Калейдоскоп забытого

Я срываю посеревшую от времени простынь со старого дивана. Кожа потёрлась и облупилась, да и не кожа это вовсе. А впрочем, какая разница? Так устала, что падаю прямо в пыльные объятья кожаного монстра. Каблук неприятно шаркает по истёртому паркету, и я раздражённо скидываю туфли. Опять я здесь. Город, что проникает мне под кожу, давит на виски своей туманностью и повышенной влажностью. С рейса прошло меньше двух часов, а от влажности на меня уже накатывает приступ астмы и поднимается давление. Мама любила эту дыру, а я всю юность чувствовала себя запертой в клетку. До ужаса тесная школа, где все друг друга знали, тесные улицы, где любой сбивший тебя велосипедист обязательно твой приятель. Тесные пабы, в которых невозможно выпить пива пятничным вечером со своей девушкой, чтобы к вам не липли сальные мужские взгляды. Тесные детские площадки, где мамочки от скуки перемывают кости подросткам. Тесные гостинные, где твои родители, наслушавшись городских сплетен, ищут в твоей кожанке косяк. Слишком тесные ванны, в которых нельзя драматично вытянуть ноги на полу и рыдать о несостоявшейся любви. Слишком тесная постель, в которую ты со своей любовью не уберёшься, даже если вам прекрасные шестнадцать. Тесно, тесно, тесно. Мамы давно уже нет. Но она всегда была ветренная и инфантильная, передав сомнительную честь быть взрослой мне. Она говорила, что юность должна быть прекрасной и яркой, а сама посадила меня в эту обувную коробку под названием Сентфор. В калейдоскопе моей юности все стеклышки были серыми. Я сама их покрасила, как только выбралась отсюда. Перекрасила каждое воспоминание, заменив его новым, притупила рваные края и покрыла тонким слоем пыли. Я чихаю. Потревоженный грязный воздух оседает на мою вишневую блузку, и мне кажется, что я никогда теперь не отстираю её от воспоминаний. Осталось только одно светлое пятно. Стеклышко цвета солнца. Мутное, потому что в нас никогда не было уверенности в завтрашнем дне, и с мягкими закругленными краями, обточенными морской волной, потому что оно не способно было ранить. Но тёплое, яркое, вселяющее надежду, поглощающее серость. Серость моих отношений с матерью, которая способна была любить только себя, серость этого города, серость лиц одноклассников, серость холодных утренних туманов, что подбираются к входной двери дома. Перед Стефи отступало всё, что противоречило её жизнерадостной природе. Было в моём калейдоскопе жёлтое стёклышко. Да только я его похерила.

***

— Ну что, на чердак? — я задаю вопрос сама себе и невольно вздрагиваю от того, как моё охрипшее горло сухо каркает. Смотрю на старенькую скрипучую лестницу. Никто не будет покупать дом с хламом на чердаке. И если с мебелью будущие хозяева разберутся сами, то вещи покойной матери и коробки с моими детскими игрушками им явно не нужны. Мне не хотелось блуждать в лабиринтах памяти. Я знала, что должна была сделать это давно, но всегда откладывала эту поездку. Теперь же моя Мона поступает в хороший колледж, и даже с учетом спортивной стипендии моей дочери, ей всё ещё нужны будут средства в чужом городе. Это жёлтое стеклышко я сберегу. Моя дочь будто впитала в себя всю невысказанную любовь моей юности. Улыбалась за нас обеих, дышала полной грудью за двоих. В ней буйствовали подростковая вспыльчивость, гордость и уязвимость, но только в молодости можно захлебнуться любовью, которая наполнит тебя до краев навсегда. И лучшее, что может сделать любящая мать — вовремя отпустить. Дать шанс на ошибки, на победы, на встречи и разлуки. Так что я в этом сарае не для того, чтобы застрять тут навсегда, я здесь для того, чтобы отпустить. Дочь, себя, её. В тапках выглядывает мизинец из протёртой от времени дыры. Но захватить с собой обувь мне в голову не пришло, а в своих туфлях я могла бы и шею тут свернуть. Мне нельзя. У меня ужин с семьёй в пятницу перед отъездом дочери. Я хмыкаю. Я не взяла ничего. И могла бы и дальше делать вид, что мне есть до себя дело, ведь тапки есть в гостиничном номере и пиццу туда тоже вполне можно заказать, это — Сентфор, а не сраный необитаемый остров, хоть я и затрудняюсь ответить, что лучше. Но вот то, что при перспективе свернуть себе шею я думаю о том, что у меня нет на это времени, уже говорит о многом. Стефи бы посмеялась, какой серьёзной, занудной и занятой я стала. Она бы вытянула кудрявую прядку из своей безумной причёски, приложила бы её к губам на манер усов и, кряхтя и фыркая, стала бы изображать нашего школьного директора. — А эта награда достается нашей лучшей ученице, Саре О’Нил, за то, что она сделала счастливыми всех, кроме себя! Аплодисменты! Мой одинокий голос, которым я передразниваю голос Стефани, отталкивается от стен и проходится по чердаку. Жутко. — Как вы прокомментируете, Сара, свою награду? Вы действительно её заслужили? — О да, — со смешком в голосе отвечаю я сама себе, — я вырвалась из захолустья, сбежала с нелюбимым мужчиной от абьюзивной матери, родила от него прекрасную дочь и осталась одинока, даже окружённая семьёй. Я как никто заслужила эту награду. Я делаю шутливый реверанс, мизинец цепляется за занозу на полу чердака. — Чёрт! — сажусь на пол, скидываю дырявые тапки и смотрю, как на тонком капроне расползается красная капелька. Рядом со мной садится образ моего детства. — Как думаешь, что мы должны были сделать? — Чтобы что? — я вытаскиваю маленькую занозу из пальца и вздыхаю, запасных колготок я тоже не взяла. — Ну… чтобы быть счастливыми? — Да хрен его знает, Стеф. Больше двадцати лет прошло. Так какая уж теперь разница? Стефани улыбается. Свежая, юная, кладет голову мне на плечо и смотрит на коробку, которую я собираюсь распаковать. В моей памяти она навсегда останется бодрой школьной хулиганкой, будто между нами и не было этих двадцати лет.

***

Красный. Как кровь, как страсть, как злость и страх. Если бы жизнь дала мне новый шанс заполнить её чем-то кроме серого стекла, какие цвета я взяла бы с собой? Красный. С острыми краями, дерзкий, сверкающий на закатном солнце. Мы можем всю жизнь стремиться к покою и гармонии, но жизнь без хаоса невозможна. И если не взять в калейдоскоп красный, то всё, увы, будет серым. Красный был моим страхом. А в те годы в Сентфоре страх лежал на наших плечах толстым ватным одеялом. Показать миру кто ты, чтобы он сразу плюнул тебе в лицо, казалось немыслимым. А пока мы внутри себя вели войну с первыми звоночками стыдных сексуальных влечений, мир продолжал жить и дышать. Старшую школу заполнили наркотики, пропала моя лучшая подруга. Нашли передознувшегося выпускника, и в центре всего этого я, пока мать снова разбирается со своими любовными драмами. В ту пору мне казалось, что Сентфорские дети растут сами по себе, как грибы. Ни на одном плече моих друзей не было сильной, направляющей родительской руки. Мы учились всему сами и сталкивались со всем в одиночку, формировали своё отношение к страху тех дней. А для городка, где брошенное в соседское окно тухлое яйцо уже является поводом для сплетен и разборок, пропадающие дети были сродни землетрясению. Я бесконечно злилась на саму себя, потому что, пока мысли моих друзей были поглощены местом нахождения Кэнди, я думала лишь о том, кто я внутри этого хаоса. — Ребята, как думаете, может нам есть смысл пойти домой? — Бобби споткнулся о выступающий корень дерева и едва успел поймать слетевшие с носа очки. Между деревьями то и дело мелькали фонари горожан, и слышался надрывный крик миссис Нельсон. — Что, Бобби, зассал? — Дерек улыбнулся. Я закатила глаза. Дерек изо всех сил пытался играть в крутого мужика, старательно копировал Майкла, но демонстративно фыркал на его популярность. И если Майкл в образе дерзкого футболиста вызывал в старшеклассницах трепет, то Дерек был похож на потасканного, но гордого петуха. Интересно, все мальчишки в этом возрасте такие придурки, или только мне повезло с друзьями? — Ничего я не зассал! Ты же слышал своего отца, дети пропадают. Нам нельзя шарахаться по лесу после наступления комендантского часа! — И что ты предлагаешь, Бобби? — Дерек издевательским тоном выделил имя друга. Я поджала губы, чтобы невольно не согласиться. Как Тёрнерам вообще пришло в голову назвать сына Бобби? Будто мальчишке мало того, что его зовут «ботаном» и дебильных очков на изоленте, так он ещё и Бобби. Боже, дай сил ему дожить до выпускного. Всем нам. — Так что, м? — не унимался Дерек. — Будем сидеть в домике в лесу и играть в сраную монополию? Пока нашу, возможно уже мёртвую, подругу ищут по болотам? — Не говори так! — я сжала кулаки, к горлу подкатил комок тошноты. Наш последний диалог с Кэнди вышел не самым приятным. И я надеялась, что у меня будет шанс извиниться. Что мне не придётся всю жизнь жить с этим грузом. Грёбаная эгоистка, как и всегда. — Я лишь смотрю правде в глаза, Сара. Вот что бывает, когда трахаешься со взрослыми мужиками. У восьмидесяти процентов выпускников положительный тест на наркотики. Где гарантия, что Кэнди не торчала и не спала с ним за дозу? Вспышка ярости меня едва ли не ослепила, из глаз брызнули горячие слезы, я бросилась на Дерека с кулаками. — Да какого дьявола, Дерек?! Что, блять, с тобой не так?! Бобби преградил путь и схватил за плечи, блокируя мне руки в плотном кольце своих объятий. — Хватит, Сара. Мы с тобой идём домой! Но я его не слышала. Меня захватила истерика. Что–то с такой силой царапалось внутри, разрывало меня на части, что, казалось, я больше не выдержу. Треклятый переезд в эту вонючую дыру, папа сел в тюрьму, мама с вереницей своих любовников, полиция в школе ежедневно, постоянные тесты на наркотики, мой развалившийся тайный роман, ёбаный кризис ориентации или как там Бобби называет эту хуйню, а теперь ещё и городской маньяк, который, возможно, похитил мою подругу. Дерек с его вечно кипящим внутри говном, Майкл, который рассказал всей школе, что я с ним трахалась, и теперь надо мной издевается полшколы его бывших, бесконечные «F» и недосыпы. Много, много, слишком много для одной меня! Я продолжала вырываться из хватки Бобби. В какой-то момент мой лоб с силой и треском встретился с носом Бобби. Его руки расцепились и на свежую, молодую траву брызнули капли крови, которые в темноте выглядели почти черными. — Прости! — я только что сломала Бобби очередные очки, родители его прибьют. Нащупала в кармане джинсовки носовой платок и протянула его другу, выдавливая из себя самую нежную улыбку, на которую была способна. Бобби улыбнулся мне окровавленными зубами и приложил платок к носу. Я повернулась к Дереку. — Не говори так про Кэнди. Она не заслужила. Он небрежно пожал плечами. — Об этом вся школа болтает, Сара. Я лишь рассказываю, что слышал. — Обо мне тоже болтают! На то она и старшая школа! — В твою историю я как раз-таки верю. Ты — выскочка. Я же вижу, как тебе у нас не нравится. Ты приехала из большого города и хочешь дружить с крутыми мальчиками, тебя, наверно, здорово угнетает наш Клуб неудачников. Куда круче тусить с Тёрнером и всей футбольной командой. Я пошатнулась. Из легких будто выкачали воздух. Какой Тёрнер? Какая футбольная команда? Что с нами со всеми происходит? Почему это место буквально забирает всё человеческое, что есть в людях? — Извинись, — голос Бобби был всё ещё гнусавым из-за разбитого носа, однако я слышала, как в нём что-то надломилось. — Немедленно извинись перед Сарой. Дерек лишь фыркнул. — Ты серьезно что ли? У тебя что, внезапно, отросли яйца заступиться за девчонку? Вау, Младший, далеко пойдёшь. Может тебе она однажды тоже даст. На бледной шее Бобби выступила пульсирующая вена. Его нельзя было назвать стрессоустойчивым, доведённый до ручки бесконечной школьной травлей, он срывался в слёзы так же быстро, как и я. Стоит ли говорить, что от этого отношение старшеклассников к нему становилось только хуже? — Или вы уже? — Дерек поиграл бровями. — Ведь никто не говорил, с каким именно Тёрнером спит Сара. А что если с Младшим? Мы все знаем, что у неё очень специфический вкус в любви. Ты вполне бы вписался в её убогие рамки. Вы поэтому всюду таскаетесь вместе, как неразлучники? Я даже не успела осознать, что именно сказал Дерек. В следующее мгновение кулак Бобби уже врезался ему в скулу. Повалив друга во влажную грязь, Бобби сел на него верхом и начал наносить неловкие удары по лицу. Младший Тёрнер, в отличие от брата, драться не умел, эта потасовка выглядела нелепо и неожиданно. Я знала, что Бобби долго не удержит преимущество, он победил только потому, что Дерек не ожидал. Никто не ожидал. Той ночью в нас всех поселилось что–то новое. Дерек ответил встречным ударом, едва подсохший нос Бобби снова закровил. Никсон скинул с себя друга и вжал его в мягкую почву, прижимая судорожно сжимающееся от астмы горло локтем. — Хватит! — вот теперь мой мир пришёл в движение. Я толкнула Дерека в спину, пытаясь его скинуть с Бобби. — Хватит! Вы как долбанные дети! Наша подруга пропала, а вы пытаетесь выяснить, кто с кем трахается?! Слезь, слезь с него, Дерек! Я закричу! Отец быстро повыдёргивает тебе твои петушиные перья из задницы! Да хватит! В отчаянии я осыпала крепкую спину друга ударами, насколько хватало моих сил. Бобби под локтем Дерека задыхался всё больше, зрачки расширились, и я впервые увидела столько неприкрытой ненависти в его взгляде. — Извинись. Перед. Сарой. — чётко, с расстановкой сказал Бобби и подавился собственной кровью. Окончательно выбившись из сил, я упала коленями на землю. Рука Дерека была каменная, на ней вздулись вены, и он всё сильнее душил Бобби. Мне не хватало сил разжать эту мёртвую хватку, и, не найдя способа лучше, я просто вгрызлась в его локоть зубами. Кожа Дерека холодная и солёная, от собственного бессилия и страха за Бобби я могла бы вгрызться ему и в горло. Дерек ошарашенно вскрикнул, не от боли, а больше от неожиданности и отшатнулся от меня, как от чумной. Бобби наконец глотал ночной воздух. Мне хотелось помочь ему подняться, найти отлетевшие куда-то в темноту, окончательно убитые очки, но клокочущая ярость внутри меня была сильнее. Я вскочила на ноги. — Какого хрена, Дерек!? Просто какого хрена ты такой козёл?! — я снова и снова толкала его в грудь. — Никогда больше нас не трогай! — Сара! — Бобби схватил меня за руку, его ладонь была липкая от свежей крови. — Он не стоит этого. — Голубки, — Дерек презрительно фыркнул. Я знала, что я ему нравилась, но способы показать симпатию у Никсона были весьма сомнительные. Бобби интуитивно задвинул меня себе за спину. — Мы с Сарой уходим. Играть в сраную Монополию в лесном домике, если тебе так будет угодно. Мы будем искать Кэнди так, как и положено ребятам нашего возраста. Мы расклеим листовки днём, пройдёмся по всем улицам и расспросим горожан до наступления комендантского часа. Мы не взрослые, Дерек. Мы не будем искать наркоторговцев и бродить по заболоченному лесу посреди ночи. Этим будет заниматься полиция. — Какой же ты трус, Бобби, так и помрёшь девственником. — Пропала девочка, идиот! У тебя отец шериф, кто как не ты должен знать, что случается с пропавшими девочками?! Я лучше буду трусом, но не потащу подругу в лес, чтобы в какой-то момент обернуться и обнаружить, что её нет! И пока этот психопат на свободе, я не стану рисковать никем из нас! Даже тобой. Наши ладони так крепко склеились от засыхающей крови, что я уже не смогла бы их расцепить, даже если бы хотела. А я не хотела. Бобби ещё раз взглянул на друга, подслеповато прищурившись. В уголках его глаз собрались слёзы. Он привык не поворачиваться к одноклассникам спиной, но понимание того, что с друзьями тоже надо быть начеку, его ужасно расстроило. Он мягко дёрнул меня за руку, стараясь разглядеть оставшуюся в стороне тропинку своим минусовым зрением. Не успели мы сделать и пары шагов, как раздался вопль миссис Нельсон. Что-то нечеловеческое, леденящее душу. Что-то, что прокатилось громом по всему лесу, спугнув дремлющих птиц. Мы без слов поняли — Кэнди нашли. И я уже никогда перед ней не извинюсь. Мы видели, как под холмом, из болота, шериф вытягивает целлофановый мешок, как бросается к нему рыдающая и обезумевшая мать. Дерек, молча наблюдавший, стиснул зубы и неожиданно взял меня за вторую руку. Я почувствовала, как его мелко трясёт и как рядом снова начинает задыхаться Бобби. У Дерека не было способов контролировать всё, что происходило последний год. Но зато он мог контролировать более слабых и уязвимых, чем пользовался при любом удобном случае. Это давало ему ощущение, что он всё ещё может справиться самостоятельно. Его тоже никто не учил сталкиваться с такими взрослыми и страшными вещами, и мы принимали их, как умели. В ту ночь мы впервые оказались со смертью лицом к лицу. Это не было больше что-то иллюзорное. Это была не бабушка, которую я в последний раз видела в три года, это был не муж маминой кузины. Теперь это было про нас. И осознание того, что это могло случиться с каждым из нас, делало этот новый, реальный вид смерти ещё более шокирующим. Так мы и стояли на холме, слушая рыдания мамы Кэнди и вцепившись в руки друг друга, как в последние из возможных якорей. По щекам Дерека непрерывным потоком текли слёзы, Бобби, по счастливой случайности, не удалось увидеть и половины, а у меня перед глазами плыли мутные красные пятна.

