В закатной тишине

Годжо никогда не считал себя тем, кто должен быть в центре внимания. И пожалуй начнём с того, что его им сполна одаривали ещё с самого рождения и раннего детства, что сначало льстило, подслащивало эго и поднимало самооценку, потом стало раздражением, приглушённо проявившимся на подкорке сознания и пропитавшимся неприязнью до самых костей, а в итоге переросло в нечто лицемерное и уродливое со стороны окружения, сделавшее из него избалованного бунтующего мальчишку, регулярно сбегающего с поместья клана. Годжо знал это с самого начала, он умел различать искренность в чужих словах, видеть зависть в чужих глазах, слышать их радостный лепет и том, как им наконец повезло иметь носителя древних техник, и распознавать ложь в лести с тех пор как ему исполнилось пять лет. Он был слишком мал, чтобы понимать, почему они ему постоянно лгут, почему льстят и смотрят искоса. Что он им сделал? К чему всё это? Однако, также было и очень очень много тех, кто смотрел на него с восхищением, как на музейный экспонат, как на новое редкое животное. Со страхом, если он смотрел им в ответ слишком пристально своими кристально-голубыми глазами. С опасением, когда на очередной тренировке он мог разгромить что-нибудь. Его держали в ежовых рукавицах и обвешивали ограничениями, чтобы он не мог выйти из-под контроля. Это вроде бы логично и верно, но ему ведь было всего пять, неужели он уже в таком возрасте был настолько опасен? Он не понимал. Все казались фальшивками, пытающимися ему угодить. Любого избалованного ребёнка это вероятно устроило бы, но только не Годжо, чей мозг развивался слишком быстро, чтобы детский возраст за ним поспевал, восприятие окружения было другим. Мальчики его возраста резвятся в песочницах, играют в машинки, ходят за родителями, бьют палками деревья, дерутся с другими мальчиками. Годжо тренировался, пока его мышцы не онемеют, а глаза не начнут болеть. Он сражался и убивал проклятия. Его первая миссия была в восемь лет, какое-то третьесортное проклятье второго уровня. Его глаза не были развиты настолько, чтобы видеть прям всё, но они были однозначно яснее и точнее, чем чьи-либо другие. Техниками он ещё не обладал, но был на пути к освоению чёрной молнии, поэтому весь упор тренировок шёл на это и на его физическую форму. Он вернулся в поместье Годжо с рассечённой губой, побитыми костяшками пальцев рук и ушибом ноги. Но выжил, одолел уродливое порождение людского негатива, и этим доказал свой высокий статус. Тогда он узнал, что пока он побеждает, он нужен. Пока он приносит пользу, он важен. В десять лет его накачивали ядами, чтобы сделать невосприимчивым к ним, заставляли работать над телом, пока он не падал на пол в полном изнеможении, вынуждали напрягать глаза, пока они не становились красными и начинала болеть голова. У него было много ран, много ссадин, растяжений, рубцов, вывихов, сломанных костей. Всё для того, чтобы высечь из него крепчайший диамант, смертельно сверкающий бриллиант, идеально отшлифованный меч из свинца и гранита. Самое крутое оружие, которым можно хвастаться перед другими, угрожать врагам или использовать ради статуса, звания, власти. Авторитета. У него не было детства, ну, по крайней мере не как у всех. Всё что он помнит из своего совсем юного возраста - это тренировки, тренировки, ещё раз тренировки. Ему не разрешалось видеть других детей, играть с ними или в принципе вступать с ними в какой-либо контакт. "Важнее всего сконцентрироваться на отточении ваших навыков, Годжо-сама", говорили они. Он был изолирован. На самих тренировках же, сколько бы он не старался, ни в ком из присутствующих не видел искренней радости за достигнутую им ещё одну новую цель. Не чувствовал наслаждения от присвоения заслуг за свои достижения. Награды не приносили ему удовольствия, похвала не давала ему ни малейшего утоления, заслуживающего его стараний. Потом он подрос, обрёл более острые черты лица, подтянутое, крепкое спортивное тело, высокий рост, по-своему обворожительное обаяние, острый язык и в дополнение шарм, который не стеснялся использовать - в общем расцвёл в популярного привлекательного