. И из-за меня в том числе, хотя с этим я уже проебалась…       Зоя жмурится, смаргивая слёзы. Не хватало ещё и ей тут раскиснуть. Хотя это Ксюша всегда лучше всех держалась.       — По-че-му?       Вот и добрались.       Зоя всхлипывает с открытым ртом, но всё равно слышно. Распрямляется, вытирает влагу со щёк.       — Привязалась, — шепчет беззвучно дрожащим голосом. Звонкие согласные стучат, словно молоток по бетону. И сердце ухает вниз, сжимается, обжигает изнутри. За грудиной так больно, что ударить себя хочется, клин клином, и Зоя сжимает кулаки так сильно, что коротко стриженные ногти впиваются в ладони до боли.       Хочет объяснить всю сумятицу чувств, что хотя бы последнюю неделю переживала, но в горле ком стоит. Зоя представляет, как трясёт головой, отмахиваясь от самой себя, и бессовестно оставляет всё Ксюше.       — Я тоже, — шепчет та. — Спасибо.       Зое кажется, что Ксюше правда нужно в больницу. Она по привычке уйти хочет, сбежать, с Ксюшей… нормально всё будет, с ней дальше — нельзя. И, может, срок действие этого «остаться» уже истёк. Но Ксюша взглядом держит, прямым и спокойным, смотрит Зою, словно размеренный фильм. И уже теперь Зою вопросы раздирают: как Ксюша это всё терпит, почему, зачем? Ей-то что с того?       — Ксень… — начинает на вдохе, а продолжить не может. Не имеет права что-то у Ксюши спрашивать, особенно сейчас.       — Так и…       — Что?       Ксюша вздыхает, моргает, словно про себя глаза закатывает, с силами собираясь.       — Не знаю, как обращаться. Я… запуталась.       Зоя сама запуталась и за это — стыдно. За то, что Ксюшу в такое положение поставила. Хоть… по началу было даже забавно — как будто гарантия того, что всё на своих местах останется — в порядке, и не важно, что именно Зоя под этим «всем» подразумевала.       — Зоя. Надо… давно было…       Все их отношения — сугубо рабочие, чёрт, — кажутся теперь бардаком без причин и следствий.       — Так и будешь сидеть?       Зоя кивает, пялясь на собственные руки, и бурчит:       — Могу ещё чай заварить.       — И себе сделай заодно.       Она не понимает, язвит Ксюша или нет. Выглядит вообще так, словно в полудрёме разговаривает, сквозь сон. Но Зоя встаёт, снова идёт на кухню и зачем-то заваривает две кружки чая, несёт обратно в комнату и ставит на тумбочку, снова садится. Ручка впивается под рёбра особенно остро. Пальцы замёрзли и пиджак уже совсем не греет. Зоя затылком чувствует жар от чашек.       — Уходи, если хочешь, — наконец говорит Ксюша.       Зоя вздрагивает от резкой боли в груди, смотрит на Ксюшу загнанно и понимает: не хочет. Но теперь её уже ничего не держит и, наверное, её даже выгоняют. Так правильно, так закономерно. Её скотский характер и соплежуйство никто, совсем никто терпеть не будет. Не должны. Не нужно. Зоя прикусывает внутреннюю сторону щеки, не желая показывать, что она сама с собой борется — и так уже достаточно сказано и сделано было за сегодня. Всего лишь за несколько часов.       Зоя всё не решается встать. Если встанет — уже не вернётся. Ксюша медленно моргает.       — Мне так хреново, — выдыхает еле слышно. — Но я бы… я бы хотела, чтобы ты осталась, я бы…       Она не договаривает, дрожать начинает так, что зубы о зубы ударяют, и она вздыхает судорожно, в одеяло вцепляется, кутаясь сильнее, и челюсти сжимает. Зоя за каждым движением следит.       — Я бы хотела надеется, что ты тоже, что я тебе на самом деле… Что я могу…       Ксюша усмехается горько, вжимая голову в плечи и прижимая подбородок к груди. Качает головой, шурша одеялом. Как будто глупость сказала. Зоя плохо понимает — боится допустить мысль — о чём Ксюша говорит. Зоя ей почти не верит.       — А… когда ты в себя придёшь… ты то же самое скажешь?       — Если ты не уйдёшь. Или нет, — она всхлипывает, скулит в одеяло и жмурится. Шепчет сипяще: — Я не хочу никакого завтра. И так страшно сейчас.       Зоя думает, что если она сейчас уйдёт, то всё точно останется на своих местах — и точно не будет в порядке. И даже если останется, то завтра, наверное, придётся с Ксюшей ругаться, собственную правоту и личные границы отстаивая, прошлое болезненное сберегая, чувства пряча. Раз — и больше ничего. На осколки — сразу, резко, никаких намотанных нервов, никаких дурных мыслей, изводящих месяцами, никакого назревания огромного и ужасного. Как удар.       Зоя встаёт и обходит кровать, снимает пиджак и вытаскивает из-под Ксюши одеяло; сама ложится рядом и укрывает их обеих. Ксюша поворачивается и придвигается ещё ближе, так, что дыхания смешиваются. Зоя Ксюшу за руку берёт, большим пальцем костяшки поглаживая; по голове гладит, пряди за уши заводя, обнимает за плечи и водит ладонью по спине, прислушиваясь. Ксюша дышать начинает ровнее и больше не дрожит. Глаза слипаются.       — Давай представим, что сейчас всё хорошо, — шепчет Зоя. — Хотя бы до завтра.       И Ксюша кивает, обнимая в ответ.