***

Кровь на колготках подсохла, и я рассеянно ковыряю бурое пятнышко, которое превратилось в твердую горошину. — Ты мне об этом не рассказывала, — задумчиво говорит любимый образ из детства.        — Весь город знал, что Кэнди убили, и ты знала. Что бы изменилось? — спрашиваю я в пустоту.        — Я не знала, что ты была там, в эту ночь. Ты не была бы одна, я была бы рядом и поддержала тебя. Может быть, тогда мы смогли бы лучше понять друг друга.        — Я много с чем справлялась одна, как и ты. Мы были молоды и напуганы, я не умела принимать помощь и не знала, что кто-то мог её предложить. — Я бы могла.        — Не сомневаюсь, Стефи, я в тебе не сомневаюсь.        Порыв ветра принёс на окно чердака листочек клёна. Он прилип на влажное от тумана стекло и стал единственным ярким пятном в полумраке. Тут столько всего. Вокруг меня столько коробок, наполненных днями жизни в Сентфоре, молодостью и школьными тетрадями. В этих коробках найдется всё: фотоальбомы, игрушки, подарки, но значение имеет только этот листочек клёна. Словно бы не найти мне тут других цветов. Бесконечные дожди, холод и туманы окрасили его в оранжевый. Забавно. Когда вокруг меня была целая жизнь с её взлётами и падениями, смысл имел только стыд.        Оранжевый. Как искра от полыхающего костра, что, вылетев из-под трещащих щепок, попала прямо на оголённый нерв. Как тягучий липовый мёд, что приклеивает язык к зубам и остаётся засахаренной ложью. Как стыд, как побег. Он перекрыл внутри калейдоскопа все другие цвета, взял их в заложники, будучи верным союзником красного страха. И мы проиграли в этой войне.        Ребята снова громко хохотали, подшучивая над Бобби, который с излишне серьёзным лицом вглядывался в игровое поле Монополии. Что он там вообще разглядывает? Бобби имел привычку так надолго проваливаться в себя, что даже друзья не могли удержаться от приколов. Мы сидели в нашем лесном домике и играли в настолки почти целый день, всем это уже порядком надоело, но только не ему.        Кэнди со скуки грызла ногти, изучая, как отслаивается неоново–розовый лак, я рассеянно наблюдала, как Дерек снова неуклюже закуривает. С каждым разом у него получалось всё лучше, но он всё равно выглядел нелепо. День был на редкость солнечным, последний подарок от Сентфорской осени, и в душе что-то тихонечко пело.        В ушах стояло чириканье птиц, которое сопровождало мой первый, случившийся на днях поцелуй. От этого чириканья было так тепло. Даже странно, что при поцелуе я запомнила не его, а то, что было вокруг меня. То, как резко изменился мир. Запах свежескошенной травы, солнечный луч, ставший радугой из-за воды, которая сильным напором била из шланга, сырые футболки, прилипшие к нашим телам, делая нас беззащитными и такими открытыми, и птицы. Звук, который ты обычно не замечаешь, стал чем-то прекрасным, чем-то что ласкает уши. Всё вокруг вдруг стало важным, нужным, а я сама новой, особенной. И мне хотелось этой новой собой заново открывать этот мир. А ещё очень хотелось этот свой мир с кем-то разделить, чтобы друзья тоже увидели, как это красиво, разделить с ними своё счастье и сделать его от этого ещё более значимым и реальным. Я первый раз поцеловалась, и это было так здорово, что я не могла думать ни о чем другом.        — А он ей такой и говорит: «Детка, мы просто трахались, я не обязан был тебе говорить, что у меня есть девушка», — Кэнди возмущённо взмахивает руками, — а она ему как даст по морде! Прикиньте! У Стива глаз аж на скулу сбежал, вся столовка на них смотрит, а она просто разворачивается и уходит, оставляет его со свежим фингалом!        Дерек хмыкает.        — Ты ходишь в школу сплетни собирать?        — Нет, мне просто надоела эта вечеринка Неудачников с Монополией. Мне скучно. Я знаю, что у выпускников сегодня ночью гулянка на парковке возле «Pop's», давайте выберемся уже из этой дыры и сходим выпить пива, как нормальные, блин, люди!        — Идиотская идея, Кэнди, — Бобби по–прежнему не отрывал задумчивый взгляд от игрового поля, — Сэма до сих пор не нашли, и я не уверен, что на вечеринке не будет ничего, кроме пива. Особенно у выпускников. Кто-то начал продавать эту фиолетовую дурь в школе, я не хочу, чтобы тебе чего-нибудь подсыпали. Ты бываешь слегка…— он задумался, подбирая корректное слово, — рассеянной. А ещё довольно влюбчивой.        «А ещё глупой» — подумала я про себя. Бобби мог быть занудой, от этого его и не любили, но я не могла не согласиться, что за Кэнди нужен присмотр. То, с какой лёгкостью она вливалась в круги выпускников, меня пугало, а то, что при этом она по каким–то непонятным причинам продолжала водить дружбу с нами – удивляло. Бобби называл наш возраст «Периодом сомнений». Это когда ты всё подвергаешь пересмотру, выстраиваешь внутри себя взгляды на взрослую жизнь. Кэнди, казалось, этот период решила проскочить. Бобби не прикрыто осуждал её за инфантилизм, а мы все осуждали Бобби за тонну непонятных терминов. Я уже понимала, что сейчас созреет очередной конфликт, ведь по горящим глазам Кэнди было понятно, что она не только всерьёз собралась на вечеринку к старшим, но и вознамерилась тащить нас с собой.        — Я не пойду. Я не люблю выпускников, — Бобби поправил съехавшие с переносицы, в очередной раз заклеенные очки.        — Это потому что ты странный. Они тебя тоже не любят, хоть раз побудь подростком без своих занудных речей, — Кэнди упёрла руки в бока, полагая, что это добавит веса её словам, сделает более взрослой.        Дерек снова хмыкает.        — Да куда ему, Кэндис, он всегда считал себя лучше и умнее других.        — Это не так, я…        — Я поцеловалась со Стефани, — вклинилась я в назревающий конфликт и сразу об этом пожалела. Теперь, когда я это сказала, внутренности что-то обожгло. Показалось, что я не должна была об этом говорить, хотя в женских туалетах только и было, что разговоров о мальчиках и поцелуях, и обычно такие беседы встречались жаждой подробностей и поздравлениями. Но меня почему-то встретили не так.        — А я на прошлой неделе целовала Дерека, ну, знаешь, чтобы не ударить в грязь лицом, если на вечеринке на меня обратит внимание симпатичный выпускник. Было как-то так себе. Мы сошлись во мнении, что если бы мы друг друга любили, было бы приятнее, но механику я поняла, — Кэнди беззаботно отмахнулась, а мне стало грустно, что она свела мой самый волшебный в жизни момент к обучению поцелуям. — Девчонки постоянно друг с другом целуются, ну не на помидорах же нам, в самом деле, тренироваться.        — По-моему это – фу, — челюсть Дерека напряглась, его взгляд прошёлся по мне, оставляя колючие льдинки на сердце. — Могла вон и с Бобби посасаться, в его жизни это был бы единственный опыт, и оба остались бы в плюсе.        Бобби поднял бровь, не брезгливо, но с молчаливым осуждением.        — Я не собираюсь «сосаться» просто так, Дерек. И Сара, я уверен, тоже.        — Ой, вот поэтому вы такие отстойные. Если бы как девчонки тренировались, то у вас, возможно, и получалось бы лучше, — Кэнди закатила глаза.        Дерека перекосило, будто он ничего противнее в жизни не слышал.        — Мальчишкам? Типа, друг с другом? Тебе на мозги тени для век налипли? Отвратительно.        Мне хотелось расплакаться. Я ждала другого. Я ждала, что меня спросят, как это было. Как я расскажу про птиц, про радугу, про прилипшую к телу Стефани футболку, под которой угадывался хлопковый лифчик в голубой василёк.        Кенди рассмеялась.        — Ты слишком серьёзно к этому относишься. Подумаешь, просто какой-то поцелуй.        — Ага. А потом я свалюсь с этой пидорской болячкой и подохну. От того педики её повсюду и растащили, такие же пустоголовые, как ты. И Сара тоже, чем ты думала?! Умереть хочешь?        Внутри меня нестерпимо пекло, было так стыдно. Дерек прав, а вдруг я теперь заболею?        — Ой, точно! — Кенди прикрыла рот рукой. — Стефани вообще часто видят с девочками, а что, если она тоже болеет?        Бобби устало вздохнул.        — Это не так работает.        — Да мне пофиг, как это работает, Бобби! — вскинулся Дерек. — Я не хочу, чтобы с нами гуляла больная Сара! Слышишь, Сара, не целуйся больше с этой двинутой. И вообще с девчонками, ни один нормальный парень на вас потом не посмотрит.        — Я… я не больная, — голос сорвался, на глазах выступили слёзы.        Бобби перевел на меня обеспокоенный взгляд.        — Не знаю. Но на всякий случай близко ко мне не подходи. И к Кэнди тоже. Кэнди, ты же не целуешься с девчонками?        — Да вроде нет, — хихикнула Кэнди, и этот звук навсегда поселился у меня в голове. Насмешка, презрение.        — Я…— меня душили слезы, хотелось спрятаться, убежать, — я прикололась! Ясно вам, придурки?! Пошутила!        Чувствуя, что больше не могу сдержать слёз, я вскочила и выбежала на крыльцо. Мне не хотелось, чтобы друзья видели, как я плачу. Никто за мной не пошёл. Никто не извинился. Никто не подумал, что смешал мою первую любовь с грязной болячкой.        Я тёрла губы тыльной стороной ладони. Пыталась забыть мягкий язык Стефани у себя во рту. Может, если я хорошенько почищу зубы, я не заболею?        В тот день нами двигала необразованность, детская глупость и недостаток информации. Мы не стремились её получать. Зачем нам, нормальным детям, знать про болезнь педиков? Экзамены — вот что действительно непосредственно влияло на наши жизни. А эпидемия СПИДа была не про нас. Мы были заняты по–настоящему важными вещами. Кормили кошек у антикварной лавки миссис Хилл, пытались разобраться с контрольной по химии, дрались, влюблялись. Загруженные школьными драмами, мы не придавали значения чужим проблемам. Ведь нас это не касалось.        А ещё в нас говорили голоса взрослых. С нереализованными амбициями, несбывшимися мечтами, религиозными табу и неполными семьями. Мы отчаянно хотели казаться старше, а потому копировали всё, не фильтруя. Не пропуская через «период сомнений», как сказал бы мой муж. Мы копировали хорошее, мы копировали и плохое. Быть гомофобами в маленьком городишке на фоне бушующей эпидемии было нормальным. А мы очень хотели быть нормальными.