юношу, однако, конечно, никаких манер. У него появились друзья: странный брюнет в мешковатой одежде с глазами китайца и тонким завитком в виде чёлки, свисающим на лбу на фоне всегда зализанных назад длинных волос, собранных в пучок - Гето Сугуру, бурчащий о правилах и важности защищать слабых, как старый дед. А также стройная шатенка с покерфейсом, короткой чёлкой, родинкой на правой щеке и никогда не исчезающими небольшими мешками под глазами - Шоко Иери, курит как дышит и умело орудует скальпелем. Оба они были чрезвычайно спокойны, как будто сидят на успокоительных, однако Годжо, как истинный экстраверт в каждой компании, легко нашёл место среди их небольшой команды шаманов, организованной директором техникума Ягой и по совместительству их учителем (ещё одним ворчливым дедом), даже если по началу они раздражали его своей пассивной активностью, которая может быть только у ленивца. Не смотря на это они отлично проводили время, так что Годжо не жалеет, что туда попал. Он был слишком юн и самоуверен, не видя дальше своего носа, хотя бывало и самоотверженностью не брезговал, когда им с Гето было назначено следить за какой-то девчонкой - очень важным отпрыском звёздной плазмы - столь необходимой для всеми уважаемого господина Тенгена, что не требовалось отлагательств. Годжо не интересовался и не вникал в суть этой нелепой миссии, но зато он точно понимал чувства девочки, к которой с детства относились как к особенной, контролировали каждый шаг и отслеживали, не выставил ли кто-нибудь за её голову крупную сумму. Из этого соответственно следовали запреты, ограничения и личная приставленная охрана, когда девство как понятие слова толком не использовалось в её жизни правильно. Так, как ей хотелось бы. Находиться у всех и каждого на виду и на слуху двадцать четыре на семь, знаете ли, бывает довольно утомительно. Быть в точном осведомлении о том, что за тобой наблюдают, в тайне либо боясь и восхищаясь, либо завидуя и ненавидя, либо каким-то образом оба сразу. И если Рико Аманай была окружена всем этим из-за исключительности её тела, создавшего из неё идеальный сосуд для Тенгена, то Годжо так расценивали благодаря его сверхсиле, наследственным техникам и достаточно привлекательной внешности, чтобы известный в своих кругах человек сам обернулся в его сторону. Красивое оружие пыток. Привлекательная машина для убийств. Смертельный яд в соблазнительной обёртке. Безумство - его второе имя, безумие его проводник. Из-за чего ещё он мог быть так известен? Лгать не выйдет: он не видит себя в центре всех этих праздников жизни. Не видит себя через несколько лет рядом с учениками, друзьями или знакомыми. Не видит себя рядом с Мегуми. Система была такова, что по-настоящему он был нужен только когда мир рушился - слишком сильный, слишком опасный, слишком другой. Не подходит для обычной жизни. Он и так всегда устраивал шум, постоянно веселился и был громче всех, наслаждался едой, прогулками, развлечениями. Мы же не можем выбирать, какую жизнь получим, так почему бы не сделать её хоть немного приятной. Годжо простой человек, и в своей жизни он пытался жить в удовольствие, пока мог. Уж лучше умереть с куском шоколадного или клубничного торта во рту, чем голодным. Инцидент в Шибуе. Его запечатали. Он оказался один в сплошном тёмном пространстве, наполненном скелетами, безнадёгой, скукой и смертью. Все уходят, и в этом нет ничего нового. Его неоднократно предавали, пытались задеть, ослабить, манипулировать, свергнуть, убить. С момента рождения всё это следовало за ним по пятам настолько часто, всего этого было так несравнимо много, что он лет с девяти перестал удивляться. Годжо уже понял, он - просто есть, и его функция истреблять. Поэтому во время заточения он сфокусировался на том, чтобы наконец сдвинуться с места и преодолеть очередной барьер, как он делал раньше, но перестал, как только понял, что уже стоит на вершине. Он мог сделать идеально всё, за что бы не взялся, стоило только попробовать. Однако он не пытался, чтобы дать возможность следующим поколениям быть хоть в чём-то лучшими. Видимо, во время Шибуи ему следовало временно оставить эту идею и сбросить с