Как-нибудь

Казалось, даже звёзды, отражающиеся в тёмной глади, насмехались над ним. Оскару и самому было тошно от происходящего: он без стыда и совести выпивал среди ночи на территории Академии, так ещё и нарушал негласный запрет о приближении к озеру в нетрезвом состоянии. Прямо-таки бинго! Жаль только, что за это не вручат медаль, даже шоколадную, как утешительный приз. Зато самоуничижительных мыслей отсыпать могут сполна. Этим и довольствуйся. Закинув в рот очередную шоколадную конфету, запил вином и тут же поморщился от сочетания. Стоило, пожалуй, выбрать сырную нарезку, а не мучиться с этим сладким даром фанаток. Возможно, дело вовсе не в самом подарке, а в его дарителе. Будь это не от очередной младшекурсницы, а от кого-то по имени Гедеон и, по-хорошему, с фамилией Хитклиф, — съел бы всё, глазом не моргнув. Причём не среди ночи у озера в компании бутылки вина, а дома с чашкой чая. Оскар грустно усмехнулся, отгоняя эти приторные грёзы. Такое только в его снах случалось. А сейчас и они стали редкостью: только изгонит бессонницу — её же причина снится. Замкнутый круг. — Решил составить ему компанию? До боли знакомый голос послышался позади. Вотермил на мгновение замер. Неужели настолько пьян, что деревья начали с ним разговаривать? Давно его так не крыло, особенно всего лишь после вина. Да и где только они научились так хорошо интонации пародировать? Если б не здравый разум — хотя неясно, насколько он «здравый», если с тобой деревья беседу ведут, — то и вправду подумал бы, что вечный спутник его душевных мук стоял сейчас за спиной. Оскару не нужно было оборачиваться. Мог с закрытыми глазами представить скрещенные на груди руки, серо-голубые глаза, сверлящие его насквозь, лунный свет, создающий вокруг головы святой нимб… Ангел-хранитель, спасающий глупца Вотермила от глупой смерти. Прекрасная картина, если не вспоминать о том, что на месте Гедеона стоит дуб, а голос его — лишь шелест листьев на ветру. Не успел Оскар сделать очередной глоток, дабы отпраздновать то ли своё умение разговаривать с природой, то ли словленную «белочку», как бутылку бесцеремонно вырвали из рук. Даже не успел возмутиться, как «наглое деревце» уселось рядом и, не спрашивая, тоже пригубило. Весь мир для Вотермила резко сузился до небольшого пространства: сцены, слабо освещённой софитами-звёздами, где главную роль играл человек, схожий с калейдоскопом, невероятно красивый и таинственно непостижимый. В его мыслях, и так не упорядоченных, сейчас царил хаос, в котором был только Гедеон. — Вопрос остаётся открытым, — утерев губы, он передал бутылку обратно. Оскар даже не сразу сообразил, что ему нужно её взять: он был слишком занят рассматриванием чужого лица. И такое внимание не могло остаться незамеченным. Гедеон был не из тех, кто тушуется от всего подряд. Только вот когда на тебя без доли стеснения пялятся, оставаться отстранённым становится сложнее. — Дышать не забывай. — Стараюсь, — тихо выдохнул в ответ. Уставился на невытертое горлышко. Щёки предательски пылали. Скоро двадцать два, а от мысли о косвенном поцелуе краснеет, как в двенадцать. Вот что настоящий позор, а не пьянство на территории престижной академии. — Долго будешь бутылку мучить? Наконец сделав глоток, он передал её Гедеону. Того, кажется, не волновала такая чушь, как непрямые поцелуи, потому что, получив бутылку, он, не раздумывая, выпил. Хитклиф, воспитанный для светских приёмов и бесед, имел эту схожую для всех в высшем обществе черту: если пьёшь, то обязательно закусываешь. Неважно чем. Лучше уж проглотить гадкую тарталетку, начинка которой подозрительно напоминала тухлую рыбу, и с чистой совестью продолжить распивать шампанское, чем потом краснеть и оправдываться за пьяный бред. Поэтому, бросив мимолётный взгляд на коробку, разделявшую их с Оскаром, он потянулся к нетронутым конфетам, скромно скучавшим в левой части. Этот жест вызвал у Вотермила куда больше эмоций, чем должен был. Да чего врать: любое действие, отголоском напоминавшее беззаботное детство и момент до ссоры, заставляло внутренне съёжиться и болезненно скулить. Вот и сейчас, глядя на то, как Гедеон берёт ближайшие к себе шоколадные конфеты, сердце сделало кульбит. Это было ещё давнее «правило», которое появилось у них в детстве: если им дарили подарки, то все сладости откладывались в правую сторону и доставались Оскару, а все горькие — в левую и, по логике, доставались Гедеону. В случае коробки шоколадок, как сейчас, из молочного шли вправо, а из тёмного — влево. Вотермил продолжал следовать этому правилу, даже когда не