blood sweat & tears

      Тонкий пластиковый корпус графического пера, зажатого между зубами, издавал едва уловимый, но навязчивый скрежет, из последних сил пытающийся достучаться до сознания хозяина. Этот жалобный звук, казалось, был единственным протестом против погружения Арсения в глубокую задумчивость, граничащую с полной прострацией. Словно бы отталкиваясь от неподвижности, он уперся ладонью в мятую простынь, двинул телом глубже к прохладной стене, подтянув колени к груди в почти эмбриональной позе. Внутри же бушевал хаос: мысли, как раздраженные осы, роились, сталкивались, путались в клубки нерешенных задач и сомнений, напрочь лишая возможности вывести на экране планшета завершающие, столь необходимые линии эскиза. Дедлайн, тот самый неумолимый рубеж, истек сегодня, как песок в перевернутых часах, оставив после себя лишь ощущение пустоты и гнетущей вины. Из глубины грудной клетки вырвался громкий, протяжный вздох, больше похожий на приглушенный вой отчаяния. Звук, наполнивший тишину комнаты, тут же натолкнулся на стены и вернулся обратно, эхом отозвавшись в ушах. Арсений поморщился, будто от физической боли. В следующее мгновение перо, а следом и сам планшет, легким движением запястья были отправлены в мягкое пленение подушки, приземлившись с глухим, невыразительным ударом. Бесполезные инструменты бесплодного вечера. Взгляд, блуждавший в поисках точки опоры, невольно устремился в дальний угол комнаты. Там, в полумраке, застыли в немом ожидании три манекена. Они красовались уже готовыми, облаченными в плоды предыдущих, таких же мучительных трудов — костюмы, доведенные до требуемого состояния сдачи. Эти безликие гипсовые истуканы в ярких, но почему-то кажущихся сегодня уныло однообразными, нарядах, были зримым воплощением пройденного пути и одновременно — немым укором за текущий провал. Арсений закатил глаза под веки, пытаясь хоть на миг отгородиться от реальности, но тут же, как по магниту, его внимание притянул тусклый свет экрана смартфона, лежавшего рядом. — Как же заебало… — прошептал он, и голос сорвался в тонкий, жалобный писк, неожиданный даже для него самого. Пальцы, почти автоматически, потянулись к устройству. На экране бушевал невидимый шторм. Беседа учебной группы, с самого первого дня загнанная в цифровое подполье режимом «Без звука», была залита потоком новых сообщений. Счетчик уверенно перевалил за три сотни и продолжал расти. Там, в этом виртуальном пространстве, кипели страсти по поводу грядущего экзамена у куратора: студенты делились переживаниями, выплескивали нервы, сыпали смайликами от стресса, скидывали скриншоты своих последних творений и фотографии… все тех же бездушных манекенов, замерших в позах, подчеркивающих цветистую, но от этого не менее безликую ткань их нарядов. Арсений механически пролистывал ленту, взгляд скользил по текстам и картинкам с холодным, почти апатичным безразличием. Ему казалось, он видел уже все возможные вариации студенческого отчаяния и посредственности. Пока его палец не остановился. Фотографии. Работы Антона. Первая — платье-мини. Но не изысканное коктейльное, а нечто… вызывающе простое. Ткань, вероятно, задумывалась как легкая, воздушная, но на снимке она выглядела как растянутая, дешевая марля, небрежно наброшенная на форму манекена, с грубыми, торчащими нитками по подолу. Складки лежали хаотично, как морщины на неглаженой скатерти. Вторая фотография — черный топ. Или то, что Антон счел топом. Конструкция была неясной, края кроя — неровными, будто вырезанными тупым ножом. Черная ткань обвисла складками паутины в странных местах. Арсений медленно выпрямился на кровати, спина его стала жестче, поза — собраннее, натянутой, как струна. Он придвинул телефон ближе к лицу, увеличивая изображение, вглядываясь в каждый пиксель, пытаясь разглядеть замысел, проблеск профессионализма, оправдывающий эту… эту нелепицу. Но чем дольше он смотрел, тем явственнее проступала вопиющая беспомощность исполнения. — Как он… — прошелестели его губы, и шепот растворился в тишине комнаты, не долетев даже до стен — Как он блять до такого додумался?.. Вопрос повис в воздухе, риторический и горький. Арсений остался наедине с этими фотографиями, излучающими странную смесь дерзости и полнейшей творческой беспомощности. Ирония ситуации обжигала: его собственный творческий ступор, его неспособность закончить работу, казались вдруг менее катастрофичными. В голове роились новые мысли, уже не о своем эскизе, а о природе таланта, о границах допустимого в эксперименте, о том, как легко можно перейти грань между смелостью и откровенным непрофессионализмом. Он не мог оторваться от экрана, изучая каждую неаккуратную строчку, каждый нелепый изгиб ткани, чувствуя, как в груди смешиваются презрение, восхищение и какая-то щемящая жалость. Мир вокруг на мгновение перестал существовать, сузившись до яркого пятна экрана и нелепых форм на нем.       