Часть 1
28 апреля 2025 г., 21:21
– Что у вас с Вадимом? – короткий вопрос, сказанный уверенным, чётким голосом, оглушил небольшую раздевалку.
В этой комнате давно пропахло едой, грязью и потом, да так, что не спасало ни одно проветривание на короткую ночь. Окно можно было открывать только сверху по соображениям безопасности, поэтому приходилось привыкать к настолько приятному аромату. Тренер пытался контролировать, кто с чем заходит внутрь, но бесполезно: голодные уставшие спортсмены всё равно проносили сюда свой поздний спонтанный завтрак.
Юра, пожалуй, пытался думать о чём угодно, лишь бы занять голову, в которой давно поселились неуёмные тараканы. Не последнюю роль в этом сыграл матч, с которого они недавно вернулись, впервые за долгое время не униженные и оскорблённые. Не то, чтобы раньше Исаковскому хоть сколько-то было интересно, что происходит на поле, но теперь он, похоже, включился. Всё из-за Ильи.
Тихонов смотрел на него внимательно и пронзительно своими глазами, и Юра знал этот отливающий в них оттенок: тёмный, горький, неприятный, блестящий. Наверное, так чувствуется пуля или ножевое ранение? Вот только после пули умираешь, а после этого взгляда надо жить дальше. Исаковский вообще заметил, как ему самому стало меньше плевать на происходящее, и это уж ни капельки не шло ему на пользу. Так-то фиолетово, но смутное беспокойство порой вылезает и бьёт прямо по башке, а больно ведь, чёрт возьми.
Юра пережил первую тренировку после турнира в Сочи, принимая только похвалу и надеялся, что просто свалит домой без лишних вопросов, если мог считать домом хоть что-то. Ну да, Илья часто портил его планы. Систематически и уж слишком с большим фанатизмом. Новое хобби? А как же горячо любимый волейбол, ради которого парень был готов в лепёшку расшибиться, лишь бы не подвести? Неужели настолько подло предал?
В раздевалке остались только они двое, и, пока Исаковский пытался состроить из себя глухого и продолжал собирать сумку, копошась в личном шкафчике, Тихонов продолжал смотреть, даже ближе подошёл. Это что за неудачная попытка сексуального напряжения? Может быть, если бы Юра ушёл отсюда пораньше, завязал со спортом и взял больше смен на подработке, ему бы никогда не довелось посещать медкабинет, чувствовать этот ужасный запах еды, ловить на себе взгляды капитана вражеской команды на последнем матче и увиливать от вопроса Ильи. Лучший сценарий жизни, пожалуй.
– А что у нас с Вадимом? – переспросил Юра, даже не поворачиваясь и тщательно делая вид, как будто у них вовсе нет никакого диалога. Словно Илья не спрашивал что-то слишком личное, а интересовался, можно ли взять воду из бутылки. Было бы классно, если бы Тихонов действительно только это и просил, а не лез носом в чужие дела.
Его тон звучал, как и всегда, буднично, спокойно и монотонно. Исаковский не был доволен тем, что одно имя вызывало осечку, и любое упоминание человека из прошлого проросло корнями вглубь, делаясь слабым, болезненным местом на его теле, огромным шрамом на половину тела. Тем более, он не хотел выдавать себя.
Однако Тихонов не отстанет, пока не добьётся своего, и они оба прекрасно это знали. Упорство, конечно, полезно и удобно в бою, но Юра не горел желанием начинать бой здесь и сейчас. Это, в конце концов, должен был быть тихий, умиротворённый вечер, где ты идёшь домой уставший и довольный, с рок-музыкой в беспроводных наушниках с «алика». Эти расспросы, конечно, чудесны, но любопытной Варваре на базаре...
– Не знаю, ты мне скажи. – Юра в ответ не сдержал смешка, привычно издевательского, пока Илья его веселья явно не поддерживал. Никакого дома, музыки и наушников, действительно, у нас ведь есть совершенно новая звезда – сам легенда волейбола Илья Тихонов. Надо ведь сразу побросать все свои необычайно важные дела и обратить внимание только на эту эгоистичную выскочку. Ну да, бегу, теряя тапки.
Тихонов, видимо, устав от того, что Исаковский безнадёжно пытался себя чем-то развлечь, лишь бы не стукаться лбами, взял его за плечо и развернул к себе, с грохотом закрывая металлическую дверь чужого шкафчика. Никто из них от этого звука даже не шелохнулся, лишь Юра посмотрел на него вопросительно, с конфузом, как будто и в самом деле совсем ничего не понял. Может, душевного разговора ещё всё-таки удастся избежать? Не хотелось бы лишний раз выворачивать всю подноготную.
– Ты что-то конкретное хочешь услышать?
– Я хочу услышать, почему вы на матче постоянно переглядывались, а потом отошли поговорить, и ты вернулся с кровью из носа.
Во-первых, ничего подобного не было в помине, во-вторых, это должно было быть не настолько заметно. Исаковский сам был не в восторге от их столкновения и поступка Вадима после явно не плодотворной встречи, а ещё больше не хотел это как-то объяснять и обсуждать. Даже если очевидно, что если ты приходишь с разбитым носом, нужно рассказать, где и как ты его разбил. Или кто.
