Цветущий гриб

Тепло пружинило в атмосфере. Солнечный свет растекался по траве кисло-сладким соком, будто вытекшим из лопнувшего апельсина. Как и от него, приходилось чуть морщиться и щуриться. По календарю еще не наступил и июнь, но жар, обволакивающий тело тонкой пленкой, едва ли можно было назвать весенним. Впрочем, из всех природных метаморфоз погодная была наименее удивительной. Ань Чжэ больше любил дождь. За радость было выбежать из бронетранспортера в слякоть, шлепать, как лягушонок, по лужам и чувствовать, как все вокруг — и он как часть чего-то общего и целого, связующего в нечто единое всех живых существ — очищается, становится приятным, свежим и прохладным, обволакивающим, как облако только что застеленного постельного белья, насыщенно пахнущего мятно-цветочным порошком. Столь же сильно ему нравилось, как после его вытряхивают из насквозь мокрой, истово прилипающей к коже одежды, кутают, как несмышленого детеныша, в сухую и теплую и с излишним усердием трут волосы полотенцем, что его почему-то немного смешит. И все это совершается с той сердитой заботой, которая больше умиляет, чем вынуждает глотать оскому вины. Но такие дни Ань Чжэ тоже по-своему ценил. В том, как его согревало солнце, превращая черную рубашку в какое-то огнедышащее существо, было что-то знакомое и родное… что-то похожее на Лу Фэна. Может, потому, что рубашка, Ань Чжэ и не принадлежавшая, пахла им и маскировалась под его объятия, только стискивала не так тесно. Он забрал ее по той простой причине, что Лу Фэн отдавал предпочтение белым, будто все еще придерживался привычки носить строгую судейскую форму, а еще из какого-то необъяснимого чувства быть к нему ближе, даже если через предметы, словно хранившие частички его еще не разгаданных сторон. Наверное, если Ань Чжэ расскажет о нем, этом чувстве, Лу Фэну, он, как обычно, неопределенно хмыкнет и скажет, что это кое-что еще человечное. У Ань Чжэ возникла мысль обсудить это сейчас, пока они оба свободны и этой свободой наслаждаются, усевшись посреди живописной полянки в укромном уголке Бездны, которую продолжали исследовать. Он сформулировал, чтобы выразиться более точно, вопрос в голове и набрал воздух в легкие, отчего его плечики невольно поднялись… — Сиди ровно. …и опустились обратно с досадным выдохом. Лу Фэн битый час, сидя позади, скрупулезно возился с его волосами, чуть поворачивал его голову туда-сюда, просил ее наклонить или поднять. И пусть Ань Чжэ не отличался любовью к физической активности, долго спал, если была возможность, и минимум половину дальнего пешего пути преодолевал на спине Лу Фэна, сидеть, шевелясь только по приказу, ему жутко наскучило уже через пять минут. — Что ты делаешь? — Украшаю. — Зачем? — Я так хочу. Ань Чжэ закатил глаза — он подсмотрел этот жест у Лу Фэна, изучил, в каких ситуациях он его использует, и взял на заметку — и тут же выпрямился, когда его тыкнули пальцем меж лопаток. Лу Фэн хочет. И все тут. С таким же упрямством он нарекал любое действие Ань Чжэ кокетством. Даже, когда Ань Чжэ, задыхаясь после бега, прижимался к его груди лбом, потому что очень уставал, а, будучи уязвимым, полагался в первую очередь на Лу Фэна. И Лу Фэну это льстило, Лу Фэн наслаждался его беспомощностью и отпускал колючие шутки, пока Ань Чжэ хмурился так, что становилось ясно: в это самое мгновение он выбирает и затачивает слова, чтобы они точно пробили толстую шкуру полковника и, быть может, добрались до того, что у людей именуется совестью, укололи ее со всех сторон и растормошили ее, сонную и ленивую. Но в итоге выбирал терпеливо молчать и разве что кусаться, потому что все, что он произнесет, впитают с растущей улыбкой и будут смаковать, как диковинный деликатес. Может, потому Ань Чжэ перестал с ним бегать. Вообще сперва его снедали любопытство и раздражение из-за того, что Лу Фэн слишком рано выбирается из кровати ради своих тренировок. Потому решил присоединиться, подумав, что это поможет стать ему выносливее и сильнее, а может, он еще и подрастет, и будет, как все, биться головой о крышу бронетранспортера (ему казалось это важным, как будто посвящало в общество и больше сближало с людьми). Лу Фэн отреагировал на его побуждение с