себя ограничения, тогда бы он вероятно не оказался в таком затруднительном положении. Что ж. Годжо размял костяшки и сделал всё возможное, чтобы выйти из тюремного царства уже готовым. Он верил в своих учеников, так или иначе. Когда его распечатали, Годжо не мешкался. Он уже знал, где находится Кендзяку и ему было абсолютно плевать на то, что этот придурок спрятал тюрьму подземелья на дне Японского жёлоба глубиной в восемь тысяч метров, чтобы даже Годжо Сатору, если бы он каким-то образом освободился, не смог сразу выбраться из-за экстремального давления и отсутствия кислорода. Даже то, что Кендзяку обклеил квадратный артефакт сдерживающими печатями, не дало никаких результатов. Выход Годжо спровоцировал столь мощное землетрясение, что ударная волна дошла до его учеников и сотрясла всю Японию. Он бы убил Кендзяку на месте, если бы рядом вовремя не оказался Сукуна. Трусливый подлец знал, что его ожидает мгновенная смерть, если не спрятаться за королём проклятий ради спасения своей жалкой шкуры, которая даже не ему принадлежит. Годжо видел, как на его лбу проступил холодный пот и улыбка нервно подёргивалась. Но не это привлекло внимание Годжо. Сукуна захватил тело Мегуми. Самого дорогого ему человека из всех. Того, кто никогда не был ему безразличен. Теперь красивое юношеское лицо само не своё, движения другие, выражение злое, самодовольное, жестокое, ещё и эти татуировки... У Годжо не было времени на печаль и скорбь, ему нужно было победить Двуликого и каким-то образом спасти Мегуми как можно скорее, если он успеет, Если получится. Боже, как он надеялся, что получится. Война с Сукуной измотала всех, и больше всего досталось именно Мегуми. Да, Годжо чуть не умер, но он знал, на что шёл, и в его приоритете всегда был этот хмурый мальчик, которого он очень любил. Годжо прекрасно знал, что вероятно даже умрёт, но ему это было чужды. Ради дорогих ему людей, ради Мегуми он с радостью отдаст свою жизнь. Годжо сражался сосредоточено, внимательно и с холодным рассудком, но и с весельем, шутками и безумием в глазах. Никто не считал, сколько времени прошло, но они оба здорово износились. Годжо лидировал. Чудом было то, что он нашёл в себе силы в самом конце уклониться от смертельной атаки мирового разреза Сукуны. Окровавленный Двуликий свалился на землю в изнеможении, весь его расчёт был как раз на эту атаку. Годжо считай победил, но после этого его тело не выдержало, дойдя до перегрузки - и он потерял сознание. Это был удачный момент для того, чтобы одни ученики утащили его с поля боя, а другие добили Сукуну до конца. Итадори удалось достучаться до Мегуми, пока тот был одержим королём проклятий, и так им удалось его изгнать. ... Когда Годжо проснулся, всё уже было окончено. Шоко его подлатала, хотя он всё ещё валялся в койке с капельницей в руке и бинтами вокруг головы, когда в палату ворвалась целая толпа его учеников и других шумных людей. Все они были рады его видеть. Многие смеялись, рассказывая о том, что перед своей смертью Сукуна превратился в комок грязи с одним глазом и материл Итадори, на чём свет стоит. Некоторые также пускали шутки о том, как было бы ужасно, если бы он умер и им пришлось использовать его тело для победы. Годжо слабо улыбнулся. Итадори чуть не задушил его объятиями со слезами на глазах, Нобара шморгала носом, а Юта вообще чуть не разрыдался на месте на пару Рикой, которая плакала потому что Юта плакал. Мегуми не было среди них, он восстанавливался в общажной комнате Годжо, доктор прописала ему постельный режим. Годжо погладил ребят по голове, насколько позволяли движения в ослабленном теле, прохрипел что-то типо "Вы молодцы" и Шоко их прогнала, чтобы мужчина мог отдохнуть. Она стала называть его по имени, а не как обычно по фамилии. Это... приятно. Мегуми пережил то, что взрослому человеку тяжело пережить, а он был ещё юн. И Годжо считал, что у него нет права быть рядом с ним сейчас, навязывать своё искалеченное присутствие. Он видел, как Юджи, со всей своей солнечной теплотой, смог вытащить Мегуми из-под ледяной корки боли. Знал, что Нобара с привычной бравадой заставляла его хоть иногда улыбаться. Он в свою