Ты сам хотел

Он всегда испытывал чужие границы.   Пальцами, голосом, взглядом сквозь тёмные очки. Годжо Сатору был невыносим — самоуверенный, яркий до раздражения, как свет фонаря в глаза посреди ночи. Он с детства знал, что он — особенный. А теперь, с восемнадцатью на плече и полной свободой пользоваться своим проклятым даром, он стал опасным. Особенно для самого себя. Тоджи наблюдал за ним, как охотник смотрит на зверя, который ещё не понял, что вышел за пределы своего леса. Он не любил слова, особенно лишние. А Сатору, казалось, жил, чтобы их произносить — колкими, остроумными, иногда бессмысленными. Но между фразами чувствовалось другое. Годжо тянулся — бессознательно или намеренно, — и Тоджи это чувствовал кожей. Ранним утром, когда Сатору просыпался босиком и с непокрытой шеей, тянулся за чашкой с чаем, выставляя себя как на витрине. Или вечером, когда он в сотый раз провоцировал, подходя слишком близко. Следить за ним было сущим проклятием.  — У тебя язык отвалится, если будешь и дальше им так вертеть, — однажды заметил Тоджи, устало, сквозь зубы.   — От тебя это звучит почти как комплимент, — усмехнулся Годжо, закинув руки за голову. — Что, Тоджи-сан, начал замечать мои достоинства? Тоджи смотрел на него долго. Без эмоций. Но в этом взгляде что-то дрогнуло — как хищник, распробовавший запах крови. Он не любил мальчиков. Тем более таких — с растрёпанной белой шевелюрой, с вечной ухмылкой и всемогущей способностью быть недоступным в прямом смысле. Годжо Сатору был неприкасаем — физически и социально. Но в его руках не было опыта. Не было даже настоящего контроля. Он всё ещё играл. Тоджи это видел. И он явно не собирался играть по чужим правилам. --- Они остановились на ночь в старом доме. Мера безопасности. Полуразрушенная хижина, один матрас, сухие стены, прохладный воздух, пахнущий плесенью и пылью. Это было далеко от академии, далеко от правил, от надзирателей, от границ. Здесь Сатору был просто парнем. Мальчиком, даже, несмотря на свои дерзкие слова. Он сидел на полу, спиной к стене, поигрывая с запальничкой, которую где-то стянул. Свет от огня отражался в его очках.   Тоджи чистил оружие. Молча, методично. Его пальцы были быстрыми, крепкими, уверенными. — Ты вообще когда-нибудь расслабляешься? — бросил Годжо, лениво потягиваясь.   — Смотря кто рядом.   — Хочешь сказать, ты всё время на взводе из-за меня? Тоджи поднял голову. Прямо, жёстко.   — С тобой — никогда не расслабляюсь. Особенно когда ты так раздвигаешь ноги, садясь. Сатору подавился воздухом, но тут же заставил себя фыркнуть.   — Много хочешь, старик. Я — вообще-то товар элитный. Так просто не даюсь. — А ты и не умеешь даваться, — Тоджи снова опустил взгляд на лезвие. — Ты только изображаешь. Сатору замер.   — Что это я изображаю? — Опыт. Свободу. Контроль.   Тоджи говорил спокойно, как будто комментировал погоду.   — А сам дрожишь, как только кто-то смотрит дольше трёх секунд. Особенно, если смотрит туда, куда ты сам хочешь. Ну а затем дрочишь себе на собственное эго и называешь это уверенностью. Тишина упала вязкой пеленой. Огонёк в запальничке трепетнул, когда Сатору щёлкнул крышкой. Ему вдруг стало жарко. Лицо вспыхнуло — не от смущения, а от ярости. Или он хотел, чтобы это было яростью. Не получилось. — Я не мальчик, Тоджи.   — Не веди себя как мальчик — и, может, я тебе поверю.   — Ты думаешь, я не могу…? — голос сорвался. — Я не боюсь. Если хочешь — можешь попробовать. Тоджи засмеялся. Глухо. Серьёзно. — Пробовать? Сатору, ты хоть знаешь, что говоришь?   