***

       Этот кленовый листочек давил мне на нервы. Очень хотелось снять его со стекла. Стереть оранжевый из своего цветового спектра. Вот чем я должна была заниматься в юности. Стирать и отмывать с себя стыд. Не опускать глаза в лицо насмешкам и держать любимую девушку за руку. Вместо этого я стирала себя.        Я вздыхаю и подхожу к треснувшему окну. Наверно, ветки при сильных грозах зацепили стекло. Удивительно, что в нашем доме все окна целы. Спустя столько лет я думала, меня встретят руины. Открываю дребезжащую раму и отклеиваю влажный листочек от стекла. В моей жизни будет жёлтый. Больше никаких кровавых вкраплений.        Побитая первыми прохладными ночами, трава начинала буреть и гнить на бесконечных дождях. Но сквозь молочную пелену тумана я ещё видела редкие островки зелёного. Когда придет осень, она заберёт и их. Но пока они ещё здесь, борятся за жизнь, за свою свежесть и чистоту.        Зелёный. Как весенняя трава, как первые ягоды клубники в саду. Кислые, жёсткие, только–только набухшие на сочных ветках. Но их разогреет солнце, напитают дожди, и ягоды станут мягкими, сладкими и тающими во рту. Зелёный – как лето полное жизни. Как протёртое о футболку от пыли яблоко, которое ты делишь с другом. Со своим первым, настоящим другом. Зелёный как дружба, как доверие, как семья.        Я не ходила в школу. Притворилась больной. С ребятами мы тоже с того дня не общались. Между лопаток кололи насмешки. Иногда в комнату поднималась мама и сообщала, что звонит Стефани. Но я не хотела с ней говорить. Я хотела забыть. Не было ни птиц, ни радуги, ни лифчика в задорный василек. Мне показалось. Я не могу влюбиться в девочку. Надо найти кого-нибудь другого. Кого-то нормального. Почему бы мне не влюбиться в Майкла Тёрнера, например? А что? Он всем девочкам нравится, меня никто бы не осудил. Кэнди мне делала бы красивые причёски в школу, чтобы завоевать футболиста, Дерек бы морщился от того, что я «такая же пустоголовая, как и все в школе», Бобби бы обижался и воспринимал бы меня как очередную пассию брата. Но никто бы не смеялся. Можно было бы тогда и маме рассказать о поцелуе. В её жизни для мужчин вообще отведено больше всего места, может быть, если бы я делилась с ней разговорами про мальчиков, нас бы это сблизило? Я закрыла глаза. Последние два дня я только спала, на плечах была такая тяжесть, что носить её казалось невозможным, поэтому я просто прилипла к постели.        Под окном раздался велосипедный звонок. Погода стояла тёплая, но как обычно влажная, всё ещё можно было носить любимую джинсовку, но волосы от бесконечных дождей завивались, поэтому я собирала их в тугой пучок, чтобы они не липли на лицо. Звонок повторился. Я встала с постели и выглянула в окно своей спальни.        Свесив руки с руля старенького велика и поставив ногу на бордюр, Бобби вглядывался в окно второго этажа. Первой моей мыслью было юркнуть обратно за штору, спрятаться в своем мирке, а потом снова залезть под одеяло, пытаясь заставить себя мечтать о Майкле Тёрнере. Но Бобби меня уже увидел, неловко улыбнулся и едва заметно кивнул головой, предлагая спуститься. Я не была на улице почти неделю, а последние пару дней даже не спускалась в столовую, мысль о свежем воздухе показалась заманчивой и пугающей одновременно. Вдруг Бобби приехал тоже посмеяться надо мной?        — Ма! — крикнула я в тишину второго этажа. — Я пойду прогуляюсь!        Шелестя юбкой, в комнату вошла мама и скрестила руки на груди.        — Ты сказала, что тебе плохо, когда я передала тебе задание от мисс Бейкер, а теперь собралась на прогулку?        — Я ненадолго, у меня кружится голова, я просто подышу воздухом, а потом вернусь и сяду за уроки.        — Конечно у тебя кружится голова, ты даже проветрить мне не разрешаешь! Иди, и чтобы не позднее комендантского часа. Второй мальчик уже пропал с начала учебного года, но у крыльца твой одноклассник, надеюсь, вы никуда не вляпаетесь. И расчешись, пожалуйста.        — Мам, это просто Бобби. Ему всё равно, расчёсанная я или нет.        Мама цокнула языком и покачала головой.        — Твои ровесницы уже мам с женихами знакомят, а ты всё ходишь нечёсанная.        Я пожала плечами.        — Зато не беременная.        Мама в ужасе всплеснула руками и вышла из спальни, не удосужившись закрыть за собой дверь.        Бобби улыбался так солнечно, будто и сам за последнюю неделю впервые видел живого человека. Я на ходу запихивала руку в рукав джинсовой куртки и смотрела, как шлёпает об лодыжку не до конца завязанный шнурок.        — Почему тебя нет в школе?        — Где Дерек и Кэнди? — ответила я вопросом на вопрос. — Не знаю, — он безразлично пожал плечами, — ищут приключений? — Они не общаются со мной, — не знаю, зачем я это сказала. Я чувствовала потребность оградить Бобби от себя, будто общение со мной сделает его таким же чужим для наших друзей. — Думаю, они больше со мной не дружат. Тебе не стоит быть здесь, Бобби. Они и с тобой дружить не станут.        — Тебе не кажется, что я достаточно самостоятельный, чтобы решать, где мне быть? — Зачем ты приехал?        — Погулять? — он улыбнулся, было в этом что-то доверительное, тёплое. — Ты не выглядишь больной. Косишь от школы, а значит вполне можешь со мной прокатиться на велике.        — Я пошутила тогда, ясно?! И я не буду снова об этом говорить.        Хотелось отрастить вокруг себя колючки, чтобы никто больше со мной не разговаривал и не подходил, от свежего воздуха голова закружилась ещё больше, а тело нестерпимо тянуло обратно, под тяжесть одеяла и беспокойства. — Мы не будем ни о чем говорить. Давай я просто тебя покатаю, ладно? Сара, ты единственный нормальный человек в этой дыре, и мне всё равно, кого ты там целуешь.        Щёки вспыхнули. — А как же Дерек и Кэнди?        — Дерек и Кэнди повзрослеют и без нашего участия, давай для начала приведём в порядок свои жизни? Запрыгивай, ну же, карета подана, — он кивнул на ржавый багажник, и я против воли впервые улыбнулась.        — Только недолго, мама ругается.        — Конечно.        Мы мчали по тихой улице, под колёсами скрипел гравий, мои волосы трепались на ветру, и я чувствовала себя почти счастливой. Как немного надо для счастья: свежий воздух, пролетающая мимо стрекоза и старенький велосипед. От куртки Бобби пахло рыбными котлетами, что, наверно, жарила его мама, и мне почему-то было смешно. Как ему удаётся быть таким нескладным, вплоть до запахов? Но рядом с ним моя собственная нескладность будто отступала. Я думала над тем, как повышается моя самооценка за счёт уязвимости другого, и чувствовала себя мерзко, будто кормила внутреннего демона. А может, это было что-то другое? Может Бобби просто напитывал меня чем-то светлым и поддерживающим, хотя не сказал буквально ни слова, но от этого странного, вполне уютного молчания я потихонечку цвела.        Мы остановились у лесного ручья, он находился у самого края леса, отсюда ещё был виден городок, и поэтому мы чувствовали себя безопасно. А может, это чувство было продиктовано тем, что мы были вместе. Бобби слез с велосипеда, придерживая его за руль, и галантно подал мне руку, чтобы я встала с багажника. Я рассмеялась, меня тронуло такое крохотное проявление заботы, и я с удовольствием вложила руку в его влажную ладонь.        Бобби уселся у ручья, а рядом постелил свою куртку для меня. Он по-прежнему молчал и наблюдал, как вода разбегается в разные стороны от деревца, что во время грозы свалилось в ручей.        — Это тебе, — он достал из кармана куртки подо мной маленькое неспелое яблоко и неуклюже вытер его об футболку.        — Эм… спасибо?        Я откусила кусочек, и скулы тут же свело от кислости. Бобби рассмеялся.        — Да, яблоня у моего дома та ещё вредина. Но оно свалилось прямо под велик, когда я собирался за тобой, я решил, что оно твоё.        — Вот уж спасибо.        — Ты знала, что исчезающие виды цветов обычно выглядят как сорняки? Типа… распространённые всегда выглядят прекрасно, их дарят на дни рождения и годовщины, а те, что в красной книге, обычно чуть краше репея.        — А ты в прямом смысле ботаник, да? — я снова откусила кислое яблоко.        Бобби улыбнулся.        — Ты красивая, Сара. Прекрасная и по-своему, наверно, уникальная… но… ты не редкость, понимаешь?        Я приподняла бровь.        — Я понимаю, почему тебя бьют в школе. По–моему, комплимент подразумевает что-то другое.        — Нет, — он рассмеялся. — Я всё правильно сказал. Просто метафоры, это видимо не твоё. Ты не чувствуешь, что тебе дали другой учебник?        Я нахмурилась. Речь Бобби действительно бывала тяжеловесной. Он был зануднее, нравоучительнее и от этого как будто…взрослее? Но мне казалось, он хочет сказать что-то важное. Словно у нас двоих появляется какой-то шифр. Только наш, и если я сейчас его не пойму, то потеряю и Бобби. Я выкинула кислое яблоко в ручей и повернулась к другу.        — Всем дали нормальные. Они потрёпанные, но в них всё ещё сказано, как жить. А мой… из него выдернули страницы, но я знаю, что они были самыми важными, на них была информация, которая мне нужна. Без которой я не понимаю, кто я. А ещё какой–то придурок футболист разрисовал весь мой учебник членами и нелепыми фразами в духе: «Мисс Бейкер секси». Я не вижу текста за этими рисунками.        Я расхохоталась.        — О Боже, Бобби, у тебя ужасный учебник! Верни его обратно в библиотеку!        — Он мой, Сара. И я понимаю, что должен разобраться, что в нём, даже за этими похабными и грубыми картинками. Может быть, тогда я пойму… кого действительно должен целовать?        Вот теперь я поняла. Осознание того, что именно пытался сказать мне Бобби, приклеяло язык к зубам.        — Я…        — У тебя тоже другой учебник, Сара. Но не потому что ты плохая, или грязная, или глупая, а потому что тебе такой выдали, и в этом не было злого умысла, это стечение обстоятельств. Иногда всё намного проще, возьми тот, что тебе дали, и попробуй разобрать текст за нарисованными членами.        — Возможно…— я замялась, — может быть…мы могли бы разобраться в этом вместе?        — В этом весь смысл, — Бобби скользнул пальцами под очки и постарался незаметно вытереть выступившие слёзы, а потом достал из куртки очередное яблоко и снова протянул его мне.        — Да блин, — я закатила глаза и рассмеялась.        Бобби ничего не оставалось, кроме как присоединиться ко мне. Нам ничего не оставалось, кроме как присоединиться друг к другу. Поломанные, одинокие и с неправильными учебниками жизни.        В то время мы бесконечно теряли и находили. Я почти потеряла себя, когда Бобби помог мне найтись. И даже теперь, спустя двадцать лет, я помню, как он вёз меня обратно домой на велике. Как доверительно я прижималась щекой к его спине, найдя за ней такое необходимое, скромное убежище, и как во рту всё вязало от кислых яблок.