очередь - не лучшая кандидатура для поддержки Мегуми. Вдруг он что-нибудь испортит? Он ведь только это и делает, подталкивая всех к краю, занимается этим всю жизнь, считай его работа на постоянной основе. Хорошо, что удалось спасти этот мир, но вряд ли ему есть место в сердце Мегуми. Поэтому, когда Мегуми восстанавливается, Годжо говорит ребятам позаботиться о юноше, а сам идёт куда-нибудь, чтобы не маячить перед глазами. Годжо быстро поправился и встал на ноги, но вся правда в том, что он был сломан. Обычно он всегда такой, каким его видят другие, не смотря ни на что. Всегда. Но в этот раз он был настолько измотан морально, что у него не осталось сил ни на что. Теперь, когда всё закончилось, он был чужеродным элементом среди оживающих молодых душ. Он рад, что его ученики стали сильнее, принимали решения, когда взрослых не было рядом, превозмогли себя, достигли своих вершин и в итоге смогли закончить его битву с сильнейшим врагом. Получается, он им теперь не нужен. Это прекрасно. Отлично. Супер. Наконец от него отстанут, клан унаследует Юта, мир не требует спасения, хоть многие и умерли, новое поколение шаманов сформировало себя. Он в принципе и хотел, чтобы его забыли. Он устал. Судьба на протяжении всей текущей жизни Годжо всё ломала его и ломала, и ломала, а он всё улыбался и улыбался, и смеялся. До самого казалось бы конца. Когда его мозг кровоточил, когда всё тело было на пределе, когда он переборщил с использованием обратных техник, чтобы излечить себя во время боя и так далее... Он уже был готов умереть, и всё равно улыбался. Но люди не железные, и Годжо сломался. Ни от того, что Сукуна его едва не прикончил, ни от того, что все ожидали от него одного, ни от того, что он нёс мир на плечах, ни что-либо ещё. От того, что ему пришлось сражаться с Сукуной в теле Мегуми. С Мегуми. Как бы он не шутил тогда, задевая Сукуну и делая вид, что ему всё равно на то, что он будет сражаться на смерть с телом Мегуми, по правде говоря он был невероятно истощён. Он знал, что не может убить Мегуми. И суть не в способностях, сил на это у него более чем достаточно. Но он не может. Даже если весь мир от этого зависел, даже если бы наступил апокалипсис, если бы пришёл конец света, он не мог умертвить того, кто является его миром. Мегуми для него всё, убить его - одно и тоже что вживую раскрыть свою грудную клетку и вырвать оттуда сердце без анестезии. Даже если бы Мегуми не был одержим Сукуной, а просто пошёл против него, стал врагом, захотел его смерти, Годжо не смог бы. Мегуми - его слабость, и Сукуна об этом прекрасно знал, надо отдать ему должное. Однако всё обошлось, и это отлично. Повезло, что он живой, но какой в этом теперь смысл? Ему нечего делать. Он никому больше не нужен. Годжо чувствует, будто его органы разлагаются. О, нет. Опять это гнетущее изнутри чувство, разъедающее его недавно излечившийся мозг. Он же это давно перерос, обжёгся и прошёл сей этап ещё в юношестве, так чего же опять? Он взрослый мужчина, которому вот-вот исполниться тридцать. Всё внутри ноет. Господи, ну что за детский сад. Годжо массирует переносицу со вздохом. Внешне он выглядит как довольно непринуждённо и спокойно, а внутри всё выворачивается наизнанку. Он не плачет, не смеётся, не нервничает, не сходит с ума. Он отошёл от всех подальше и присел на старой беседке, что находится дальше всего от техникума и прочих зданий, где ещё пахло немного влажной землёй и набухшими почками деревьев. Он давно знал об этом месте, изредка туда поглядывая. Просто одинокая беседка в диком заросшем саду, полно зелени и ни одной души рядом, даже пышные деревья растут только по бокам от неё, открывая вид на чистый горизонт. Кажется, словно здесь он может просто присесть и умереть спокойно. За его повязкой ничего не видно, но его глаза пусты и безжизненны. Он не знает, что теперь делать и куда себя деть, когда его предназначение, как оружия, себя исчерпало, и теперь от него нет никакой пользы. Ему с рождения это внушали, так с чего ему считать иначе? Он всегда был изолирован от других. Он просто садовник, а его ученики - цветы. Красивые, яркие, растущие ввысь, открытые и