Он подошёл ближе. Медленно. Шаг за шагом, как человек, который идёт за тем, что уже решил забрать.   — Не будь твоей семейки за спиной, с таким тоном тебя в первый же день поставили бы раком и не спросили, готов ли ты. А ты даже не умеешь выключить свою грёбаную бесконечность, когда нервничаешь. — Я… — Сатору сжал кулаки.   — Ты возбуждён. Прямо сейчас. — Тоджи был рядом. Стоял, глядя сверху вниз, тень от его тела падала на лицо Сатору. — Но понятия не имеешь, что делать с этим. Только губы у тебя смелые. Сатору молчал. Он хотел встать, дерзить, ударить. Но тело не слушалось. Сердце билось в горле. А нижняя челюсть будто застыла. Не от страха. От того, что всё было правдой. — Хочешь играть во взрослого — научись проигрывать, — сказал Тоджи и повернулся спиной. — А пока — ложись спать.  И ушёл в тень комнаты, оставив Годжо на полу. Горячим, униженным, возбуждённым и по уши в собственной же игре. --- Утро было серым. Холодным и пустым. Воздух пах сырой древесиной и старой пылью.   Годжо проснулся в одиночестве — как и заснул. Но под кожей всё ещё зудело ощущение чужого взгляда. Тоджи больше не стоял рядом, но его тень будто осталась внутри комнаты. Как дым после костра — горло щиплет, а огня уже нет. Он поднялся, злясь заранее. На себя — за то, что не ответил, не укусил, не сделал больно. На него — за то, что вообще посмел. За то, как смотрел. Как говорил. Как будто видел его насквозь. Тоджи сидел у входа. На корточках, жевал вяленое мясо. Простой, спокойный. Как будто ничего не было. Как будто он не раздевал Сатору словами и не оставил на полу, как тряпку, мокрую от собственных мыслей. — Чего уставился? — Годжо сплюнул в сторону, подходя.   — Проверяю, успокоился ли мой маленький истерик. Годжо дернулся. Руки сжались. Он был готов ударить. Но не сделал этого. Возможно потому, что всё ещё боялся проиграть. — Я не истерик, — выдавил он сквозь зубы. — Просто не люблю, когда мне врут в лицо. — А кто тебе врал? — Тоджи поднял бровь, жуя. — Я же сказал тебе честно: ты возбуждённый, напуганный мальчик с острым языком и нулевым опытом. Разве не так? — Я не напуган!   — Тогда давай. Раздевайся. Сейчас. Прямо здесь. Тишина. — Чего молчишь, Сатору? Вот он, шанс. Ты ведь вчера был готов, так? Только ртом не хлопай. Или ты думал, всё будет иначе? Медленнее? Нежнее? Тоджи усмехнулся. Его голос не стал громче, но стал жестче.   — Ты ведь мастурбировал на это. На то, как тебя кто-то прижимает, ломает, заставляет сдаться. Да? Словно во снах. Только просыпался — один. С рукой в трусах и с сердцем, бьющимся, как у кролика. — Пошёл ты.   Голос Годжо дрожал. Он не успел это проконтролировать. Тоджи встал. Весь его рост, вся масса, всё давление — прямо перед Сатору.   Он не касался, не угрожал. Просто стоял слишком близко.   Сатору хотелось отступить. И хотелось приблизиться. — Убегаешь, когда слишком точно в цель?   — Я не убегаю.   — Тогда докажи. Отключи свою бесконечность. Сатору стиснул зубы. Его кожа горела.   Он чувствовал: если сейчас отступит — всё, он проиграл. С другой стороны — если послушается…   Это не игра. Это будет по-настоящему.   Тело его уже предало — возбуждение било по позвоночнику, дыхание было резким, голова пульсировала. — Что, Сатору? — голос Тоджи был тёплым, почти шёпотом.   — Всё таки страшно? --- Сатору стоял молча. Ни слова. Ни движения.   Лицо стало белым, как мел. Но губы — красные от укусов.   