***

Порыв ветра взлохматил мне волосы. Мыслями я ещё там, гоню на велике с другом, с которым мы решили вместе обогнать стыд. Я аккуратно прикрываю оконную раму, боюсь, что треснутое стекло осыплется прямо мне на ноги осколками прошлого. Тянусь в карман за жвачкой и улыбаюсь. Бобби. И эти его дурацкие кислые яблоки.        Розовый фантик обещает вкус мяты и арбуза, голод конечно не утолит, но привкус воспоминаний точно перебьет. Я кладу пластинку себе на язык, ожидая маленького сладкого взрыва. Мне всегда жутко хочется сахара, когда я грущу. В старших классах у меня за спинкой кровати было целое кладбище конфетных фантиков. Я была ленивой жопой, но был в этом какой-то драматизм. Горько рыдать в подушку, потом съесть конфету и небрежным жестом скинуть фантик с покрывала.        Поэтому когда спустя много лет, отодвинув фортепиано Моны, я обнаружила там такое же кладбище, я только рассмеялась. Молодость может быть прекрасной, если её не губить.        В моих пальцах фольгированная розовая обертка, я кладу её в карман и снова ныряю в тени ушедших лет.        Розовый. Как румянец на первом морозе, как лента в волосах, завязанная любимой девушкой, как надутый пузырь из жвачки. Воздушность, легкость, эйфория, первая любовь.        — Как вообще можно было за два месяца не распаковать коробки? Знаешь, возможно, весь этот хлам тебе и не нужен? — Стефани со скептицизмом посмотрела на огромный ловец снов, украшенный розовыми перьями и блестящими бусинами, который она только что выудила из распечатанной коробки. — А это ещё что за эзотерическая хрень? — она лениво закинула ловец обратно. — Мне нужна следующая коробка, в этой скучно.        Я залилась румянцем. Возможно, приглашать Стефани к себе с ночёвкой, чтобы помочь разобрать коробки с переезда, было не лучшей идеей? Во всяком случае, теперь я тоже думала, зачем мне вся эта «эзотерическая хрень»? Но Стефани была первой, кто обратил на меня внимание в новой школе. Была ещё Кэнди, но общение наше получалось вымученным, она много шутила про мальчишек, я делала вид, что понимала, потому что совсем не хотела быть в школе одиночкой. Кэнди умела делать красивый макияж, хорошо одевалась, популярной девчонкой не была, но её и не шпыняли, потому что она дочка мэра. Дружба с ней была вроде как полезной, и меня тоже задирать не стремились. Наверно, это всё, что связывало меня с Кэнди. В остальное же время я пыталась понять, что она во мне нашла, неужели она не видит, насколько мы разные? Чувство собственной невидимости рядом с Кэнди должно было подсказать мне верный ответ, но я упрямо от него отмахивалась.        Со Стефани всё было по другому. Сама Стефани была другой. Она не строила из себя всезнайку, не любила обсуждать школьные сплетни, вяло отмахиваясь и комментируя каждое событие как «идите на хрен». Она курила какие-то вонючие сигареты, но при этом не выглядела глупо, как Кэнди, которая, затягиваясь, всегда таращила глаза, отчего густо накрашенные ресницы прилипали к векам. Стефани курила как выпускники и небрежными щелбанами отправляла окурки с отпечатками бордовой помады в урны. Она носила кожаную куртку с плеча своего брата, которая была ей на два размера велика, и звенела кучей ремешков и цепочек при каждом своём шаге. Мама чуть в обморок не упала, когда впервые увидела, как мы со Стефи возвращаемся домой после школы. В тот день Стефани понравилась мне ещё больше.        Стеф не была грубой, но у нее был бойкий, басовитый голос, которым она привыкла перекрикивать рёвы моторов, потому что её брат был в местной банде байкеров. А ещё она носила тяжёлую обувь, от которой, к слову, мама тоже была в ужасе. Она казалась мне такой взрослой. Я вдруг представила, как мои коробки распаковывала бы Кэнди, восторженно пища над каждой глупой побрякушкой. И то, какой настоящей была реакция Стефани, меня подкупало. Она не пыталась казаться кем–то другим, она не махала ресницами, как полоумная, не жалась в притворном восторге к шкафчикам, когда видела футбольную команду в школьных коридорах, и никогда не открывала комично рот, в попытке состроить дурочку. Она просто была. И всё вокруг неё было настоящим. А я теперь мечтала о собственной кожаной куртке, да и брутальный сводный брат с забавной кличкой Вишня был бы мне не лишним, но то была Стефани, а это – я.        — Подожди, разве ты не говорила, что вы приехали в начале лета?        Я опустила глаза в пол. От чего–то мне не хотелось перед Стефани выглядеть ленивой и неопрятной.        — Нихрена себе. И сколько времени тут всё это стоит? — удивилась Стефани, но при этом безразлично пожала плечами. Как будто уже в следующую секунду нераспакованные почти четыре месяца коробки потеряли для неё всякую значимость.        — Летом мне не хотелось. Ну а с начала учебного года всё как–то закрутилось.        Стефани фыркнула.        — Ага, закрутилось. У тебя настолько активная школьная жизнь, что после школы ты всегда отправляешься домой одна. Либо с сорокой Кэнди. Бешенный темп. Не люблю, когда меня дурят, Сара.        — Извини. На самом деле… просто мне казалось, что если я разберу коробки, то…        — Останешься здесь навсегда? — Стефани усмехнулась, но на этот раз более сдержано, без привычного огонька в глазах, с пониманием.        — Глупо, да? Мне так не нравится тут, Стеф… как в коробке из–под обуви, тесно, темно и… вонюче.        Стефани согнулась пополам и разразилась бодрым хохотом. Мама тут же постучала в стену комнаты из своей спальни.        — Девочки, потише!        Стефани скорчила гримасу выкрашенной в жёлтый стене.        — Это не глупо, — она села на пол у кровати и откинула на неё кудрявую голову, смотря на меня снизу вверх. Я неловко поджала под себя ноги, почему-то вспомнив, что сегодня утром надела под юбку застиранное, выцветшее бельё. — Наш город не особо любит гостей. А у тебя на лбу написано, что ты привыкла к чему–то большему, чем обувная коробка. Но знаешь… есть большая разница, где эта коробка находится, снаружи или внутри? Пока внутри ты гонишь на байке, а в ушах свистит ветер, неужели тебя остановит обувная коробка?        Я улыбнулась. Тоска по Балтимору правда меня отпускала, наверно, поэтому я попросила Стефани помочь мне с делом, с которым я затянула.        — У тебя там был кто-то? — Что?!        Стефани снова рассмеялась. — Откуда такой ужас в голосе? У Балтиморских девчонок не принято обсуждать мальчишек? Маленькие, заносчивые сучки слишком хороши для этого?        Я усмехнулась. — Нет, просто я не думала, что это может быть кому-то интересно.        — Разве Кэнди не вытрясла уже с этим вопросом из тебя всю душу?        — Откуда ты знаешь? — искренне удивилась я.        Стефани поёрзала своей макушкой по покрывалу, от чего намагниченные чёрные волосы рассыпались вокруг головы пушистым облаком. — Такие девчонки, как Кэнди, думают, что у всех девочек в мозгах одна коллективная мечта. Замуж за квотербека, дом с палисадником, орущие и размазывающие фруктовое пюре по щекам дети, муж, который отрастил пузо и теперь воняет пивом, и удушающая нитка благородного жемчуга на шее, чтобы показать всем вокруг, что ты состоялась как женщина. — Фу! — я рассмеялась, мне вдруг живо представились старые бигуди в моих волосах и засаленный хлопковый халат.        — Фу? То есть у тебя никого не было в Балтиморе.        — Нет! И слава Богу, теперь, когда ты это сказала, мне ещё меньше хочется связываться с мальчишками! Просто раньше я об этом не думала. — А это дурное влияние Кэнди, рядом с ней всё становится ограниченным её мечтами. А жить надо своими.        — И какие же мечты у тебя? Девчонки байкеров слишком хороши для замужества с потолстевшим квотербеком? — передразнила я Стефи, вскидывая брови. Именно в тот момент мы кинули друг другу вызов, обещание никогда не погрязть в чужих мечтах. — Пфф, нахрен квотербеков! — выкрикнула Стефани и вдруг подорвалась с места, намагниченные волосы теперь торчали вверх. Её глаза сияли, она выглядела совершенно безумной, но такой восхитительной. — Где там та раздолбанная магнитола?! — она бесцеремонно выкидывала из коробки всё подряд, мягкие игрушки, мои старые личные дневники, пока не вытащила огромную магнитолу наружу. Сквозь прозрачное окошко кассетоприемника можно было даже прочитать имя исполнительницы. — Сара! Я знала, что на тебя можно положиться!        Как только Стефани воткнула вилку в розетку, из хрипящих динамиков раздались вступительные мотивы скандально известной «Like a virgin».        — Вот оно! — Стефани покачивала бёдрами в такт, всё больше оголяя красивые тёмные ноги. — Разве это не лучше жирного квотербека и срыгнувшего тебе на волосы ребёнка? Мадонна! Свобода от стереотипов! Сексуальная революция! Безумные макияжи! Высокое бикини! Вот, чего я хочу! Быть собой, не жить в обувной коробке!        Музыка набирала обороты, Стафани перекрикивала аккорды, мама бесконечно стучала в стену, а я смотрела, как эта сумасшедшая кружится по комнате и как её сетчатые колготки рябят у меня в глазах. Стефани схватила расчёску и что есть силы в неё заорала: «Touched for the very first time». Это даже на пение не похоже, скорее на рёв раненой медведицы, но я не могла перестать смеяться.        Отбросив расчёску куда-то в коробку, Стефани потянула меня за руки, пытаясь оторвать от кровати.        — Давай, Сара! Мадонна нами бы гордилась!        — Но… но… Я не умею…— я пыталась возразить, приклеиться обратно к кровати, меня накрывало смехом и одновременно стыдом. Я не могла себе представить, как танцевала бы так же, беззастенчиво оголяя бёдра, делая телом соблазнительную волну, взмахивая волосами и облизывая губы.        — Да пофиг! Давай, Сара, танцуй со мной!        И, схватив меня за талию, она резким рывком прижала меня к себе, от неожиданности я врезалась носом в её скулу. И вот мы уже обе обезьяничали, перепрыгивая разбросанный под ногами хлам и тряся своими клетчатыми школьными юбками.        — Как можно не думать о квотербеках, если все песни о мужиках?! — смеялась я, перекрикивая дерзкую Мадонну.        Стефани за руки кружила меня по комнате, щёки горели, сердце бухало, Мадонна как девственница, и в тот момент я, кажется, поняла, о чём она поёт. — Это не о мужиках, Сара. Это о любви! Все песни о любви! Рядом с тобой я тоже новая.        Музыка стихла, мы замерли, всё ещё держась за руки. А мама продолжала колотить в стену.        — И я… я тоже… новая, — и впервые в жизни я почувствовала желание томно взмахнуть ресницами, как это сделала бы Кэнди. Не знаю почему, но почему–то очень хотелось.        — Знаешь, где тесно? — Стефани загадочно улыбнулась и приложила указательный палец к моему лбу, — там, где много мусора.        А потом бодрым пинком отправила одну из коробок в угол комнаты.        Я кивнула. Я — «девственница», здесь и сейчас я могла стать кем угодно.        И я была, я действительно старалась. Когда Стефани повесила у меня над постелью плакат Мадонны, я старалась не тушеваться под этим дерзким взглядом. Стеф думала, он будет меня вдохновлять, но вместо этого он висел там, приклеенный скотчем к дурацкой жёлтой стене, как флаг чужой страны, в которой мне не суждено оказаться. В то время как сама Стефани будто обладала магическими порталами и перемещалась куда угодно. За пределы стериотипов, за пределы стыда, за пределы моей спальни. Я не смогла долго прожить под гордо вздернутым подбородком Мадонны, под её нахальной и раскованной улыбкой. Я сняла плакат, свернула в аккуратную трубочку, напоследок нежно коснувшись лица женщины мечты и пообещала себе, что однажды тоже стану такой. Когда буду достаточно смелой, достаточно взрослой, достаточно упрямой. Но тогда я не поняла, что Стефани звала меня жить, звала меня перемещаться магическими порталами везде, где есть мятежный дух Мадонны, а, свернув его в трубочку, я выбрала выживать.