закрытые. Он их поливал, они выросли в прекрасный цветник. Что теперь? Наверное, ничего. Он достиг своей мечты, вырастил сильное правильное поколение, в котором никто больше не будет один. Что ещё от него нужно? Он... наверное, счастлив, если можно так сказать. Он дал им то, чего у него самого никогда не было. Так почему же он ещё здесь? Его пустые глаза смотрят вникуда без какой-либо цели. Он сидит на поблёкшей от старости скамейке, опёршись спиной о деревянную спинку из старых досок, и слушает очень отдалённый шум голосов. Смех, перебранки, весёлые споры ребят. Они смеялись где-то в стороне, и это было хорошо. Его плечи опущены, руки по бокам лежат без дела. Солнце, скоро собирающееся заходить, встречает его лицо своими ещё пока слабыми лучами. Он ничего не чувствует. А что могут чувствовать износившиеся оружия в кожаном обличии? Грусть, печаль? Он чувствует только пустоту, словно в нём больше нет смысла. Стал ли он зависим от этого смысла, даже если это пренебрегает его человечностью? Он не знает. Мегуми уже в нём не нуждается. Он гуляет с Итадори и Нобарой, улыбается. Другие ребята рядом с ним, ему хорошо. Годжо не то, чтобы много просит от этой жизни. Однако, даже при мыслях о том, что его отныне никто не вспомнит, Годжо хотел бы, чтобы хотя бы Мегуми его не забывал. Его самый прекрасный цветок, пусть в силе у них уже не такой большой разрыв, он таким всё ещё остаётся. Правда тогда получается, что Мегуми больше похож на цветущий сад в виде человека. Это прекрасно. Это изящно. Это радует Годжо. Если Мегуми счастлив, то и Годжо счастлив. Даже если он больше никому не нужен. Даже если его бросят или уже бросили и он до конца своих дней останется один. Это нормально. Он всегда с этим жил, и сейчас ничего не изменится. Внезапно издалека он замечает, что к нему тихо направляется этот самый юноша, молча подходит и садится рядом. Их бёдра соприкасаются. Мегуми не смотрит на него, но наклоняется и жмётся своим плечом к плечу Годжо. Приятно. Он ищет тепла, наверное. Годжо тоже молчит. Они сидят в этой тишине где-то полчаса, прежде чем Мегуми решается её прервать. – Почему ты ушёл? – Зачем мне оставаться? – Годжо задаёт встречный вопрос безрадостно и меланхолично, глядя куда-то вперёд, на тропинку между деревьями. Он не пытается шутить, кривляться или драматизировать, просто отвечает. Мегуми поднимает на него взгляд. Ему уже семнадцать, он здорово вырос, превратившись в высокого привлекательного юношу с острыми чертами лица и природным очарованием. Даже вечно хмурое выражение лица стало мягче, сгладив колючий характер морского ежа. Однако, конечно рядом с Годжо он всё ещё выглядит как маленький и ему всё также приходится задирать голову, чтобы посмотреть аномально высокому мужчине в глаза. – Ты плохо себя чувствуешь? – спрашивает он. Годжо не знает, что ответить. – Нет. – бросает, хотя более точным был бы ответ "я ничего не чувствую". Довольно клишированно. Похоже, Мегуми не нравится его ответ. Юноша привычно хмурится и на его лице между бровей появляется маленькая забавная морщинка, в которую Годжо хочет ткнуть пальцем. – Ты снова пренебрегаешь собой. – звучит укоризненно, но без злобы. – Возможно. – признаётся Годжо, смотря куда-то впереди себя. В его словах нет ни намёка на веселье, только бессмысленный гул оголённых проводов. Мегуми продолжает на него смотреть, затем вздыхает и прижимается щекой к плечу мужчины. – Поговори со мной, пожалуйста. – просит он тихо. Годжо молчит. Каким-то образом эти слова отзываются в его сердце белым шумом телевизора. Он вздыхает, как будто это ворошит его старые раны. Он - тот, кто разрушает, кто губит, кто толкает людей к краю, а не спасает их. Где-то внутри него разрывалось что-то знакомое. Он привык быть нужен в битвах, но в мире... в мире он всегда лишний. – Что тебя беспокоит, Мегуми? – спрашивает он, наконец смотря на него через повязку. – Ты меня беспокоишь. – Я в порядке, – повторяет Годжо, как заезженная пластинка. Он привык так отвечать, потому что обычно это прокатывает, – Почему ты не с друзьями? – он слышал, как ребята очень громко собирались куда-то сходить. – Они сами справятся, – голос