Он отключил бесконечность. Молча. И всё. Тоджи это понял сразу. Подошёл вплотную. Плотный, тёмный, с тяжестью в теле, как натянутый трос. Сатору хотел дерзить, но слова застряли в глотке. Внутри всё пылало — от унижения, от возбуждения, от страха. Но он не отступил. Когда Тоджи вжал его в стену, даже не хватая — просто телом, весом, — Годжо понял: у него и не было шанса на победу.   Рука — в волосы, рывок — и он уже лицом в доски.   Тоджи одним движением сдёрнул штаны с бедер Сатору. Голая кожа на воздухе — шок, холод, стыд. И возбуждение. Самое мерзкое ведь под ним — сырой, занозистый пол. А позади — зрелый, тяжёлый мужчина, который не собирался быть осторожным. — Надеюсь, ты хоть малейшее представление имеешь, во что влез, — голос Тоджи был низким, ровным. Пугающе спокойным. Тоджи плюнул в ладонь. Грубо. Без церемоний. Намазал слюну между ягодиц. Сатору дёрнулся, как от удара но руки Тоджи были железными. Он зажал его бёдра, развёл шире, навалился сверху.   Палец вошёл без предупреждения — грубо.  Годжо стиснул зубы. Вдохнул.   Второй палец — растягивал, рвал и рвался глубже.   Тоджи работал быстро, без интереса к комфорту — просто готовил как нужно, как будто смазывал оружие. — Туговат. Но войдёт. С надрывом, — пробормотал он. — Ты же сам захотел. Он снял ремень, расстегнул брюки. Его член — намного толще, чем пальцы. Грубый, твёрдый, тяжёлый. Когда он прижался к входу, Годжо впервые почувствовал, что по-настоящему испугался. — Жди.   Толчок. Боль. Острая, разрывающая. Как будто его распиливали изнутри. Сатору закусил губу до крови.   Тоджи не вжал всё сразу, он знал цену телу. Но шёл глубоко.   Медленно. Настойчиво. Без остановки. Каждый сантиметр будто оставлял ожог. Когда вошёл полностью, тело Сатору было распято на досках.   Грудь прижата, бедра растянуты, занозы в коленях. Он дышал, как после удара — коротко, шумно, с хрипом. Тоджи начал двигаться. Медленно, но тяжело.   Каждое движение — будто стержень в позвоночник. Деревянный пол скрипел под ритмом. Тело Годжо било в него снова и снова.   Он молчал. Он не собирался стонать. Он просто стиснул зубы и терпел. Но Тоджи был вынослив. Слишком.   Он не кончал. Не ускорялся. Просто продолжал — долгими, точными толчками.  Каждое движение разбивало Годжо изнутри. Мышцы дрожали. Грудь покрылась потом.   В какой-то момент Сатору понял, что теряет контроль над телом — член всё ещё стоял, мерзко, предательски. Он ощущал каждую каплю слюны, которая стекала по бёдрам. Внутри — жгло, как от соли в ране. — Ты всё ещё держишься? — услышал он, как сквозь вату. — Молодец.   Тоджи снова вжал его в пол. — Но я ещё не закончил. Он взял его за бёдра и начал жать сильнее, быстрее, теперь не оставляя ни секунды на вдох.   Годжо закричал. Низко, глухо, против воли. Слов не было — только выдохи, сдавленные стоны.   Он чувствовал, как всё внутри горит, как что-то пульсирует, как ноги дрожат.   Он кончил, молча и не касаясь себя. Просто от давления. Просто от перегрузки.   Тоджи не заметил. Или заметил, но проигнорировал. Брызги ударили по животу, по полу. Тело содрогнулось.  Тоджи кончил через пару минут. Глубоко, сильно. Пропитав собой изнутри.  Он стиснул бедра мальца, как будто вбивал себя в кость. Тоджи вышел — с влажным, липким звуком.   Плюнул на пол, натягивая штаны. Посмотрел вниз.   — Сам виноват, — сказал он. Без жалости. Не грубо. Просто констатировал.   — Я тебя предупреждал. Сатору не шевелился. Лежал, сжав кулаки, обнажённый, с чужой спермой стекающей по бедрам. Тело гудело от боли.   