оказалось того, кому он мог бы отдать эту «горькую гадость». Оказывается, не зря. — Так что ты забыл тут в два часа ночи и с бутылкой? Если не знать Хитклифа, то по голосу можно сказать, что тому абсолютно всё равно на причину. Да и спрашивает скорее из вежливости, нежели правда переживает. Только вот Оскар Гедеона знал как свои пять пальцев. Если тому плевать, то он и не спрашивает вовсе. Не тратит лишние силы на разговор. От осознания хотелось сгореть на месте. Отсутствие какой-либо инициативы по возвращению общения со стороны Гедеона сделало своё. Теперь каждый, даже маломальский намёк отзывался в груди, раздувая костёр до немыслимых размеров. — Так… — складывать слова в предложения оказалось ещё сложнее, чем просто открыть рот. Он пытался ухватить хоть одну мысль, но тут же всплывали другие, путающиеся с металлическими кудрями и тонким узором веснушек. Настоящая пытка. — Получилось, — устав ждать, закончил за него Гедеон. Он отпил ещё вина, облизал губы, растянувшиеся в издевательской, но при этом невероятно привлекательной ухмылке, похожей на лукавую улыбку Люмьера, только… поприятнее. — Информативно. Оскар и сам понимал, что это не ответ, однако поделать с собой ничего не мог. Чтобы дать себе время, если попытки узнать обстоятельства продолжатся, он закинул в рот сразу несколько конфет, намеренно медленно жуя. Со стороны скорее выглядел, как маленький ребёнок, который не хочет делиться сладостями. И он и не хотел, но только если эта сладость звалась Гедеоном. — Расскажу как-нибудь, — пробормотал Оскар, даже сам не зная, будет ли это «как-нибудь». Хитклиф лишь пожал плечами. Ему неинтересно. Однако, в противовес, он делает последний, финальный глоток: под изумлённый взгляд Оскара запрокидывает голову и выпивает до конца. Так пьют, когда алкоголь должен стать катализатором, добавить храбрости, смелости что-то сделать. Вотермилу и секунды не оставляют, чтобы обдумать происходящее. Коробка отлетает куда-то в сторону. Гедеон, опираясь на одну руку, тянет свободной за край рубашки Оскара, притягивает ближе. Всего мгновение, и их носы сталкиваются. Оба часто дышат, опаляя кожу горячим дыханием. И у Вотермила голову сносит от терпкого привкуса горького шоколада и выдержанного вина, украденных с чужих уст. Рука с осторожностью зарывается в волнистые волосы, надавливает, прижимает. Хитклиф не протестует, скорее поддаётся, сам тянется к искусанным, но таким нежным губам. Оскару такое только снилось, а Гедеона мысль о подобном навещала в кошмарах, сопровождаясь чувством вины. Оба знают, что это не навсегда, но отказаться не в силах. Первым отстраняется Гедеон, выпутывается из хватки и садится рядом, сохраняя дистанцию, будто ничего не произошло. Как обычно, холоден и непроницаем. Только слегка взъерошенные волосы и сбившееся дыхание предательски выдают. Оскар украдкой рассматривает, но в глаза смотреть стыдится, запоминает каждую деталь, пропуская искры в серо-голубом океане. Если хоть раз он с ним взглядом встретится — утонет, без шансов. — Прекрати, — практически шепчет Хитклиф. И как бы ни хотелось, он слушается: отворачивается, чувствует едва ощутимое тепло чужого плеча и устремляет взор на умиротворённую гладь озера. Всё произошедшее несколько мгновений назад словно поглощается тишиной ночи, оставляя после себя лёгкий приятный бриз. — Почему ты не спишь? — тихо спрашивает Оскар. — Расскажу как-нибудь. Повисает молчание. Вотермил не выдерживает первым и тихо смеётся. Это вновь отсылает к детству: моменты, когда Гедеон дулся на него из-за какой-то мелочи и начинал передразнивать. Оскару всегда казалось это невероятно забавным, и своим смехом он лишь подливал масла в огонь, ещё больше раздражая Хитклифа. Вот и сейчас он готов уже извиняться, торопливо уверять, что смеётся вовсе не над ним. Однако не успевает повернуться, как замечает улыбку. Замирает, словно заворожённый, наблюдая за тем, как она становится шире, расцветая на лице. А затем слышится смех — ненаигранный, искренний. Гедеон смеётся, запрокинув голову назад, словно позволяя Оскару увидеть себя настоящего, открывает на себя полный обзор. Кудри, так удачно обрамлявшие строгий профиль, старались завладеть вниманием. Но как бы они ни пытались, взгляд Оскара был прикован к губам, тронутым улыбкой. Казалось, он не видел таких эмоций от Хитклифа целую вечность: обычно его одаривали лишь колким взглядом, отстранённостью и ледяной надменностью. И этот смех вселял надежду. Надежду на то, что за этой ночью последует рассвет. Надежду, что это самое «как-нибудь» обязательно произойдёт.