Мегуми умиротворяющий, от него исходит приятный запах растительности. – а я хочу с тобой... – брюнет не стал заканчивать предложение, когда Годжо заметил, как кончики его ушей вдруг покраснели. – Зачем? – спрашивает он - и Мегуми смотрит на мужчину так, будто у него выросло две головы. – Мне нужна причина? – юноша говорит так легко, словно это самая очевидная вещь на свете. Но Годжо не знает ответа на этот вопрос, потому снова молчит. Мегуми теребит край рукава учительской формы Годжо, едва касаясь пальцами его руки. – Тебе больно? – тихо спрашивает брюнет. – С чего бы мне было? – Годжо не отводит от него взгляда, словно это часть его жизни, в его системе записано за ним присматривать. – Прости... – Мегуми выглядит виноватым и поджимает губы. – За что? – Что не смог противиться Сукуне. Ах. Вот он о чём. – Всё в порядке. – Ничего не в порядке, ты чуть не умер. Мегуми звучит так, будто собирается заплакать, но сдерживается изо всех сил, прокусывая губу до крови. Его голос надламывается, пальцы отчаянно цепляются за рукав униформы Годжо. Он мягко, почти отчаянно, прижимается щекой к его плечу. Как будто боится, что тот исчезнет, если дать ему возможность. – Но не умер же. – Я ничего не мог сделать... – Тебя подкосила смерть Цумики. – А твоя смерть меня бы... – Мегуми затихает, переходя на шёпот. – ...убила. Годжо не знает, как на это реагировать. Ему приятно, разумеется, что он является важным человеком для Мегуми, но вряд ли он ему нужен в самом деле как кто-то ближе, чем опекун. – Ты не виноват, Мегуми. Поэтому как и подобает тому, кто рос вместе с ним, Годжо тянется свободной рукой к юноше, чтобы потрепать его по голове. Его внутренности снова начинают перемешиваться. – К тому же Юджи тебя вытащил, так что ты не пропадёшь. Эти слова заставляют Мегуми обернуться на альбиноса, как будто он сказал что-то немыслимое и даже оскорбительное. В глазах плещется нечто серьёзное и ранимое. – Итадори здесь не причём. – твёрдо говорит Мегуми. – Ты меня спас. Ты сохранил мне жизнь. Это всегда ты. Годжо не замечает, как его сердце пропускает удар. – Как скажешь. – Он слабо и устало улыбается, впервые за долгое время. На улице тепло, вот-вот взойдёт солнце и окрасит всё окружающее своим закатным дождём. Они снова молчат, разделяя тепло тел друг друга между собой. Потом Мегуми мило чихает, но не слышит подколов со стороны Годжо, как обычно это у них происходит. – Пожалуйста, не отдаляйся. – Мегуми вновь кладёт щеку на плечо мужчины и переходит на шёпот, его ладошка почти зависла перед ладонью Годжо. Что-то сокровенное спрятано в этом движении. Годжо не может видеть лица Мегуми, но язык его тела заставляет альбиноса почувствовать крошечную долю надежды на что-то. – Ты мне нужен. Я не могу потерять тебя снова. Только сейчас Годжо понимает, что слышит собственное сердцебиение. Усталое, но неизменно бьющееся. Мегуми, милый милый мальчик. Нет для Годжо никого дороже. Он кладёт щёку на патлатую макушку юноши. – Пожалуйста, – повторяет Мегуми и прижимается к нему ощутимее. – Даже если никто в мире тебя не хочет.. я тебя хочу. – Годжо смотрит на него с небольшим изумлением. – ...всегда хотел. – заканчивает он настолько тихо, что никто кроме Годжо не услышал бы. Мужчина выпрямляется, чтобы посмотреть на Мегуми, но обнаруживает его румяные щёки и избегающий взгляд. Годжо впервые за долгое время ощущает лёгкое, почти невесомое тепло в груди. Мегуми прятал лицо в его плече, но его упрямые тонкие пальцы неуверенно переплелись с его, заставляя Годжо почувствовать дрожь живого, горячего тела рядом. Краска цвета алых роз расцвела на щеках Мегуми, залила уши, но юноша ни на секунду не отступил. Изумрудные глаза сверкали в закатном сиянии. В них есть что-то новое: не детская зависимость, не страх покинутости, а осознанная, взрослая привязанность, выстраданная через боль, утрату и победу над собой. Непоколебимая. Годжо снимает повязку, оставляя её висеть на шее, что открывает вид на его уставшие полупустые глаза, берёт их сцепленные ладони и аккуратно поднимает к своему лицу. Он смотрит на Мегуми, у которого перехватило дыхание, словно в ожидании чего-то