Творения Антона, эти зримые воплощения абсурда, продолжали жечь сетчатку Арсения. От долгого, почти болезненного вглядывания в экран, где уродство граничило с чем-то неуловимо иным, глаза его налились краснотой, будто от едкого дыма. Где-то глубоко в переносице защекотало, назойливо и невыносимо, словно крошечное перышко пыталось пробиться наружу, вызывая рефлекторное желание чихнуть. — Это… — голос его сорвался, стал тонким и хриплым одновременно — Это какой-то полный пиздец. Он замолчал, глотнув воздух, ощущая, как слова буквально застревают в горле комом. — Этот пиздец… кажется, начинает пахнуть охуенностью. — Последнее слово вырвалось пронзительным писком, и Арсений, словно подкошенный этой мыслью, завалился на бок, уткнувшись горящим лицом в прохладную подушку. Но взгляд его, упрямый и воспаленный, снова прилип к экрану. Пальцы, почти против воли, листали дальше. И вдруг — резкий вдох, застрявший в горле. Глаза расширились до предела, отражая мерцающий свет дисплея. В одно движение он перевернулся на живот, приподнявшись на локтях, впившихся в податливый матрас. Теперь экран был прямо перед его лицом, заполняя все поле зрения. Корсетное платье. Не просто платье, а нечто дерзкое, тяжелое, увешанное тускло поблескивающими цепями. Они ниспадали с талии, оплетали бедра, висели свободными звеньями, создавая ощущение одновременно брони и плена. Верх, выкроенный из холодного, глянцевого атласа, казался чужим, инопланетным по отношению к юбке из фактурного хлопка — нарочитая дисгармония материалов. Но то, как Антон это обыграл… Как он связал эту дисгармонию в единое, неоспоримое целое! Каждая сборка на корсете, туго стягивающая ткань, была безупречна. Каждое металлическое кольцо, через которое пропущена цепь, сидело точно на своем месте. Каждый свободно свисающий звеньевой хвост казался не случайным, а продуманным жестом, элементом ритма. Это было… великолепно. Неожиданно, дико, но — великолепно. — Он получит… — прошептал Арсений, и голос его был чужим, приглушенным — Он получит самый высокий балл. Я… в этом уверен.       Сердце, только что сжатое комом недоумения и насмешки, вдруг забилось с бешеной силой, отдаваясь гулкими ударами в висках и перехватывая дыхание. Воздуха не хватало. Он вглядывался в детали корсета: тугие ленты, переплетавшиеся через ряды люверсов, образовывали на груди сложный, почти агрессивный узор, а внизу, под линией талии, они были стянуты в плотный, тяжелый узел. Совершенство формы, столкнувшееся с грубой силой материала. Резким движением, почти рефлекторно, Арсений нажал боковую кнопку. Экран погас, погрузив комнату в полумрак, где лишь смутно угадывались силуэты манекенов в углу. Лоб его тяжело опустился на сцепленные ладони. В ушах стоял навязчивый, высокий звон. Он мог ожидать от Антона чего угодно: кричащей безвкусицы, откровенной халтуры, неуклюжего подражания. Но это… Эта мощь, эта дерзкая уверенность исполнения, эта превращенная в достоинство дисгармония… Это повергло его не просто в замешательство, а в какое-то близкое к аффекту состояние, где слишком много, слишком разных эмоций нахлынуло разом — зависть, восхищение, злость, признание, жгучее любопытство. Экран вспыхнул вновь от прикосновения к сенсору. Почти бессознательно, движимый внезапным, острым импульсом, пальцы Арсения заскользили по стеклу, минуя мессенджер, открывая галерею. Листал быстро, нервно, пока не нашел те фото. Антон. Тот вечер, когда он напился до беспамятства. Кадры, сделанные им. Мокрые волосы, слипшиеся на лбу. Потерянное выражение лица. Мутный, невидящий взгляд. Беспомощная поза. Такой жалкий. Такой… уязвимый. И одновременно — странно манящий. Эта беспомощность, эта потерянность, выставленная напоказ камерой, вызывала не только жалость, но и какое-то запретное любопытство, смешанное с отголоском смутного влечения. Внизу неожиданно потеплело. Тепло это разлилось медленно, вязко, приятной тяжестью, поднимаясь вверх, к груди, согревая изнутри и создавая контраст с прохладой комнаты и остатками нервной дрожи. Арсений глубоко, с усилием вдохнул, как будто пытаясь втянуть в себя и это тепло, и образ на экране, и всю сумятицу чувств. Веки его сомкнулись, отсекая визуальный мир, но оставляя внутри лишь ярче вспыхнувшую картину: цепной корсет, излучающий холодную мощь, и беспомощное лицо Антона — два полюса одного человека, две грани, столкновение которых внутри его собственного сознания порождало невыносимый, сладкий хаос. Под веками мелькали огоньки — отзвуки фотографий и блики на мокрой коже. Он замер, прислушиваясь к нарастающему теплу и учащенному стуку собственного сердца, пытаясь понять, куда его заведет эта невольная мысленная спираль, и чувствуя лишь нарастающую, непроизвольную дрожь в кончиках пальцев, все еще сжимающих телефон.