Он сам согласился. Он сам. И Тоджи был прав: это был плохой выбор. --- Было холодно. Годжо проснулся на жёстком полу.   Тело болело. Проклято, тупо, глубоко — не как синяк, не как ушиб. Боль была в пояснице, в тазу, внутри. Он чувствовал это даже лежа. Особенно лежа. Он приподнялся — и сразу сжал зубы.   Мышцы отозвались резью. Внутри — тянуло, влажно, скользко. Он не знал, была ли там ещё сперма, или это просто последствие того, что его разорвали изнутри. Он оделся быстро. Резкими движениями. Каждое касание к собственной коже вызывало отвращение. Всё казалось грязным — особенно изнутри.   Он не мылся. Не мог. Просто натянул штаны, спрятался в ткань. Тело, как предатель, несло на себе всю утреннюю правду. Тоджи сидел у огня. Спокойный. Уверенный. Как будто всё было нормально.   Он даже не смотрел в его сторону. — Приветствую, принц задранной задницы, — пробормотал он, кидая что-то в пламя. — Выспался? Сатору не ответил. Прошёл мимо. Тело выдало его — он едва не согнулся. Тоджи это заметил. — Ты не хромай так явно, — усмехнулся он. — А то люди подумают, что тебя поимел кто-то мощнее тебя.   — Заткнись. Голос Годжо был хриплым.   Он не хотел слушать, не хотел даже видеть. Но хуже было то, что часть его хотела.   Хотела, чтобы снова прикоснулись. Не так. Лучше. Или… хотя бы по-другому.  Он злился. Терзал губы зубами. Отворачивался. А Тоджи — дразнил. Словом. Взглядом. Молчанием.   Целый день. *** К вечеру у Годжо горели уши от собственной ярости. Он пытался уйти — его останавливали. Он пытался ударить — его ловили. Он пытался молчать — и всё равно слышал насмешки. — А может, ты просто хочешь, чтобы я тебя снова выебал? — бросил Тоджи. — Только в этот раз помедленнее? Годжо сорвался.   — Иди нахуй. Ты тварь. Я тебе не игрушка! — Хочешь удовольствия?  Тишина. Тоджи смотрел на него прямо. Лицо каменное. Голос — глухой. — Вчера ты получил боль. По делу. Хамишь — получаешь. Но если хочешь… могу сделать приятно. Настояще. Не ласково, не с цветами. Но так, что ты будешь сгибаться от удовольствия, а не от боли. Годжо не верил. — Просто так? — Не просто. Условия знаешь.   Просишь. Без понтов. Без маски. Хочешь — так и скажи. Хочешь, чтобы я тебя трахнул по-нормальному — скажи. Сатору молчал. Губы дрожали. — Пошёл ты. — Значит, снова занозы в коленях и сперма до самых кишок. Мне не жалко. И он ушёл. Спокойно. Медленно. А Сатору остался один — с телом, которое горело от желания, и с сердцем, готовым сдаться, но не знающим, как попросить. --- Ночь была мертвая. Та, в которой даже лес не шевелится.   Ветер не дул. Дым не тянулся. Всё застыло. И вместе с этим — внутри Сатору разлагалось что-то важное. Он устал. Не телом — душой.   Устал притворяться, что не хочет. Устал ненавидеть себя за то, что хочет. Устал от боли, не от Тоджи — от того, что она значила.   Он больше не был неприкосновенным. Не был гордым.   Он был просто живым куском плоти, которому впервые показали слабость.   И он… не справился. Он стоял.   Перед Тоджи.   Молчал. Глаза потемнели. Кулаки дрожали. — Сделай… по-другому. Не как тогда. — Он выдохнул, как будто выплёвывал яд. — Я хочу. Хочу… нормально. Пауза. Слово «нормально» зазвучало жалко. Почти  по детски. Тоджи приподнял бровь. — Хочешь, чтобы я доставил тебе удовольствие? Сатору кивнул. Почти незаметно. — Не слышу. Скажи, чего ты хочешь. Он наклонился. — По буквам. Словами. Не шёпотом. Сатору поднял на него взгляд. Глаза злые, мокрые. Он дрожал. Челюсть сжата. И всё равно — произнёс: — Хочу, чтобы ты… трахнул меня. Чтобы было хорошо. Он сглотнул. — Я хочу чувствовать. Хочу кончить от твоих рук. Хочу, чтобы… ты сделал мне приятно. Тоджи ничего не сказал. Просто подошёл ближе.   