The past never stays buried

Крики полицейских эхом разлетались по бетонным стенам, смешиваясь со звоном металлических ворот, когда они ворвались в гараж. Холодный воздух пропитался запахом бензина, крови и пыли. Свет мигалок беспорядочно метался по стенам, выхватывая из темноты лица — усталые, измученные, бледные. Красные и синие отблески мелькали по лужам на полу, по ржавым канистрам и трясущимся рукам тех, кто ещё несколько минут назад думал, что выхода нет. Йонхо лежал лицом вниз, тяжело дыша, вжимая щёку в холодный пол. Пыль и кровь слиплись на его коже, а лёгкие будто не желали работать. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох был наполнен металлическим привкусом. Он не пытался больше бежать — не было смысла. Всё кончено. Он достиг цели, но удовлетворения не было. Только странная, липкая пустота внутри. Он отомстил, но вместо сладкого чувства победы пришло осознание: всё это стоило слишком дорого. Резкая хватка на запястьях заставила его вздрогнуть. Полицейский рывком поднял его на ноги. Мир качнулся — огни мигалок вспыхнули прямо перед глазами. Йонхо пошатнулся, но крепкие руки не дали упасть. Его повели к машине. Холодный металл двери больно ударил по спине, и через мгновение раздался глухой хлопок — дверца захлопнулась. Этот звук будто подвёл черту. Конец страха. Конец гнева. Конец всему. Один за другим полицейские усаживали остальных участников заговора в машины. Сирены завыли, и вскоре колонна машин выехала из двора, оставляя позади запах жжёной резины и едкий дым. Гул двигателей постепенно стихал, и на смену пришла странная, звенящая тишина — та самая, которая наступает только после настоящего хаоса. Облегчение разливалось по воздуху, и каждый, кто остался на месте, чувствовал его — тяжёлое, но тёплое. На площадке осталась лишь одна полицейская машина — возле неё двое сотрудников допрашивали Сынмина и Минхо. Они выглядели уставшими, но почти не пострадали: пара синяков, ссадины, сбитые костяшки — ничего опасного. Те, кому повезло меньше, уже находились под присмотром медиков. Внутри одной из машин скорой помощи лежал Хёнджин. Белая простыня была аккуратно натянута поверх его груди, а торс перевязан тугими бинтами, в которых проступали следы крови. Йеджи сидела рядом, не сводя с брата глаз, каждые несколько секунд спрашивая о его самочувствии. Хёнджин, слабо улыбаясь, шутил, будто пытался разрядить обстановку, хотя губы у него дрожали. Медик проверял его пульс и тихо давал указания. Чуть поодаль, возле другой машины, стояли Хан и Чанбин. Медики быстро обрабатывали их порезы — перекись шипела на коже, оставляя белые следы. Чанбин, несмотря на усталость, сохранял каменное выражение лица, хотя глаза выдавали усталость и злость, накопившуюся за последние часы. Во второй машине скорой помощи сидел Чан. Йонхо сильно его потрепал — лицо было усеяно ссадинами, под глазом наливался фиолетовый синяк. Кровь с губ и лица уже стёрли, но боль никуда не делась. Каждая мышца тела ныла. Он сидел, чуть сутулясь, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь одежду к коже. Йонхо бил по старым синякам, оставшимся после прошлой стычки с Хёнджином, и теперь боль возвращалась, будто насмехаясь. Чонин крутился рядом, походя на щенка, не находя себе места. Он то заглядывал в салон, то хватал медика за рукав, мешая работе. Медик вздохнул и наконец строго сказал: — С твоим другом всё будет в порядке. Успокойся. Эти слова подействовали мгновенно: Чонин покраснел, опустил глаза и неловко отступил на шаг. Чан, услышав это, слабо улыбнулся — едва заметно, но искренне. На секунду в груди стало легче. Всё действительно было кончено. *** В окно больничной палаты пробивался малиновый рассвет. Его лучи, мягкие и чуть дрожащие, скользили по прозрачным шторам, окрашивая стены в розоватое свечение. Комната ещё хранила ночную тишину, нарушаемую лишь глухим тиканьем настенных часов и едва слышным шорохом медицинских аппаратов. В воздухе витал