***

       Мои бёдра всё ещё покачиваются в такт мелодии из воспоминаний.        — Ты теперь и танцуешь без указки? Ну надо же, малышка Сара в сорок лет проснулась.        — Мне сорок три, — шепчу я в пустоту своей девушке, заговорщицки прикладывая палец к губам.        Подняв руки над головой, соблазнительно покачивая бёдрами и высоко задирая ноги, я в рваных колготках дефилирую к коробке с новогодними украшениями. Я помню, что складывала её вместе со всей мелочёвкой, что нуждается в розетках. Среди бесконечного переплетения проводов находится моя старая магнитола. Она всё ещё была там, внутри. Наша со Стефани кассета, наша маленькая несовершённая революция. А в углу коробки торчит свёрнутый в тугую трубку глянец. Знаю, что я там увижу, и аккуратно разворачиваю бумагу. Теперь у Мадонны совсем другой взгляд, он больше не пугает меня, не колет, но ведь фотографии не под силу меняться. Поменялась я. Дело было не в ней. Не в Мадонне, не в её сетчатых перчатках и фиолетовых лосинах, что когда-то казались мне вызывающими, почти пошлыми. Не в этой свободе, что она бросала в лицо как вызов. А в том, как я эту свободу принимала, со страхом, сжатыми кулаками, но не готовая к бою.        Фиолетовый — цвет чужой свободы. Цвет зависти, с которой под руку всегда ходит ревность. Как синяк, уже не приносящий боли, но все еще видимый, напоминающий о себе. Как цвет помады, которую мне когда-то дала Кэнди и которая на моей бледной коже смотрелась ярлыком. Я не могла её носить, мне казалось, тогда все увидят, кто я на самом деле. Поэтому мне осталась удушающая, как запах подгнившей сливы, зависть. А Стефани взяла под руку её спутницу ревность. Вот так мы определили наших новых подруг и сделали с ними первый шаг в пустоту.        — Опять ванильный? — Бобби бесцеремонно нырнул ложкой в мой пудинг. — Мне бы твоё постоянство.        Я оторвалась от учебника по химии и шлёпнула Бобби по плечу тетрадкой.        — Эй, Тёрнер, какого хрена!        Рядом раздался смешок Кэнди, которая без особого энтузиазма ковыряла вилкой паровую морковку. Дерек же во время школьного обеда снова предпочел сосиски с макаронами. Вот уж у кого постоянство. — Вы всё больше походите на женатиков, — фыркнул тот и поочередно указал на нас с Бобби вилкой. — На свадьбу–то позовёте?        Я закатила глаза. Пусть себе шутит. Да, пусть думают, что хотят, я так устала, что сил нет. Отношения со Стефани рушились на глазах, особенно после того, как я накричала на неё в разгар рождественской вечеринки, когда она на градусах попыталась меня поцеловать в центре спортивного зала, под взглядами одноклассников и выпускников. Мне казалось, тогда мы всё отпустили, но я чувствовала, как между нами уже прошла трещина. Её характер постоянно толкал её к эпатажу, ей хотелось открытости и честности, и чем больше она её от меня требовала, тем глубже я лезла в свою нору. Бобби умело переключал с меня любое внимание. Когда за моей спиной начали шептаться, он начал носить мой портфель и провожать меня домой каждый раз после школы. С тех пор шёпот стал другим, всё ещё унизительным, но менее злым, и меня это устраивало. Кэнди недоумевала, как из двух Тёрнеров можно было выбрать Младшего, Дерек бесился, что выбрали не его, а я считала, что оберегаю нас со Стефани. Только вот она, похоже, в моей защите не нуждалась.        В этой чертовщине прошла вся зима, я так ужасно завралась, что сама поверила в нашу с Бобби влюбленность, хотя не раз видела, как, проводив меня, Бобби сворачивает к дому Фреда. Наверно, однажды эта запутанная нить нас четверых и задушит, но пока удавалось избегать последствий.        В конце февраля футбольная команда разгромила тату салон. Кто-то пустил слух, что Микки – бывший выпускник нашей Сетфорской ямы, которую мы называли школой, – спал с парнем из нашей футбольной команды. Микки не поступал в колледж, он дважды оставался на второй год, но был талантливым художником, поэтому сразу после выпуска пошёл работать в «InkWay». Его многие знали, девчонки постарше гордо носили узоры, уходящие под линию джинс с низкой посадкой, футбольная команда с переменным успехом обкалывалась пафосными волками и орлами. Поэтому, когда всплыло наружу, что Микки – гей, трагедия развернулась молниеносно.        Мы узнали об этом от Дерека. Его отец был той ночью на выезде и в красках рассказал сыну о битых стёклах, об изуродованном кожаном кресле и крови на полу. И даже спустя два месяца на стенах салона всё ещё красовалась надпись «Нет пидарам и наркотикам!». Дерек ходил надутым от гордости, шериф благосклонно закрыл глаза на акт насилия и вандализма. От Микки не было ни слуху, поговаривали, он уехал в Сиэтл, и мне хотелось верить, что это правда. Но бездействие органов правопорядка, которые должны защищать своих граждан, меня возмущало.        «Никто не будет с этим возиться, Сара. Наши парни просто не дают заразе укорениться, мы свой город держим чистым.» — раздуваясь от гордости, отмахнулся от меня Дерек. Будто сам там был. Едва ли я бы удивилась. Бобби тогда ничего не сказал, но, провожая после школы, впервые взял меня за руку. В тот день мы поняли, что страх — это ни когда тебе угрожают. Страх — это когда ты понимаешь, что тебя никто защищать не будет.        Поэтому теперь я молча придвинула свой ванильный пуддинг Бобби и слушала восторженное и одновременно шутливое щебетание Кэнди о плюсах и минусах традиционных свадеб. От бесконечного вранья тошнило, но от мысли, что следующим может стать Бобби, или Стефани, или я, просто хотелось выть.        Спину жгло колючим ревнивым взглядом. За эту зиму я научилась чувствовать присутствие Стефани, где бы она ни была. Удивительно, как повязаны бывают люди, просто мистика какая–то.        — Я буду делиться, останешься без обеда и свалишься в голодный обморок, — Бобби с улыбкой протянул мне полную чайную ложку сладкого пудинга.        Кэнди так же приторно и умильно что-то мяукнула, и я проглотила липкую сладкую массу с ложки, которая тут же встала комом в горле. Под дерзкое присвистывание Дерека, дверь столовой оглушительно хлопнула. Больше присутствия Стефани я не чувствовала.        Я нашла её на школьной крыше. На нашей крыше. Ученики перестали сюда таскаться, как только стало слишком холодно. Поэтому крыша стала нашим со Стефани тайным убежищем. Мы не мёрзли, надвигая на лбы шапки крупной вязки, мы сталкивались ледяными носами при поцелуях, но никогда не мёрзли. Теперь же на крыше было серое месиво, бывшее когда–то белоснежным снегом. В Сентфоре пыталась разгуляться весна, а Стефани сидела на перевёрнутом ведре и куталась в огромную вишнёвую толстовку своего брата. Даже на расстоянии я чувствовала исходящие от неё волны раздражения, она безошибочно знала, кто стоял за спиной.        — А меня на свадьбу позовете? — даже не обернулась, лишь щелбаном отправила окурок куда-то вниз. Подхваченный ветром, он тут же исчез, оставляя за собой только пару оранжевых искорок.        — Я… Стеф, это не то. Мы просто друзья. Эти дебильные шутки ничего не значат, Кэнди с Дереком просто придурки.        — О вас половина школы шушукается, при чём тут твоя сорока и её подпевала? Я уже пару месяцев наблюдаю, как вы повсюду таскаетесь вместе. А потом ты приходишь ко мне, как воровка посреди ночи. Оставляешь мне крохи тепла, взамен жадно забираешь всё, что у меня есть. А утром ты снова с Бобби. Какая прелесть. А я все жду, когда же тебе хватит смелости сказать мне, что ты от меня ушла!        Стефани не оборачивалась, она только сильнее сгорбилась, но я слышала, как она шмыгает носом. Она никогда не плакала, и меня это напугало, я подскочила к ней и порывисто обняла за плечи. Я чувствовала её тепло сквозь толстовку, Стефани попыталась вырваться, но я ещё отчаяннее в неё вцепилась. — Не говори так, прошу. Я не уходила и не уйду. Мы с Бобби… я не знаю, как так получилось. После того, как разгромили салон Микки, нам стало так страшно. Мы ни о чем таком не договаривались, оно само вышло, я просто не хочу быть следующей, Стеф! Или чтобы Бобби был следующим!        — Подожди… что? — Стефани сбросила мои руки и обернулась. Я ожидала увидеть в её глазах облегчение, ведь мы с Бобби не вместе, но вместо этого увидела злость. Глаза блестели от слёз, на щеках были две мокрые дорожки, но во взгляде не было ни капли любви.        — Он знает про нас, у него нет цели нас разлучить, — я пыталась пойти на примирение, но было уже слишком поздно. — Я думала, ты влюбилась, Сара. Я думала тебе просто не хватает смелости ранить меня, но… ты… Боже… поверить в это не могу, какая же ты лицемерка!        — Что?! — я чувствовала себя так, будто мне дали пощёчину. — Лицемерка? А чего ты хочешь от меня?! Чтобы избили меня? Чтобы мне на шкафчике какая-нибудь сраная Кэнди написала, что я грязная лесбуха? Или чтобы мама мне рассказала о том, что я сама в этом виновата, когда я приду домой в рваной куртке, после того как меня оттаскают за волосы черлидерши наших героев–футболистов? Ты этого хочешь?!        — Я хочу, чтобы ты не захлебнулась в своем вранье!        Стефани вскакивает и с силой пинает чёртово ведро. Оно с грохотом летит по крыше, и я вся сжимаюсь. Вдруг кто-то увидит, вдруг кто-то выйдет покурить? После такой однозначной драмы за Бобби уже не спрятаться.        Стефани ухмыляется, грустно, едко. Она всё понимает.        — Даже сейчас? Даже сейчас, когда я пытаюсь тебе сказать, что больше не собираюсь быть твоей тенью, ты ищешь тени по углам? Легче ведь быть трусихой, да, Сара?        — Не смей говорить, что мне легко! — я схватила её за запястье, сильно, она дернулась, но не вырвалась, и тогда я схватила её за толстовку, будто могла удержать хоть что-то, вернуть нас на шаг назад. На один грёбаный шаг. — Твоего брата полгорода боится. Ты можешь себе позволить, как коза скакать по школе в кожанке и колготках в сетку, создавать себе репутацию дрянной девчонки и плевать ты на всех хотела! Вишня за тебя горло хоть всей футбольной команде перегрызёт! А я? — я начала задыхаться и сжала запястье Стефани ещё сильнее, она дёрнулась, и мы стукнусь лбами, больно, глупо и по–детски. Из глаз покатились слёзы, прикосновения обжигали. — Кто я?!        Стефани не отвечала, стояла молча, сжав кулаки. Под моей ладонью на её запястье проступала красная отметина. — У меня мать, которой даже не интересно, где я ночую. Если я однажды просто исчезну, она вздохнет с облегчением, ведь никто не будет ей мешать вешаться на каждый фонарный столб. Вот так для меня выглядит любовь, которой меня научила мать. Любой приемлемый алкаш, лишь бы не остаться одной! Бобби хотя бы делает вид, что ему не плевать! Когда папаша Дерека начал распускать язык, кто сказал, что я его девушка? Кто прикрыл меня? Я живу в городе, где Микки чуть не убили за то, что он —гей. Ты живешь в городе, где твой брат местная ебучая звезда. Ты правда думаешь, что мы равны?        — Ты выбираешь ложь.        — Я выбираю молчать. Это безопаснее, чем орать на весь город, что я люблю тебя!        Наступила пауза. Мы обе тяжело дышали, будто только что подрались. А может так оно и было, потому что боль от произошедшего я ощущала почти физически.        — Я бы поняла, если бы ты влюбилась в него. Обиделась бы, поплакала бы, но поняла. Вот настолько я тебя уважала. А ты просто зассыха. Отпусти.        Я медленно разжала пальцы.        — Ты можешь сидеть в своем сраном шкафу сколько пожелаешь, но я обратно не полезу. У Микки никого не было, чтобы защитить его. А у тебя была я. Мой брат и все «Драконы». А тебя напугала горстка оборзевших школьников. Это твой выбор, Сара. Мне он не подходит.        Я вздрогнула, когда за Стефи закрылась дверь. Она даже не оглянулась. Ей важнее было сохранить то, кем она была. Мне важнее было сохранить то, кем я не была. Две эгоистки. Одна ушла под руку с ревностью, вторая осталась на крыше в обнимку с завистью. Воздух казался толще, чем обычно — как будто весь город затаил дыхание вместе со мной. Мне захотелось кричать, но из горла не вышло ни звука. Где-то в животе разрасталась пустота — та, которая не лечится шоколадом и пиццей. Та, которую не отогреешь объятиями Бобби и не замажешь помадой. Я слышала, как хлопает за школой дверь, как кто-то смеётся где-то внизу. Жизнь продолжалась. У всех, кроме меня.