долей иронии, сказал, что инициатива наказуема, и вытащил наружу, не объяснив значение фразы. Впрочем, на исходе изнурительного часа Ань Чжэ понял сам. Он чувствовал себя так же жалко, как постиранная рубашка, распятая на крыше машины, чтобы быстрее высохла под солнечным присмотром. Ему тоже хотелось выжаться и распластаться на любой поверхности. Но нужно отдать должное: были и положительные стороны. Например, ему понравилось сидеть на спине Лу Фэна, пока он отжимается. Во-первых, мысль, что Лу Фэн, мучивший его, как несчастного хилого солдата, помучается сам от дополнительного веса, его тешила (правда, он посмел пожаловаться, что Ань Чжэ слишком легкий), во-вторых, покачиваться вверх-вниз, ощущая, как ветерок обдувает взмокшую кожу, было очень приятно. Взлетать и опадать, будто обычная бабочка. — Занимайся растяжкой, если так хочешь тренироваться со мной, — предложил Лу Фэн, когда они сидели на ступеньках бронетранспортера после тренировки. Ань Чжэ оторвался от горлышка бутылки, к которой присосался со всей жадностью, и недоумевающе заметил: — Но я ведь довольно гибкий. — Ему не прельщала мысль заниматься чем-то, в чем он не видел практической цели и способов самосовершенствования. Бегать же он решил, чтобы стать выносливее. — Знаю… Ань Чжэ скосил подозрительный взгляд на Лу Фэна — было что-то недоброе в его усмешке и глумливо оброненном «знаю»… Больше всего Ань Чжэ гордился собой за то, что избавил людей не от гибели, а от притязаний Лу Фэна. После того случая он присоединялся к тренировкам в качестве созерцателя и хранителя бутылок с водой, которые кучковались в прохладной тени. Такая роль в этом ежедневном ритуале ввергала его в восторг: он приносил пользу и мог наблюдать за Лу Фэном. Последнее имело особенно привлекательный характер, ибо Лу Фэн со своими широкими плечами, лоснящимися на солнце благодаря открывающей на них вид майке, был несказанно красив. Ань Чжэ ни разу не обмолвился об этом, но если бы его мнением поинтересовались, то он бы не скривил душой, выдав свое восхищение чистым трепетным потоком слов, как в стихотворениях, которые он когда-то читал детенышам и которыми развлекал Лу Фэна по сей день. Но, казалось, необходимости в его оде и не было, потому как объекту его воздыхания хватало и взгляда больших древесных глаз, влажно мерцающих, как омытые дождем кремни бурых оттенков, и ничего не скрывающих в своих глубоких озерцах. Достаточно было взглянуть в них и черпнуть все чувства и мысли с поверхности. Ань Чжэ разглядывал его и невольно представлял, как кусает упругую плоть его бицепса, ощущая привкус соли, как целует стыдливо-розоватые дуги следов, а потом поднимает невинный (в силу миловидной внешности), но чарующий взор вверх и встречается с вожделенным, почти диковатым изумрудным отблеском и ухмылкой, одновременно пораженной, мол, ты не перестаешь меня удивлять, и куражливой, мол, ты сам это затеял, так что не проси меня потом остановиться. Ань Чжэ приходилось временно прерывать свое любование, обхватывать руками живот, будто его крутило от боли (а на деле словно щекотало изнутри перышком), и утыкаться лбом в колени, твердя себе: «Нет. Нет, нет и еще раз нет». — Я закончил. Ань Чжэ повернул голову — самодовольство на лице полковника переливалось всеми оттенками бахвальства, холодные глаза смотрели тепло и будто ожидающе — и поднял руку, чтобы коснуться своей макушки и на ощупь понять весь масштаб чужого искусства на едва ли подобающем холсте. Но Лу Фэн придержал его за запястье и попросил: — Не ломай. Тоном не приказным, не строгим, а почти умоляющим (насколько это было возможно в еще не до конца изученном эмоциональном спектре Лу Фэна), напоминая ребенка, надеющегося, что кропотливо построенную им из пластиковых кубиков башенку не снесет небрежная взрослая рука. Ань Чжэ послушно остановился, успев подцепить кончиками пальцев лишь один крохотный цветок; он покрутил его меж ними и вновь уставился на Лу Фэна с ершистым вопросом в глазах: «зачем?». — Теперь ты — цветущий гриб. — А не цветущим я тебе не нравлюсь? Его насупленность, кажется, Лу Фэна лишь смешила. Какой все-таки жестокий человек! И какой Ань Чжэ храбрый, что терпит каждую его издевку. — Нравишься. Любым