Снял с него верх — легко.   Снял с себя — чуть медленнее.   Кожа к коже — ещё не касалась, но уже горела. — Я не буду медовым, — сказал он. — Но больно не будет. Не потому что я добрый. А потому что ты просил. Он усадил Сатору на край старого матраса.   Годжо сел медленно. Всё внутри напряглось.   Но когда Тоджи положил руку на его шею — он не отпрянул. Смазка была прохладной.   Пальцы вошли снова.   Глубже. Медленнее. С вниманием. Теперь не было рывков.   Было давление. Нарастающее. Растягивающее. Реальное. Первый палец — мягко. Вошёл и остался.   Сатору напрягся, челюсть свело. Но Тоджи двигал медленно — вбок, вверх, раздвигая, подготавливая. Второй палец — шире.   Сатору схватился за ткань. Он не страдал — он ощущал.   Тепло, вес, напряжение — каждый миллиметр собственного тела.   И вдруг —   Точка. Щелчок внутри. Он дёрнулся. Тоджи ухмыльнулся.  Он не убрал пальцы. Вёл туда снова. Давил.   И в теле Сатору начал нарастать жар.   Он ещё не знал, что это. Но было сладко, как бы некомфортно это не было. Когда пальцы вышли — он с удивлением ощутил пустоту. — Ложись.   Тоджи подтолкнул его на спину. Сатору лёг.   Тело было напряжено. Бёдра дрожали. Тоджи лег сверху. Между ног. Раздвинул их — медленно, но без возможности отказа.   Прижал член — горячий, влажный — к входу.   Не толкнул. Просто нажал. И Сатору почувствовал всё. Диаметр. Пульсацию. Тепло. Давление. И страх. Он хотел выдохнуть — но воздуха не хватило. Тоджи вошёл медленно.   Медленно до безумия.  Сначала кожа разошлась. Потом мышцы.   Медленно — миллиметр за миллиметром.   Каждая точка тела Годжо кричала о том, что не готова. Но… принимала. Толчок. Задержка. Толчок. Задержка. — Ты внутри, — шепнул он.   Сатору сжал глаза.   Он чувствовал каждый дюйм, распирающий изнутри.   Жжение. Боль. И вдруг —   Тепло. Мягкое, расплывающееся. Он вдохнул. Полный лёгкий вдох.   Боль — не исчезла. Но стала фоном.   А внутри появилось место для чего-то другого. Тоджи начал двигаться.   Медленно. Вглубь. Назад. Снова вглубь. Каждый раз он касался той точки, которую нашёл пальцами.   И каждый раз Сатору дрожал. Он плавился. В груди всё горело.   Он не стонал — выдыхал, как будто с него снимали кожу, но это было блаженство, не боль. — Не держи в себе, — прошептал Тоджи.   — Я… я…   Голос Сатору сорвался. Он не умел говорить такие вещи. Но тело говорило за него: бедра выгибались, живот напрягался, руки вцепились в простынь.   Он захлёбывался в удовольствии, которого не знал.   Он тонул. Когда Тоджи ускорился, тело само подстроилось.   Уже не сопротивлялось.   Оно просило. Без слов. Без мыслей. Оргазм пришёл без предупреждения.   Не как вспышка — как взрыв изнутри, медленный, долгий.   Годжо не закричал — он замер, выгнулся, весь в судорогах. Сперма стекла по животу — густо, сильно. Он не знал, что можно так.   Он не знал, что это возможно.   Было ужасно хорошо. Тоджи кончил следом. Глубоко. Без шума. Просто остался в нём, тяжёлый, горячий. И в этот момент Сатору не чувствовал себя побеждённым.   Он чувствовал себя… живым. --- Он проснулся позже Тоджи.   Одежда валялась на полу. Матрас тёплый и грязный, пах телом, спермой, потом — всем, что случилось.   Сатору медленно приподнялся, сел, сжал плечи. Бедра ныли. Внутри — всё распухло и горело. Он не был напуган.   