приторный запах антисептика и лекарств. — Хёнджин, перестань дёргаться. Тебе же сказали — постельный режим, — с усмешкой произнесла Йеджи, поправляя одеяло на брате. — Я тут умру от скуки, — наигранно простонал он, стараясь не улыбаться. — Ничего не хочу слышать, — отрезала Йеджи, но в голосе звучала нежность. Коридоры больницы уже начали оживать. За окнами всё ярче становился рассвет, а в холле слышались шаги, звон тележек, тихие разговоры медсестёр. Ребята наконец были в безопасности. Сынмин и Минхо сидели на лавке возле палаты, обсуждая всё, что произошло за последние сутки. Сынмин, наконец, решился рассказать Ли о своих отношениях с Чонином. Минхо слушал молча, не перебивая — в его взгляде не было ни осуждения, ни удивления, лишь тихое, человеческое понимание. Ким чувствовал вину — за то, что не всегда был рядом, особенно за тот случай с Феликсом. Поэтому решил: пригласит Яна в то самое кафе, о котором тот говорил без конца, и купит ему цветы. Может быть, простое «прости» не сотрёт прошлое, но станет началом чего-то нового. Тем временем Чонин и Хан направлялись в туалет — Джисон испачкал худи йогуртом и теперь безуспешно пытался оттереть пятно. На ходу они дозвонились до Феликса. Когда тот услышал, что случилось, сперва не поверил. Потом — разозлился. Не на них, а на то, что ему не дали пойти вместе с ними. Он бы не смог стоять в стороне. И, конечно, после короткого спора он твёрдо заявил: «Я еду». Уговорить его в обратном естественно не получилось. В это время Йеджи шла по коридору, направляясь к торговому автомату за холодным чаем для Хёнджина. Она свернула за угол — и остановилась. Возле палаты Чана стоял Чанбин. Он не двигался, словно прирос к полу, опустив голову и нервно теребя край толстовки. Свет из окна падал на него полосой, отчего его лицо наполовину терялось в тени. Йеджи чуть прищурилась. Она давно замечала, как эти двое смотрят друг на друга — украдкой, будто случайно, но слишком долго, чтобы это было просто случайность. Она видела, как Чан замирает, когда мимо проходит Чанбин, и как Со пытается делать вид, что не замечает, хотя взгляд всё равно всегда возвращается к нему. Она не собиралась больше смотреть на это со стороны. Подойдя ближе, она сложила руки на груди и тихо сказала: — Ты либо сам сейчас туда заходишь, либо я тебя туда запихну силой. Чанбин резко вздрогнул и повернулся к ней. — Что? — Не строй из себя наивного, — Йеджи закатила глаза. — Он ждёт тебя. И ты это знаешь. — Я… не уверен, — пробормотал он. — Тогда перестань сомневаться, — с этими словами она решительно открыла дверь и легонько подтолкнула его внутрь, захлопнув дверь за спиной. Постояв секунду, она приподнялась на носочки и украдкой заглянула в щель, едва сдерживая довольную улыбку. В палате стояла тишина. Лишь слабый шум улицы за окном и равномерный писк аппарата наполняли пространство. — Эм… Привет, — наконец произнёс Чанбин, не зная, куда деть руки. Чан поднял взгляд — в глазах мелькнуло удивление и что-то вроде растерянной радости. — Привет, — тихо ответил он, чуть хрипло, словно не ожидал услышать этот голос. Повисла пауза. За ней — вторая. Каждая секунда тянулась как вечность. Рассвета ложился на белые простыни, отражался на его коже. В воздухе будто чувствовалось напряжение — тихое, тёплое, мягкое. Чанбин сделал несколько шагов, остановился у кровати и вопросительно посмотрел на Чана. Тот слегка кивнул. Чанбин сел на край, стараясь не смотреть прямо, но не мог. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, голос дрогнул едва заметно. — Если не считать того, что выгляжу как зомби… то нормально, — Чан усмехнулся, но его глаза блестели. — Не говори так, — тихо ответил Чанбин. — Ты всегда выглядишь… прекрасно. Слово сорвалось почти шёпотом, но воздух в палате сразу стал тяжелее. На лице Чана появился лёгкий румянец. — Спасибо, — прошептал он. Молчание снова растянулось, но теперь оно было другим — наполненным. Между ними словно искрило, едва заметно, но ощутимо. — Я думал, ты меня ненавидел, — наконец сказал Чан, с трудом встречаясь с его взглядом. — Ненавидел, — просто ответил Чанбин. — До определённого момента. Он отвёл глаза, будто боялся, что тот увидит больше, чем можно сказать вслух. — Чанбин… я правда думал, что умру там, — тихо сказал Чан, голос дрогнул. — Даже не смей так думать! — перебил Чанбин, и в его голосе было больше боли, чем гнева. — Мы бы не оставили тебя. Я бы не оставил. Он опустил голову, стиснув кулаки, но вдруг почувствовал прикосновение — тёплое, осторожное. Лёгкая ладонь легла на его пальцы. Он поднял взгляд — и встретился глазами с Чаном. Тот хотел было убрать руку, но не успел. Чанбин крепко сжал его ладонь, будто боялся, что, если отпустит, всё исчезнет. Тепло Чана обжигало, пробираясь под кожу. Их пальцы переплелись, и в этот миг боль, шум, тревога — всё растворилось. Остались только они и утренний свет, играющий на белых простынях. Чанбин чуть подался вперёд. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно снаружи. Он остановился в паре сантиметров от чужого лица, глядя в глаза — мягкие, уставшие, но светлые. Чан сделал вдох и сам подался вперёд. Их губы соприкоснулись — сначала робко, потом чуть увереннее. Это был не поцелуй, а прикосновение — лёгкое, дрожащее, полное всего, чего они боялись сказать. Секунда, две, вечность. Мир будто перестал существовать. Когда они отстранились, оба тяжело дышали, словно пробежали марафон. Их лбы соприкоснулись, дыхания смешались. — Теперь тебе от меня просто так не отделаться, — выдохнул Чанбин, с лёгкой усмешкой, но глаза блестели. — Я и не собирался, — ответил Чан, чуть улыбнувшись. Их пальцы снова сомкнулись — крепко. Снаружи рассвет окончательно прорезал небо, и тёплый свет разлился по палате. За дверью Йеджи прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть от восторга. Её глаза сияли, будто она только что стала свидетелем чего-то запретного. — Наконец-то, — шепнула она и, довольная, повернулась, направляясь обратно к Хёнджину. *** — А Чонин где? — спросил Чан у подошедших Хана и Феликса. — Он уже там, — ответил Джисон. — Понятно. Ладно, тогда идёмте, — сказал Чан. Все трое поднялись по ступенькам, и Бан нажал на звонок возле двери. Через мгновение дверь открылась, словно кто-то уже стоял и ждал их. Макушка с розовыми прядками появилась из-за двери. — Ну наконец-то! Мы вас уже заждались, — прозвучал звонкий голос Йеджи. Она пригласила всех ребят внутрь и, обняв каждого, провела в зал. — Оо, вы все пришли! — звонкий голос Яна прорезал шум комнаты. Прошёл месяц с того инцидента с Йонхо, и за это время ребята довольно хорошо сдружились. Несмотря на все конфликты и недопонимания, они смогли найти общий язык. Даже Чан и Хёнджин больше не враждовали, а напротив — им понравилось проводить время вместе. Оказалось, что Хван довольно неплохо рисует, и ребята собирались вместе, разговаривали и творили. Чанбин и Хан обожали дурачиться, спорить и сочинять реп на скучных уроках. Минхо и Феликс любили готовить, и однажды они собрались дома у Ликса, чтобы испечь всякую вкуснятину, которой потом угощали друзей. В общем, каждый раскрылся с новой стороны, и это стало самым главным. На выходных ребята решили устроить ночёвку в доме Хванов. Родители снова уехали к родственникам, разрешая детям делать всё, что те захотят. Теперь не для кого в компании не было секретом, что Сынмин и Ян встречались — они сидели вместе в обнимку, ничего не скрывая. Также Чанбин и Чан больше не прятали свои отношения. Сначала не все приняли это спокойно, но со временем все привыкли. Стоя в проходе, Чан заметил Со и направился к нему. Тот схватил парня за ладонь, притянул к себе и, чмокнув в щеку, усадил рядом, сплетя их руки вместе. — Фу, меня сейчас стошнит от таких нежностей, — наигранно пробормотал Хёнджин, пытаясь показать отвращение. В гостиной раздался смех всех ребят. В такой тёплой и уютной атмосфере они провели весь вечер.