***

Я сворачиваю в трубочку плакат Мадонны, на душе становится так тяжко. Все эти воспоминания словно пыль по углам, с ними надо справиться, но ведь лежала же она все эти годы, может и ещё полежит? Хочется бежать. Опять. Прочь отсюда, как можно скорее. Домой, к дочери и любящему мужу, только бы не чувствовать в груди этой огромной пустующей дыры. — Давай, Сара, осталось немного, — Стефани кладет мне руку на плечо, я улыбаюсь в пустоту пространства. — Я всё простила, я всё поняла. У меня не было права так с тобой поступать. Мы не равны, и в этом твоя правда. Я встряхиваю головой. Сама себя оправдываю драгоценным голосом юности. — Я слышала, ты тоже уехала? — ищу подтверждение в звенящей тишине одинокого чердака. — Да, со временем. Мы с Вишней рванули путешествовать, как только я закончила школу. Какое-то время просто веселились. Потом он встретил женщину, и они нарожали кучу маленьких вишенок, — Стефани заливисто хохочет, мне так хочется коснуться пальцем этой очаровательной ямочки на щеке. — А я влюбилась в младшую сестру жены брата. Мы до сих пор большая вишнёвая семья. У меня всё хорошо, Сара. И у тебя будет. Я улыбаюсь. — Мне Бобби рассказывал. Его брат долгое время поддерживал дружбу с твоим Вишней. Стефани закатывает глаза. — И когда всё этот Бобби успевает, м? Вишня говорил мне, что вы поженились. Что у вас прекрасная дочь, надеюсь, красотой она пошла в тебя, а от отца у неё только мозги. Мы хохочем, я фыркаю с наигранной обидой. — Он, между прочим, самый красивый профессор на кафедре! Сменил свои лупоглазые очки на тонкую позолоченную оправу, костюмы себе на заказ шьёт, девчонки пищат, мальчишки равняются. — Гордишься? — Конечно. — Может, мы тогда просто выкинем весь этот хлам, не глядя? Что ты там ещё ищешь? Ты сама перекрасила все воспоминания в серый. Так жить нельзя. — Я и не буду. Осталось последнее… она должна быть где-то с вещами из моей спальни. Я кручу головой в поисках коробок с одеждой. Они стоят, одна на другой, высокой пирамидой и остаётся лишь надеяться, что мне не придётся добираться до самого дна за любимой курткой. Снимаю верхнюю коробку, с треском отдираю скотч и вдыхаю пыльное облако. Пусто. Одновременно чувствую и щемящую тоску, и облегчение. Снова коробка и снова скотч. На самом дне, рваной подкладкой наружу, лежит она. Моя старая джинсовая куртка. Мама мне купила её уже в Сентфоре. Я помню, как смотрела на это серое с бахромой уродство и думала о том, как же идеально куртка подходит этому городу. Как же идеально подходит мне. И я спряталась в неё, превратилась в блёклую тень себя прежней. Срослась до такой степени, что носила её даже когда ученики постепенно переходили на пуховики. Я надевала водолазку, свитер потолще и сверху джинсовку. Потому что серая. Как я. Как все. Я просто хотела быть как все. Серый. Цвет, который не выбирают, он сам ищет своих хозяев. Просто тень человека, который старается не высовываться. Цвет молчания и обыденности. Станции железнодорожного вокзала, рюкзака любимой девушки, которая собралась бежать с тобой, и пепла, что ты оставила после себя. Вечно серая и сырая дыра. Летом дождливо и душно, осенью дождливо и туманно, зимой дождливо и, черт возьми, снежно–дождливо. Нет ничего хуже, когда внутри небольшого грязного снежного бугорка притаилась лужа, а весной просто бесконечно туманно и грязно. Такой вот май. В этом году никто не бредит выпускными, не примеряет платьев и не ищет себе выгодную пару, чтобы стать королевами и королями бала. Городок замер и траурно замолчал, школа тоже стала тихой и молчаливой, хотя когда-то это казалось мне невозможным. Кэнди умела привлечь внимание к своей персоне, и сейчас весь город снова говорил о Кэнди Нильсон. О мёртвой Кэнди Нильсон. — Так жалко, — шептала миссис Гарднер, склонившись к уху одной из присутствующих мам и скупо приложив платок к сухим глазам, — Такая хорошая девочка была, такая энергичная, а связалась… ну сами понимаете. Меня передернуло, я продолжала вытягивать рукава своёй чёрной водолазки пальцами. Кэнди была не просто энергичная, она стремилась быть везде. Она таскала мамино вино из домашнего бара, как и все подростки, пренебрегая правилами и запретами, она оставляла позади себя бесконечно длинный шлейф приторно-сладких духов, ей постоянно попадало от учителей за излишне яркие макияжи. Подумать только, спортивные юбки черлидерш едва покрывали ягодицы, не зря под них надевали шорты, но Кэнди со своими макияжами даже их обскакала. Она любила флиртовать и смеяться, любила сполна приврать, хотя за это её тоже любили, ведь если есть Кэнди, телек не нужен, любила парней. Кэнди действительно была влюбчивой и ветренной, однако я никогда всерьёз не верила, что она встречается с чьим-то мужем. В этом маленьком городе? Я знаю, как зовут собаку невысокой женщины, что живёт от нас через три улицы, неужели никто их никогда не видел? Это казалось мне невозможным. И ужасно злило, потому что, пока все остальные дети проходили по делу о пропаже без вести, предположительно став жертвами одного и того же, пока неизвестного, маньяка, смерть Кэнди у шерифа лежала в отдельной папке. Больше никого из пропавших детей не нашли, в то время как Кэнди будто нарочно бросили на виду. Рассматривали версию, что её убил любовник. Даже тут отличилась. Спустя пару недель после погрома в «InkWay» пропала и Адель Моринг, её брат был уверен, что она просто сбежала. Вместе с ней из дома пропало много драгоценностей и антиквариата, и это вселяло надежду, что Адель исчезла по своему желанию. Но тем не менее выпускницу искали с прочими детьми. Я смотрела на плотное кольцо скорбящих и подпирала плечом старый клён, подальше ото всех. В некрологе написали, что Кэнди «спешила жить, а потому так скоро погибла», всё сегодняшнее утро я размышляла, что написали бы обо мне. «Девочка из Балтимора, носила джинсовую куртку с бахромой, приехала, попробовала завести друзей, умерла. Так и не сдала экзамены.» А что ещё про меня можно сказать? Не подпускать к себе мрачные мысли не получалось. Город будто выгонял всех, кто способен был на побег. Несколько многодетных семей уехали сами. Некоторые отправили своих недоучившихся детей в другие города к бабушкам и тетям, пристроили их в другие школы. А некоторые сидели тут на цепи. Кэнди, чья мама была мэром и ни за что не оставила бы свой пост. Дерек, чей отец был шерифом и не мог бросить город в такую трудную минуту. Бобби, привязанный к успеху своего брата, который должен окончить школу, собрать все возможные кубки и медали, получить хорошую спортивную стипендию и рекомендации. И я. Привязанная к наивности и инфантилизму своей матери, которая не увидела бы угрозы для своего ребёнка, даже если бы ей сунули её под нос. Мы действительно Клуб Неудачников… только Кэнди и вырвалась. Я не подходила к могиле. Мне не хватало опоры, улыбчивого лица Бобби, которое наверняка в эту минуту заливалось бы слезами, нигде не было. Я придумывала ему тысячу оправданий, но не могла не испытывать разочарования. С тех пор, как Стефани меня бросила, он обещал быть всегда рядом, а сейчас я как никогда нуждалась в друзьях. Издалека я видела, как Дерек кинул в могилу одинокую красную розу. Я представила, как она кровавым пятном будет лежать поверх белоснежных лилий и розовых гвоздик. Кенди жила в хаосе, создавала его повсюду, куда бы ни шла, и забрала его с собой. Вместе с красной розой и моими страхом, которого я больше не чувствовала. Всё, о чем я могла думать, это о том, что пришла пора покинуть этот город, чтобы следующая могила не стала моей. Дома Мама сказала, что взяла еду на вынос, потому что хотела, чтобы сегодня мы поели чего–то «вредного», но я-то знала, что она просто не собирается готовить, ни в этот день, ни в какой другой. Я сделала вид, что оценила её заботу, но ограничилась только стаканом воды. Меня всё ещё тошнило, а перед глазами то и дело мельтешили черные пиджаки и лакированные туфли. Мама задала пару дежурных вопросов о моём самочувствии и в притворном «Бедняжка» наконец отпустила меня подняться к себе в спальню. Открытый рюкзак смотрел на меня своей оскаленной пастью. Я сверлила его взглядом и думала, что мне делать дальше. Всё было таким реальным: свёрнутые рубашки, старые кеды, самодельная коробочка с наличностью, которую я делала маме как шкатулку в младших классах. Маленькая косметичка, в которой вместо косметики только бальзам для губ и мазь от синяков… вот и всё? Это всё, из чего я состояла? Желание исчезнуть было. А плана не было. Интересно, куда уехала Адель, может, к каким–то своим родственникам? Как скоро заметит мама, что меня нет? Возможно, через неделю? А где я буду через неделю? Я ругала себя за эгоизм, говорила, что мама будет переживать, но в глубине души понимала, что это не так. Я чувствовала свой вес на её плечах, я знала, что если сниму его, нам обеим станет легче. Знала я и то, что мама хочет жить своей жизнью и что мужчины не больно-то охотно строят романы с дамой, у которой дочка подросток, а ещё знала, что мама меня не любит. Так бывает, мы не обязаны были друг друга любить, только потому что мы родственницы. Всё, что от неё требовалось, это справится со своей ролью, а мне со своей. Но мы и этого не смогли. Наверно, она так себе мать, раз уж её семнадцатилетняя дочь, сидя на полу, пихает в рюкзак всё подряд и уже к утру уберётся из города. А я, наверно, так себе дочь, раз более взрослого решения у меня не нашлось. В безумном потоке мыслей всплывало лицо Стефани, которая останется далеко позади. Но я знала, что она будет в порядке. И лицо Бобби, которое вызывало у меня куда больше тревоги за его судьбу. Я продолжала упрямо шмыгать носом и уверять себя, что меня тут ничто не держит. Об стекло что-то ударилось. Я замерла и напряглась. Это был безумный год, безумный город, и я была готова шарахаться от собственной тени. Ещё раз. Не показалось. Осторожно отодвигая штору, я выглянула на улицу, на подъездной дорожке стоял Бобби, он запрокидывал голову и пытался разглядеть меня в темноте спальни, но только подслеповато щурился. Уличный фонарь выхватил сеточку мелких трещин на линзах очков. Я тяжело вздохнула. Бобби. Мимо спальни матери я проскочила на цыпочках. Последнее, чего бы мне сегодня хотелось, это разговоров с ней. Из её комнаты доносился звук телевизора, и я могла представить бокал красного вина на её прикроватной тумбе и затянутую в черное платье-футляр фигуру, над которой она так много тряслась. Я слишком хорошо знала свою мать. Я перепрыгнула узкую полоску света из-под двери, будто та могла меня ранить и, стараясь не скрипеть старой лестницей, спустилась на улицу. Бобби был сам на себя не похож, он подошел ближе к крыльцу, чтобы мне не пришлось надевать обувь, и включенный на кухне ночник едва позволял мне узнать друга. — Что случилось?! — я так перепугалась, что спустилась с крыльца в считанные секунды и теперь чувствовала, как влажная трава щекочет босые ступни. Щека Бобби сильно опухла, левый глаз уже начал заплывать, а одна из линз была разбита, и я лишь надеялась, что оба глаза целы. Губа рассечена, тут и без врачей было понятно, что нужны швы и что шрам скорее всего останется навсегда. На шее была пара мелких кровоподтеков, и я примерно догадывалась, как выглядят остальные части тела. Я всхлипнула. Этот день меня убьет. Бобби обнял меня, принимая практически весь весь моего тела на себя, чтобы мои босые ноги меньше стояли на влажной траве. Будто это я пришла к нему побитая и нуждалась в поддержке. — Не плачь, Сара, я в порядке, правда, — он гладил меня по волосам как маленькую девочку и пытался успокоить. — Что случилось? — я слегка отстранилась и положила ладони на щёки друга, поворачивая его лицо в свете кухонной лампы и пытаясь оценить масштабы ущерба. Бобби слегка улыбнулся, и на рассеченной губе тут же набухла смазанная капелька крови. Он болезненно зашипел. — Мы с Фредом попали в переплёт… Я напряглась. В такой же «переплёт» уже попал однажды Микки, и где он был теперь, до сих пор никто не знал. — Он цел? — с трудом сглатываю удушающий ком в горле. — Не особо. Но это не так важно… слушай… Эти парни были уже даже не из нашей школы, становится только хуже. Все напуганы этими похищениями и наркотиками, у людей просто едет крыша. Мы даже за руки не держались, Сара, мы просто рядом шли… Хуже только то, что мы решили дать отпор и загремели в участок. Прямо к папаше Дерека… Я прикрыла рот ладонью. Бобби в этом городе больше жизни не будет. Он мрачно кивнул, будто прочитав мою мысль. — Нас из участка вытащила мама Фреда. К утру их в Сентфоре уже не будет. Она хотела увезти сына сразу после погрома в «InkWay» но надеялась, что он успеет закончить учебный год. Когда она увидела, в каком состоянии её сын, она прямо из участка поехала собирать вещи. — И ты… зашёл попрощаться? — дрожащим голосом спросила я. Он кивнул. — Я тоже… сумку собрала… я больше не могу так. Только…— я нервно рассмеялась, пятки сводило от холодной травы, — у меня нет ни планов, ни денег, ни родственников, ни, кажется, друзей… Мы помолчали. Я нервно переступала с ноги на ногу. — Ты поедешь со мной? Дерек уже утром будет знать, кто сегодня сидел в участке его отца и почему. Я думаю, он давно знает, но не подаёт виду, а мы с тобой знаем, что он знает, но тоже молчим. Этот негласный договор работает, пока кто-то не сорвётся. Он придурок, но не дурак. Сложить два и два он сможет, как долго он будет оставаться нашим другом? А что если в следующий раз он эти нападения возглавит? Ты бы видела лицо шерифа Никсона. Он смотрел на маму Фреда так, будто она лягушонка родила. У Дерека просто нет шансов… даже с его природным гонором и упрямством от этой яблони ему не укатиться. Тебя он может и не обидит, но рот на замке не удержит, а желающие перекинуть свои страх и вину на кого-нибудь другого найдутся, не сомневайся. Я понимала, что Бобби прав. Но теперь страх стал ощутим физически. Теперь, когда я знала, что могу покинуть Сентфор прямо сейчас, бросить всё одним махом и забыть, я вдруг испугалась уже собранного рюкзака. — Но как же школа? Мы даже год не закончим? Осталось совсем ничего… а твои родители? Куда ты собрался? — Сара…— он взял мои ладони в свои и крепко сжал. — Я собираюсь поехать к бабушке, и мне плевать на то, что остались только экзамены. Я отучусь этот год снова, только не здесь. Бабушка пару месяцев назад перенесла инсульт, и родителям уход обходится очень дорого. Я знаю, они хотели бы отправить кого-то из сыновей к ней, но только не говорят об этом вслух. Майкла нельзя, он будущий стипендиат, спортсмен, медалист, а я статист, они даже не заметят, если я уеду. Мама поворчит для порядка, расскажет мне, что я загубил своё будущее, но в конечном итоге вздохнёт с облегчением, даже если не признается в этом самой себе. У неё будет больше сил и ресурсов на Майкла, я возьму на себя заботу о бабушке и пойду заканчивать школу, как только смогу. Я хочу взять тебя с собой. Нет. Я возьму тебя с собой. Ты здесь не загнёшься. Ты единственный дорогой для меня человек, решайся. Ты же собрала сумку, ты тоже думала об этом! Это всё может закончиться уже сегодня. Я осоловело моргала, пока из глаз текли крупные слёзы. Босые ноги были сырые, и вверх по ним поднимались ледяные мурашки. Бобби прав. Это был городок, в котором никто не уезжает. Только мрут или остаются. И мне хотелось разорвать этот круг. Я кивнула. — Я еду… дай мне десять минут. Проходя мимо комнаты матери, я замедлила шаг. Вдруг захотелось пожелать ей спокойной ночи, увидеть хоть каплю любви в пресном взгляде. Хотелось, чтобы она пожелала добрых снов в ответ. Хотелось увезти с собой хоть что-то, кроме теней, которые будут преследовать меня всю жизнь. Я коснулась дверной ручки и слегка погладила её пальцами… — Кэнди, конечно, жалко, — раздался мамин голос из спальни, я буквально могла представить, как она беззаботно наворачивает круги, пока спиральный провод вьётся вокруг её лодыжек. — Я очень соболезную её маме, но куда она смотрела? Взрослые мужчины, таблетки, алкоголь, молодёжь совсем отбилась. Мы другими были. Скромнее, приличнее. А эта Кэнди вечно искала внимания. Вот и нашла на свою голову. Бедная её мать. Какой позор. У меня свело живот. В горле встал ком. Позор. Всё, о чём судачат домохозяйки, когда не стало школьницы. Позор. Будто только это имеет значение. Вдруг захотелось вломиться в эту дверь, схватить мать за грудки и вытрясти из нее кроху тепла, немного настоящей тревоги. Хотелось выть, рвать на себе волосы и спрашивать: «Что же вы с нами сделали?! Во что вы превратили моих друзей?!» Кэнди действительно была ужасно одинокой и изо всех сил старалась быть проблемной, вот только внимания прожженной карьеристки матери так и не привлекла. Она пропадала неделями, лишь изредка звоня маме в офис, чтобы сказать, что ночует у меня, в то время как я сама ночевала у Стефани. Вот за что умерла Кэнди. За жажду материнской любви. Видимо, слишком скромной и приличной, чтобы хоть изредка интересоваться, какую марку сигарет курит её несовершеннолетняя дочь. Что вы, приличные, сделали с Дереком?! Воспитали еще одного мальчика, думающего, что страх — это власть? Наградили его презрением ко всему живому, что отличается от него самого? Как скоро своим «благородством» он выкопает себе соседнюю яму рядом с моей подругой? Что вы сделали с Бобби?! С моим Бобби, который ещё в утробе звался вторым. Он рассыплется в прах на глазах родителей, а они заметят только то, что ему снова разбили очки и что у него отобрали ингалятор. Его растят на скамейке запасных, но искренне надеются, что второй игрок не пригодится, ведь первый вполне успешен. Очень скромно. А я… что ты, мама, сделала со мной? Почему мама Фреда спасает сына, а ты даже не знаешь, что я в опасности? Почему, когда я впервые поцеловала девочку и не знала, кто я, ты занималась очередным мужчиной? Почему ты не смыла с меня этот стыд? Почему, когда меня бросила Стефани, я плакала одна и никто не сказал мне: «Ничего, доченька, у тебя будет ещё десяток таких девчонок, и однажды ты полюбишь так, что и думать забудешь об этой боли». Разве не этим должны заниматься родители?! Разве я не должна была той ужасной ночью плакать на коленях у мамы, пока она гладила бы меня по голове и вытирала мне слёзы? Почему? Почему я не заслужила твоей любви? Почему вы нас бросили?! Я задыхалась от гнева и сжала ручку двери до побелевших костяшек, но так и не вошла. Мне уже не нужны ответы на эти вопросы. Больше нет. Я присела на свою кровать на пару минут. Мутным взглядом осмотрела свою спальню. Мне нравились эти жёлтые стены, внутри них я чувствовала безопасность, даже если на самом деле она была ложной. На двери висела моя серая джинсовка с бахромой. Первой мыслью было накинуть её на себя и увезти с собой этот безликий камуфляж, но потом я решила, что он подходит только этому городу. Где бы я не оказалась утром, я больше никогда не надену серый. Сделала глубокий вдох и открыла тетрадь по алгебре на пустой странице. На прикроватной тумбочке лежал обломок карандаша, который я уже прилично пожевала за время подготовки к экзаменам. Мне нечего было сказать матери. И я не знала, как много она хочет услышать. И хочет ли? «Я позвоню.» Я немного подумала. «Я с Бобби.» Скорее всего, этого будет достаточно. Скорее всего моя мама, как и мама Бобби, будет нервно заламывать руки для порядка. Так и не признавшись себе, что она благодарна мне за то, что я её отпустила. Я знала, что мама придумает себе роман. Что скажет подруге: «Ох уж эта моя непутёвая. Сбежала с парнем! Вся в меня!» И будет хохотать в трубку, перелистывая рецепты из журнала. Для неё это не будет конец. Это будет начало новой главы, но уже без меня.