нравишься. — Почему? — Почему нравишься? Или почему любым? — И то и другое. — Ответ один: потому что ты — это ты. Философия этой странной фразы Ань Чжэ еще путала. Если бы она только имела физическое воплощение… Тогда он мог бы ее надкусить и понять всем телом, как когда-то понял виноградную лозу. Но приходилось разбираться в ней по-человечески: думать, гадать, предполагать. Возможно, это значило, что кто-то другой на его месте Лу Фэну бы не нравился. Но вряд ли этот кто-то тогда здесь был бы. А если был бы кто-то другой, а Ань Чжэ не было бы вообще? Или Ань Чжэ — это единственный вариант? Нет его — нет никого? — Ань Чжэ? — на щеку ласково легла ладонь. Ань Чжэ взглянул более осознанно, но не ответил, будучи не в силах остановить поток безмолвных размышлений. Лу Фэн ведь тоже нравился ему потому, что это Лу Фэн. Никого другого, вот так касающегося его, он не мог представить. Могло ли быть так, что они оба ждали появления друг друга в своих жизнях? — О чем задумался? — Ты тоже нравишься мне потому, что ты — это ты, — произнес наконец Ань Чжэ и усадил цветок, украденный из композиции Лу Фэна, за его ушко. Лу Фэн улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбался нечасто. Без сардонического изгиба, без шершавой насмешки и фальши, когда глаза остаются по-прежнему пусты. Уголки его губ согласно и плавно потянулись вверх, а в глазах словно отразился зеленовато-желтый свет подаренных ему светлячков, раскрошившись на сотни тысяч бликов. В такие моменты Лу Фэна нужно было обнять, потому что он чувствовал себя нежно и оттого несколько ошеломленно. Ань Чжэ это счастливило — и объятие, конечно, и то, что он ощущал себя более равным с ним, ведь, кажется, и человек не всегда может понять что-то человеческое и в одиночку с ним справиться. Он потянулся к шее Лу Фэна обеими руками, но Лу Фэн застиг врасплох, опередив его. Да не просто крепкой хваткой обвив его талию, а повалив на землю и прижав к пушистой, щекочущей голую шею траве. Ань Чжэ что, неверно истолковал его улыбку? Это было явно очень подло — так обхитрить его, — и Ань Чжэ справедливо надулся, отводя взгляд в сторону, только бы не лицезреть свое растерянное отражение в глазах напротив. — Ты же знаешь, что, когда дуешься, только больше меня искушаешь. — Знаю, — буркнул Ань Чжэ, жмурясь от первого поцелуя, влажно приземлившегося во внешний уголок глаза, как капелька росы. — Значит, делаешь это специально, — скорее напыщенно утвердил, чем спросил Лу Фэн перед вторым поцелуем в щеку. — Нет. — Конечно да. Пререкаться с Лу Фэном было слишком утомительно, да и, по правде говоря, не слишком удобно, когда он настойчиво касался губами тут и там, разогревая кожу, бледную и оттого легко краснеющую. Больше всего Ань Чжэ злило то, что он не мог по-настоящему разозлиться на Лу Фэна, потому что все его жесты по отношению к нему тайно или нет ему нравились, даже если бурлившая в нем страсть, порой делала его слабым и страдающим. Он не мог винить его в полной мере, будучи и сам по-своему жадным и пылким (не он ли угрожал поглотить Лу Фэна и прорасти в нем, пусть тогда были несколько иные обстоятельства и отношения меж ними?). А еще Ань Чжэ бесчисленное количество раз кусал его, тем самым выражая протест, попытку отомстить, или из банального и наверняка нерационального желания просто это сделать. Ему всего лишь не нравилось сдаваться Лу Фэну без боя. Поцелуи не пропускали ни дюйма кожи, и Ань Чжэ начинал ощущать себя каким-то разваренным грибом из-за пекшего с большей силой, словно из ревности, солнца и жаркого дыхания. Но любая попытка упереться ладонями в грудь превращалась в смятый руками воротник, любая попытка попросить передышку переворачивалась на кончике языка в мольбу не отпускать, не позволять холодной трезвой волне вторгаться в таявший разум. Ань Чжэ сумел только поймать губы Лу Фэна своими, как плотоядный цветок назойливое создание, кружащееся над ним, глупо алкающее пристроить свое тельце на один из соблазнивших его лепестков. Он был готов — более того, он жаждал — к этой сладкой пытке, ведь Лу Фэн, любовь которого не просто окутывала, а поглощала, не успокоится (лишь временно), пока весь Ань Чжэ не расцветет шипастой розой.