желанного. И получив одобрительный огонь в чужих глазах, Годжо мягко, долго целует тыльную сторону ладони Мегуми, не отводя от него глаз. Как будто этот жест мог передать всё, что он не мог сказать словами. Мегуми вспыхивает алым, но не отводит взгляда. Его дыхание становится чуть прерывистым, губы дрожат. Он берёт ладошку Мегуми в свою большую и наблюдает за тем, как тот молчаливо смущается. Этот момент кажется волшебным, сказочным, выдуманным. Годжо мягко сталкивает их лбами, глаза закрыты. – Спасибо. – он шепчет. – Я тебя не отпущу. – Мегуми предупреждает и тоже закрывает глаза. В этот момент они становятся всё ближе, и ближе, и ближе. Дышат друг другом, разделяя кислород на двоих. Их губы неуверенно, смущённо и чертовски медленно тянутся друг к другу, пока в голове проскальзывают миллионы мыслей о том, что может быть всё это неправильно истолковано. И когда они сталкиваются, мир для них перестаёт существовать. Закат накрывает их своим сиянием, словно поддерживая. Прикосновение столь мягкое и осторожное, что сначала кажется ненастоящим, случайным. Годжо не уверен, стоит ли продолжать, но Мегуми только льнёт ближе, медленно опуская руки на его плечи, и Годжо разрешает себе немного насладиться моментом. Губы Мегуми такие мягкие и тёплые. Слегка дрожащие, неопытные, робкие, но такие желанные. Годжо никогда не думал о том, что ему может выпасть шанс почувствовать их на себе. Такая честь. Точно благословение его благословило, иначе не объяснить. Они прижимаются друг к другу, как могут, осторожно и нежно, словно могут спугнуть невидимых бабочек на своих носах. Годжо целует Мегуми в каждый уголок губ, потом медленно раздвигает губы Мегуми своими, и тот следом подчиняется. Его язык легонько касается нижней губы, чтобы не встревожить юношу, затем они вновь прижимают друг к другу губы. Наступает момент, когда они приоткрывают рты, вновь соединяются, встречаясь языками всего на секунду - и это тот момент, когда Мегуми томно вздыхает Годжо в рот, тихо постанывая. Этот звук, кажется, что-то исцеляет в душе Годжо. Заставляет его почувствовать себя тем, кого ждали, кого хотели. Кажется, они целуются целую вечность. Без страсти, без похоти, но с чувством и эмоциями столь сильными, что они невольно полностью перешли со слов на язык тела. Их пальцы переплетены в безупречной гармонии, никто друг на друга не напирает, не заставляет, не просит. Всё получается так чисто, невинно и искренне, словно они не в своем жестоком мире, где недавно царили боль и разочарование. Через этот поцелуй они медленно исцеляют свои души. Годжо далеко не святой, но он вздыхает от облегчения, сталкивающего с его уставших плеч целые горы. Мегуми вздыхает от удовольствия, его мысли о том, что может не сбыться, теперь больше его не терзают. Годжо думает, что вероятно так он сможет исцелиться, в конце концов отдохнуть. Мегуми думает "наконец-то". Всё вокруг исчезло: небольшой шум ветра и ветвей деревьев, смех и гам вдалеке, тяжесть прожитого. Закат освещает их тела, как две статуи, созданные скульптором под прямым названием "влюблённые". Красивый оранжевый оттенок солнца придаёт атмосфере ещё большей интимности и очарования. Он их не слепит, он украшает момент и придаёт красок смыслу. Тихая мелодия сада танцует вокруг них. Даже беседка теперь кажется новой, правильной, дополняющей картину именно там, где нужно. Есть только они. И нежный, трепетный момент, в котором сливаются два сердца. Когда губы разомкнулись, они всё ещё держались за руки. Их лбы всё ещё прижаты друг к другу. – Чувствуешь себя лучше? – тихо спрашивает Мегуми, дыша немного громче, чем обычно. – Немного, – Годжо отвечает, мягко касаясь пальцами шрамов на лице Мегуми. – ты же их не оставишь? – Только если ты уберёшь свои. Они разделяют тихий безмятежный смех между собой. Их взгляды прикованы друг к другу и в них отражается только безмолвная тёплая гавань. В конце пути они нашли друг друга, но этот конец зовётся началом. – Я люблю тебя. – шепчут они одновременно на одном дыхании. Синхронность их удивляет и не удивляет одновременно, но точно провоцирует яркие улыбки, которые предназначены только для двоих.