Ладонь в ладонь

— Наконец-то. Му Цин почти привычно хватает Фэн Синя за ворот одежд и рывком притягивает к себе, словно ничего за последние месяцы в нем и не изменилось. Холодные бледные пальцы вплетаются в волосы Наньяна, собранные в пучок, а большой палец другой руки крепко прихватывает за подбородок. Фэн Синь ощущает на своих губах дыхание напарника, а затем слышит вкрадчивый, полный трепета и удовольствия шепот: — Знаешь, сколько раз я представлял себе этот момент? — глаза Сюаньчжэня темнеют белком, а радужка за последние несколько минут почти полностью выцвела из обсидианового в красный, едва ли не кровавый по своему существу, оттенок, — как крепко стискиваю твою шею, сдавливаю кожу, пережимаю глотку и перекрываю воздух к кислороду. Как медленно наблюдаю за тем, как твои глаза расширяются от ужаса, и ловлю губами последние, рваные, полузадушенные вздохи, пока ты не перестанешь предпринимать попыток набрать воздуха в легкие. Как внимательно слежу и запоминаю каждый миг твоей угасающей в моих руках жизни… Рука, словно следуя словам своего хозяина, с каштана волос стекает на шею, но пока просто чуть давит на нее и поглаживает кончиками почти ледяных, обжигающих кожу, пальцев. На ханьфу Му Цина падает и теряется в складках одежды стянутая им же желтая лента, а шелк волос лучника смешивается с поблескивающим в свете луны жемчугом Сюаньчжэня, поддавшегося наложенному на него несколько месяцев назад проклятию. Обезумевшего и канувшего в пучины тьмы. Но едва ли Фэн Синь позволит ему находиться там одному. Смуглая сильная рука ложится на тонкое запястье напарника и обхватывает его, не давя, не сжимая, а лишь напоминая о своем присутствии. Грубоватые подушечки пальцев второй руки тянутся и, не дрогнув, невесомо касаются и прижимаются к холодной щеке Сюаньчжэня. Легким рывком Фэн Синь приподнимается и лбом трогает лоб своего товарища. Морщинка меж бровей лучника в кои-то веки разглаживается, а губы его чуть прикасаются в губам Му Цина, чтобы прошептать в них, прежде чем осторожно поцеловать возлюбленного: — Все хорошо… Я здесь. Му Цин вздрагивает от мягкого голоса Наньяна и почти осязаемо пугается всем своим видом, сразу же приходя в неистовую ярость и начиная в гневе вырываться. Но Синь держит крепко, обнимает надежно, не давая сбежать и закрыться, и прижимает к себе вплотную, так, чтобы напарник даже через несколько слоев одежд почувствовал биение сердца небожителя. Проходит не меньше часа, пока Цин не приходит в себя и не прижимается к возлюбленному в ответ, трясясь в ознобе после лихорадки молча и цепляясь начинающими постепенно теплеть пальцами за чужое ханьфу лучника. Двумя часами спустя Сюаньчжэню наконец становится лучше — его кожа теплеет, белки глаз снова становятся нормального цвета, а радужка постепенно все больше походит на прежний, так завораживающий Синя сверкающий обсидиан. Ближе к заходу солнца они занимаются любовью — не страстной, но нежной, будто давая почувствовать друг другу и себе взаимосуществование. Уже утром Фэн Синь, лежа в супружеской кровати и крепко обнимая посапывающего на своей груди Му Цина, негромко зовет мужа, рукой легонько поглаживая бледное плечо и проверяя, насколько согрелось тело небожителя: — Цин, спишь? — Не сплю, — тут же отзывается тихо, не открывая глаз, Сюаньчжэнь. — Ты правда мечтаешь меня задушить? Или это снова искажение мыслей? Цин молчит минуты с полторы, а после трется легонько уже теплой щекой о горячую грудь супруга: — Когда в следующий раз начнешь меня прямо на собрании домогаться, проверим. Фэн Синь хрипловато смеется и чуть прижимает своего Бога Войны ближе, более не мешая ему наверстывать потерянные во время очередной вспышки гнева часы спокойного мирного сна, лишь чуть сжимая теплое бледное плечо. В этот раз приступ прошел, но они оба знают, что он был не первым, и далеко не последним. Цин, вопреки своему обычному поведению, каждый раз в ответ на вопросы о словах, произнесенных в этом состоянии, или мрачно отшучивается, или вовсе игнорирует. Наверное, потому что сам точно не знает. Проклятие просто вытаскивает из небожителя самые сокровенные и темные мысли, извращая их до безобразия и заставляя их выливаться через красивые тонкие губы Сюаньчжэня отвратительным потоком, за который он потом бесчисленное множество раз молчаливо сожалеет и корит себя. Пока проклятие съедает Му Цина, он съедает сам себя, справляясь не хуже болезни. Оба бога Войны в курсе, что прогнозы на будущее одного из них крайне неутешительны — приступы будут повторяться каждый месяц, становиться все ярче, сильнее и хуже в проявлениях, будут нарастать по длительности. До тех пор, пока проклятие полностью не поглотит Цина. Впрочем, Фэн Синя это не слишком пугает. Он уже давно для себя решил, что будет рядом с супругом до тех пор, пока однажды в порыве ярости, сошедший с ума окончательно, Сюаньчжэнь не убьет его своими же руками. И даже тогда Наньян не отпустит своего небожителя — подплывет бестелесным существом к Му Цину, обнимет крепко его душу и будет рядом, ближе, чем когда-либо. Ведь клятвой было: «В болезни и в здравии»…