***

Не уверена, что чувствовала хоть что-то. Возможно… бесконечную усталость? Ту, что тяжелой бетонной плитой лежит на твоих плечах. Ту, которую не положено чувствовать детям. Ту, которую должны удерживать над твоей головой родители. Я не хотела винить маму, но винила. Я никогда не была чем-то важным, никогда не была у неё на первом месте, а просто шла бонусом к картинке того, какой должна быть женщина её лет. Иногда мне казалось, что меня родили только для того, чтобы мамины подружки восхищённо ахали: «О, это твоя дочь? Мы думали сестра!». Вот и всё, на что я годилась. Узнай мама, что единственная её дочь не удалась и никогда не приведёт в дом жениха, это её бы только разочаровало. — Сара? Всё вокруг было каким-то серым: платформа, скамейка с облупившейся краской, тяжёлое низкое небо, которое упрямо не хотело окрашиваться рассветом. — Сара! — М? — я перевела взгляд на Бобби. Должно быть, я звучала и выглядела такой рассеянной, что он, не думая, взял меня за руку и сжал мои ледяные пальцы в своих. — Всё будет хорошо, слышишь? — Ммм…— едва осознавая сказанное, промычала я. Бобби накинул мне на плечи свою джинсовку. Где была моя мышиного цвета куртка с бахромой, я помнила смутно. Всё. Будет. Хорошо. Это зашло слишком далеко, так пусть уже приедет к логическому завершению. К тишине, покою и замужеству. Мы исчезнем. Отучимся, возьмем кредит на свадьбу, как все нормальные люди, купим домик с покосившимся забором, будем раз в год навещать семьи в Сентфоре. Будем держаться за руки на семейных застольях, улыбаться родственникам и говорить «спасибо» за пирог. Заведём собаку, я рожу детей, чтобы ругаться после школьных собраний и печь им печенье, когда мы будем мириться. Чтобы всегда быть с ними рядом. Чтобы держать бетонною плиту над головой тех, кто будет мне дороже всего. Чтобы всё исправить. Стать той матерью, о которой сама всегда мечтала. Выйти за пределы этого печального и мрачного круга. Всё. Будет. Хорошо. Я буду ходить в церковь, буду носить ненавистную нитку жемчуга и смеяться в нужных местах в разговорах с соседками. Я буду в безопасности. Бобби будет в безопасности. Мы не потеряем работу из-за того, кто мы. Мы никогда не увидим презрение в глазах матерей, от нас не будут шарахаться, как от прокажённых. Мы освободим друг друга. Начнём всё заново. И однажды будем делить ночи с тем, кто действительно дорог. Всё. Будет. Хорошо. Я научусь жить правильно. Я научусь играть по этим правилам. Не честно было со стороны Бога выдать нам не те учебники, а потом сказать, что мы ему неугодны. Но мы блядские школьники, несправедливость — это буквально синоним нашей жизни. — Сара?! Поезд уже подъезжал к платформе. Удивительно. Я даже не слышала. Глаза Бобби, смотревшие поверх моего плеча, вдруг расширились. — Стоянка здесь будет минут пятнадцать. Возьми билет, если ты не появишься в вагоне, я пойму, — он неуклюже чмокнул меня в щеку, так, как умел только он, и, не говоря больше ни слова, зашел в открывшиеся двери, из которых уже хлынули курить пассажиры дальнего следования. Я медленно обернулась. За моей спиной стояла Стефани. С искривленным от гнева лицом, но влажным блеском в глазах. И…страхом? — Так вот как ты со мной поступаешь, сучка?! — Я…— слишком устала, чтобы справляться со своими мыслями — думала мы расстались, разве нет? Стефани в два широких шага преодолела расстояние между нами и дёрнула меня за руку. — Расстались?! Ты меня бросила! — Я не бросала, я хочу быть нормальной, Стефи! Она в отчаянной мольбе приложила свои ладони к моим щекам, аккуратно вытирая мои первые слёзы. — Сарочка, ты же не одна. Не позволяй сделать себя невидимой. Не позволяй Бобби окончательно слиться с долбанной местностью. Я понимаю, страшно. Но неужели ты думаешь, что твой выбор лучше? Ты не одинока, тебя нельзя стереть и спрятать. Ты хочешь сдаться, забыть, сделать вид, что нас не было? Неужели ты сможешь? — Как ты узнала, что я здесь? — Вишня сказал. А ему брат твоего жениха ненаглядного, — Стефани наклоняется и собирает капельку слёз с моей щеки своими губами. Меня парализует от ужаса. Мне кажется, что мужчина, курящий в свете фонаря возле урны, смотрит прямо на нас. — Я могу уехать с тобой. Куда бы вы ни собрались, я могу быть рядом. Только сейчас я замечаю тяжелый рюкзак за её плечами. И понимаю, что хорошего прощания точно не выйдет. — Вишня помог мне деньгами. Он и дальше сможет помочь, мы что-нибудь придумаем. Только возьми меня с собой, слышишь? Давай забудем ту нелепую ссору, это было так глупо. Я смогу тебя понять. Я научусь, прости меня, Сара, — теперь Стефани тоже захлёбывается слезами, она пытается меня обнять, но с каждым её приближением я делаю один шаг назад. На платформе всё ещё слишком много людей. — Я не могу тебя взять, прости. — Почему? — почти шёпотом, с обреченностью и осознанием, что моё решение действительно окончательное. — Хочешь сделать вид, что нас не было? Но я была. Я есть. И я люблю тебя. Я не буду делать вид, что это не так. Даже если ты это сделаешь. — Я не тебя брать с собой не хочу… я не хочу… брать себя. А с тобой это будет невозможно. Я задыхаюсь, Стефи, — грудь то и дело поднималась и опадала от сдерживаемых рыданий, но слёз больше не было, наверно, этот город полили ими все кладбищенские цветы. Пусть так. Мне они больше не нужны. Стефани молча смотрела на меня. Она была такой потерянной и брошенной в этот момент, что на секунду я испугалась, а не поглотит ли этот город и её? Но через мгновение она улыбнулась бодрой улыбкой и достала из кармана жвачку. — Когда последний раз зубы в поезде чистила? Возьми. Вспомнишь меня потом хорошим словом в очереди в туалет. Я аккуратно положила жвачку в нагрудный карман куртки Бобби. Если мне и суждено что-то забрать с собой, так пусть это будет что-то свеже-сладкое. Как моя первая любовь. Стефани дрожащими пальцами достала сигарету, лениво прикурила, хотя я видела, как на её глазах снова скапливаются слезинки. — Вы красивая пара. Играйте по правилам, ребятишки… и берегите себя. — Спасибо, — едва слышно прошептала я, но мои слова догнали только удаляющийся серый рюкзак в облаке табачного дыма. Машинист дал свисток. Толпа курящих медленно двинулась обратно в поезд. А я двинулась за ней.