Он был выбит из мира, в котором жил раньше. Тоджи вернулся с кухонной лужайки, жуя что-то простое.   Кивнул в сторону Сатору.   — Как жопа? — Как будто внутрь засунули кулак.   Годжо прошипел, но не без ехидства. Тоджи усмехнулся.   — Почти так и было. Только с уважением к твоей неопытности. Пауза.   Он сел рядом. Ждал. Сатору молчал.   Долго.   Но Тоджи не уходил. Он давал молчанию звенеть, пока тот не заговорил первым. — Вчера... — начал Годжо. — Ты не извиняешься? — А ты хочешь, чтобы я извинился? Молчание. Потом: — Не знаю. Тоджи чуть наклонился вперёд. — Ты не ребёнок, Сатору. Ты попросил. Ты взял. Ты получил.   — Да, но…   — Нет "но".   Тоджи смотрел в глаза. Жёстко. Но не давяще.    — Ты либо начинаешь говорить, что тебе нужно — вслух, словами, как мужчина. Либо будешь дальше сидеть в своей голове и трахаться через слёзы. Годжо сглотнул.   — А если я не знаю, чего хочу? Тоджи выдохнул.   — Тогда я покажу. А ты — скажешь, когда станет по-настоящему. Он встал. — Вечером. Будешь со мной.   Он кивнул на рот Сатору.   — Начнём учить тебя по-настоящему слушаться. Если рот у тебя не может оставаться закрытым — то пусть хоть польза будет. --- Вечер. Тепло. Тесно. Рот. Сатору стоял на коленях.   Голый.   Руки за спиной. Он сам их туда убрал — по команде. — Смотри на меня, — сказал Тоджи.   Стоял, расстёгивая штаны. Не спеша. С уважением — но грубовато. Член у него был тяжёлый, грубый, мясистый. Не огромный, но и не такой, чтобы входить без подготовки. Сатору глядел на него.   Не моргая. — Боишься? — Не тебя. — Своей реакции? Годжо скривился.   — Заткнись. — Это ты меня сейчас затыкать будешь.   Он шагнул ближе.   — Ртом. Глубоко. Медленно. Без понтов. Он коснулся губ Сатору головкой.   — Открой. Сатору подчинился.   Губы раздвинулись, язык вытянулся.   Тепло. Соль. Тело. Живое, мужское. Он знал, что делает. Тоджи вошёл чуть глубже.   Не до конца — не сразу.   Но вес члена был ощутим. Он тянул вниз, давил, заполнял. — Не отводи глаз, — шептал он.   — Привыкай. Сатору пытался дышать носом. Пытался не морщиться.   Но слёзы всё равно выступили. Тоджи не жалел.   Он двигался вперёд, сантиметр за сантиметром, давая прочувствовать, что значит подчиняться через горло.   Иногда срывался — толкал глубже, до рвотного, до крика.   Но держал голову. Не отпускал. — Расслабь язык. Не кусай. Дыши. — его голос звучал, как будто он учит стрельбе, не сексу.   — Ты чувствуешь? Это власть. Это не секс. Это — выбор. Твой. Ты сделал его. Он не спешил кончать.   Сначала учил. Как держать. Как не выдыхать резко. Как двигать шею навстречу, чтобы не подавиться. И когда Сатору начал двигаться сам, по чуть-чуть, головой вверх-вниз, проворачивая язык — Тоджи позволил себе первый настоящий вздох удовольствия. — Вот так.   Он взял голову двумя руками.   — Сейчас покажу, что значит быть по-настоящему хорошим. И тогда — вошёл до конца.   Сатору закашлялся, слёзы потекли. Он сопротивлялся, но не отстранился.   Тело гнулось, как струна, горло дергалось. И в этот момент — внутри щёлкнуло.   Он почувствовал себя ничем.   И почувствовал себя свободным. Когда Тоджи кончил — глубоко, с горячей струёй прямо в горло — Сатору проглотил. Не по приказу. Потому что хотел довести до конца. Хотел сделать это идеально. Он упал на руки.   Плевался воздухом.   Дышал, как после боя. И тихо сказал: — Я хочу ещё. Но не сейчас. Просто… потом. Тоджи молчал.   Потом взял воду. Протянул. — Говорил бы так чаще. Это делает тебя лучше. ---