***

Я всё ещё помню стук колёс по рельсам тем ранним майским утром. Помню, как лежала в купе, свернувшись клубочком, и смотрела в стену. Мы не знали, куда мы уехали, но знали, что нам нельзя вернуться. Бобби снова пошёл в школу доучиваться, я махнула рукой и пошла работать официанткой, таскать тяжёлые подносы в круглосуточной закусочной. Это была не сказка. Иногда не хватало на лекарства для бабушки Бобби, иногда не хватало терпения. Зато в избытке были дешёвый кофе, смех и дружба. Жизнь. Чикаго был городом со своей историей, и, вырвавшись из своего тесного захолустья, мы ещё долго привыкали к тому, что каждое лето его улицы становятся пёстрыми от радужных флагов. Я помню момент, когда Бобби купил себе новые очки. За день до этого у меня были хорошие чаевые, он пришел после закрытия и помог мне помыть полы, а утром мы выходили из оптики с такими счастливыми лицами, будто только что свернули горы. Это была наша первая маленькая совместная победа. И только тогда мне пришло в голову, что очки не бьются, если их тебе никто не разбивает. С чем сталкивался Бобби один на один никто не знал. Сколько он всего замалчивал, пока друзья снова хихикали над перемотанной изолентой оправой? Мы больше не были одни, и больше не приходилось лгать, потому что нас никогда ни о чём не спрашивали. Мы имели репутацию скромной пары, что не тискается на студенческих вечеринках, но все как будто и так знали, что мы вместе. За первой победой последовала вторая, третья, и спустя три года беготни с кофейником между столиков, я и сама вернулась в школу. Я сжимаю в руках ткань старой джинсовой куртки. Вытцвешая до мышиного, она и сама пахнет мышами, и единственное желание, которое у меня возникает, это только выкинуть её. Хорошо бы даже из окна, для символизма, но, чёрт возьми, мне уже за сорок. Старовата я для таких бунтов. — Ты хотела бы что-то отсюда забрать? — образ Стефани тепло мне улыбается. Она знает ответ. — Плакат Мадонны. У Моны нет настолько старых плакатов, ей понравится. — Ты счастлива? — Я… Да, жизнь пошла не по плану. Точнее, даже по плану, но по тому, который я разметила из отчаяния. Но была ли я от этого несчастна? Наверно… нет. У меня был счастливый брак и тёплый дом, в котором никогда не жила страсть, но всегда жили уважение и честность. Оглядываясь назад и даже смотря перед носом, я понимаю, что это уже больше, чем имеют многое браки. У меня есть чудесная дочь. Спортсменка и красавица, ужасно эмпатичная, считывающая каждую мою складочку между бровями, вся в своего отца. От меня ей даже сомнений во взгляде не досталось, только лисий разрез глаз и дурацкий мой смех. Конечно, мы были счастливы, даже когда в этой суете я забывала о том, что, объединяя нас в «мы», иногда не знаю, а счастлива ли «я»? — Я встретила Грейс. Два года назад. Мона уезжает в колледж, разве не самое время пожить для себя? Стеф ревниво прищурилась. — Эта Грейс лучше меня? Я рассмеялась. — Я никогда вас не сравнивала. — Как благородно, — Стефани беззлобно фыркнула. — Тогда расскажи, какая она? — Улыбчивая и тёплая, с ужасном запасом глупых анекдотов, из разряда тех, над которыми смеются, потому что неловко. А ещё она обожает Мону, а меня балует домашней выпечкой. Даже с Бобби ладит, представляешь? Мы смеёмся. Я вспоминаю, каким ужасным занудой бывает мой муж. — Я хочу всё здесь выкинуть. Стефани кивает. — Эй, — с улыбкой обращаюсь я к пустоте, — я просто освобождаю место в голове, да? Тебе не следует переживать об этом, для тебя отведён другой уголок.

***

Часом позже, когда я спускаюсь уже с десятой коробкой вниз по скрипучей лестнице, раздаётся звонок. Я смотрю на экран. Бобби. Сердце дрогнуло, он обещал дать мне пространство, но мы оба знали, что он долго не выдержит. — Сара? Я с трудом прижимаю коленями отсыревшую старую коробку к перилам. Голос Бобби нервный и слегка дрожит. Боже, он такой паникёр. — Я здесь. Все хорошо. Просто… медленно. — Ты ела? Я улыбаюсь. И думаю, какой строгий выговор от него получу за дурацкую занозу в мизинце. За то, что не обработала, не помолилась, не вызвала скорую помощь, не написала завещание, не позвонила дочери. Смеюсь. — Нет, милый, я не ела. Ты же знаешь, я предпочитаю сначала делать дела. — Пожалуйста, Сара, закажи себе хотя бы грёбанную пиццу, ладно? Чёрт. Я должен быть там с тобой. Прости. Мне надо было быть более настойчивым, чтобы ты не проходила через всё это одна. — Мы это обсуждали, — коробка скользит по коленям, и мой голос звучит твёрже, чем мне хотелось. Бобби замолчал. Он знал, что когда я становлюсь колючей, меня лучше не донимать, а через секунду в трубке раздаётся громкий смех. — Пап, блин! Не вздумай брать синие улицы! Бобби смеется куда-то в сторону, а потом снова возвращается ко мне. — У нас тут начинается Монополия. Эш принёс немного пива, и я обещал Моне, что не скажу её матери о том, что она начала закаляться к студенческим вечеринкам. — Роберт Тёрнер! Только не говори мне, что ты со своим парнем спаиваешь нашу дочь! — я пытаюсь, чтобы мой голос звучал строже, но всё равно смеюсь. Вдруг слышится какая-то возня и звонкий молодой голос. Мона выхватила у отца телефон. — Папа, зануда! Он не разрешает мне строить отель на «Бродвее». Говорит, это финансово невыгодно! — Я — человек стратегии! — приглушённый и обиженный голос мужа. — Да-да, — саркастично тянет в трубку Мона. — Мам, ты там как… держишься? Я сглатываю ком горле. И выпрямляюсь, переставая держать дурацкую коробку, она с грохотом летит вниз, по пути разбрасывая содержимое. На моих губах расцветает ядовитая улыбка, пожалуй, скинуть пару коробок с лестницы я могу себе позволить. — Держусь, детка. А вы? Похоже, даже не скучаете? — Ой, я тут с ума схожу! Бони сожрала половину фишек, Эш пытался приготовить нам ужин, но уже спустя двадцать минут я прыгала вокруг него с бинтами и пластырями. Мам, пожалуйста, запрети вход на кухню им обоим. Папа, кстати, жульничает, он напился пива и думает, я не замечаю! Возвращайся давай быстрее, здесь должен быть хоть кто-то в здравом уме, а Грейс всю неделю на работе! Я улыбаюсь. Хочется всё бросить прямо сейчас. И поехать туда, где Монополия и пиво, туда, где смеётся дочь и глупая болонка жуёт игровые фишки. Туда, где меня любят. — Позаботься об ужине в пятницу, я прилечу дневным рейсом. И проследи, чтобы папа и Эш не спалили нам квартиру. — Ла–а–дно, — я знаю этот тон. Я сама так звучу, когда хочу с кем–нибудь поругаться, но в конечном итоге всё сводится к смеху. — Люблю вас. Я отключаюсь, сердце бьётся быстрее. Меня. Ждут. Дома.

***

Я сижу в шезлонге, босая, с холодным лимонадом в руках. Стеклянный бокал чуть запотел, в нём отражаются остатки лета. Голубое небо тянется над нами — чистое и светлое. Новое. Ветер играет с моими волосами, щекочет плечи, а внутри уверенное спокойствие.        На коленях у меня дурацкая, счастливая собачка — подарок от парня моей дочери. Глупая, с вечно вываленным языком и страстью к отбивным. Её зовут Бони. Я пыталась переубедить, но Мона вцепилась в питомицу со всем присущим подросткам упрямством. Ну пусть будет Бони. Она пахнет псиной, духами дочери и шампунем для детей.        В воздухе вьется дымок с привкусом трав, муж возится с мясом. В белых шортах, так несвойственных образу серьезного профессора, и подрумяненными от углей руками. Эш обнимает его со спины, кладёт подбородок на плечо, и они спорят, стоит ли мариновать курицу в ананасовом соке. Эшер — тренер футбольной сборной в бывшей школе моей дочери. Какая, однако, ирония вышла. У него спортивная фигура и крепкие накаченные руки, которыми, я надеюсь, он сможет удержать счастье моего любимого человека. Глядя на них, не хочется бояться возраста. Хочется просто жить. Моя дочь, промокшая после бассейна, завернулась в толстовку своего квотербека, как в одеяло. У неё мурашки по ногам, нос красный от солнца и самые счастливые глаза на свете. Она поступила. Отличная стипендия. Отличная жизнь впереди. Уже через пару дней она улетит. Но мы с Бобби не останемся одни. Мы больше никогда не бываем одни. Она смеётся — я слышу это сквозь всплески воды, лай Бони и спор у гриля. Я улыбаюсь. Грейс, сидящая рядом, склоняется и целует меня в щёку — мягко, без спешки, так, как будто у нас есть вся жизнь впереди. И, пожалуй, она права. Так выглядит семья. Немного суматохи, немного солнца, тупая псина и парень, что никогда не будет достаточно хорош для твоей прекрасной малышки. Калейдоскоп устроен просто. Маленькие, хаотично разбросанные цветные стёклышки, бессмысленные и пустые по отдельности. Но стоит повернуть, поймать свет и из них складывается узор. Живой, настоящий. Я долго держала в руках только серое — боялась, что всё остальное не имеет значения. Но теперь вижу — всё имеет. И те ночи, когда я хотела исчезнуть. И дни, когда впервые улыбнулась не из вежливости. И Стефани, и Бобби, и даже мама — всё это стекло в моём калейдоскопе. И как бы там дальше ни было, я знаю, я больше не пустое стёклышко, я — узор. Прекрасный и по–своему, наверно, уникальный, но не редкий. И в этом узоре есть всё. И боль. И любовь. И дорога домой.