Юра мечтал, чтобы они с Вадимом не пересеклись больше никогда и сделал для этого всё возможное: молча покинул команду, переехал из Сочи и начал, казалось бы, совершенно новую жизнь, даже если с теми же ошибками. Много хотел – Вадим сразу признал его, постоянно таращился, пытался любым способом коснуться, как будто проверяя, реально ли это, а потом и вовсе сорвался. Как и всегда. Совсем не изменился, конченый псих.
Исаковский чуть нахмурился, смотря на оставшуюся руку на своём плече и решил, как танк, переть до последнего. Даже если бесполезно и всё равно подорвётся на первой мине.
– Это личное, Илья. Пора смириться, что не всё вертится вокруг тебя. – голубые глаза смотрели также в упор, и от их пристального внимания ничего не могло ускользнуть. С Ильёй играть порой в гляделки было полезно: можно не разговаривать и понять, чего он хочет молча. Увидеть, что его тревожит, чего хочет и от чего конкретно злится. По невербалике прочитать можно почти каждого, а вот Тихонова – особенно, впрочем, ему и скрывать в таких моментах особо нечего.
Да, действительно, вертится не всё. Но можно попытаться сделать так, чтобы зависело хоть что-то. Не быть пустым местом, встать на ступень выше, почувствовать власть в своих руках.
– Я капитан нашей команды, и я имею право знать, что в ней происходит. – огрызаясь и постепенно всё больше переходя на грубости, отвечал Тихонов. Хотя, скорее всего, это просто более откровенная попытка достучаться. Кое-кого напоминает – не самого ли Немико, который стал центром напряжённой беседы? Скоро тот в своих Сочи и икать начнёт, нужно аккуратнее. Поразвелось тут лидеров, свихнуться можно.
– А, ну да, ты же сам «капитан»! Извините, Ваше Высочество, за подобную наглость столь покорного слуги.
В ответ также недовольно и ядовито, выплёвывая из себя слова и повышая тон, ответил Юра. В ответ, как ни странно, он не услышал ничего, только ощутил, как ткань футболки сжали пальцами сильнее в области плеча. Раньше бы начался настоящий конфликт, в котором бы никто не мог остановиться и никто не мог оттащить, но, похоже, теперь Илье действительно важно узнать правду, а не просто погрызться, как деревенские псы, сорвавшиеся с цепи.
А жаль. Исаковский бы намного больше предпочёл даже получить ещё раз в нос, лишь бы не отвечать на поставленный вопрос.
– Если я расскажу, ты от меня отстанешь? А то прилип, как банный лист. – чуть поумерив пыл, но сохраняя не слишком радостный тон, проговорил Исаковский, убирая чужую руку и садясь на скамейку, выдыхая устало, измученно и крайне раздражённо: в общем, весь театр одного актёра, чтобы Тихонов понял, какой дискомфорт доставляет. Не то, чтобы в Илье могла проснуться хоть какая-то толика совести – к сожалению, не может проснуться то, чего не было изначально.
Тихонов сел рядом и устроился поудобнее на деревянной лавочке, которая кратко проскрипела и ненадолго прогнулась под чужим, новым весом. Он оставил небольшое расстояние между ними, которое оставлял всегда, стояли они рядом или проводили время в шумной компании. Так просто комфортнее.
Илья был бы и не против, впрочем, придвинуться чуть ближе, если бы ему было дозволено, но боялся даже спрашивать: во-первых, это было бы неловко и странно, а во-вторых, Исаковский создавал чёткое ощущение птицы. Слишком неожиданно приблизишься, тронешь, сделаешь хоть что-то не так, и она обиженно взмахнёт крыльями, улетая от тебя навсегда. Терять Исаковского, как бы это ни звучало, хотелось меньше всего.
– Да хоть на все четыре стороны вали. – хмыкнул Тихонов, делая вид, что ему, в общем и целом, не слишком-то и интересно, а спрашивал так, ради галочки, чтобы наладить мирные отношения между командами и разобраться. На самом деле, ему было бы абсолютно плевать, если бы это не касалось Исаковского, а оно, к сожалению, касалось напрямую.
Всё, связанное с Юрой, интересовала Илью, порой даже слишком сильно, но это не смущало. Главное, чтобы самого Юру не смущало, а ему откровенно плевать, хоть и видел все старания быть как можно значимее. Единственное, что ему на данный момент не нравилось – необходимость рассказывать про тёмное прошлое, но Илья ведь отсюда не уйдёт, пока по полочкам историю не разложишь, не так ли? Тоже слушатель нашёлся, конечно.
Даже неточным взглядом было заметно, что Юра слегка занервничал, что не было ему слишком уж свойственно. Илья с интересом подмечал, как почти незаметно менялось его лицо – подбирая слова, Юра морщил нос, кусал губы, а глаза на секунду блестели. Тонкие пальцы немного сжимали скамейку, как будто он всё ещё пытался быть здесь, в этом мире, а не возвращаться в тёмное прошлое. Он чуть жмурился, когда на его лицо и русые волосы попадали солнечные лучи сквозь запотевшее окно с решёткой, как в тюрьме и усердно подбирал слова в бардаке своего разума.
Тихонов в полной тишине уже успел подумать, что зря спросил, и эту тему лучше отложить куда-то на попозже, когда они с Исаковским побольше сблизятся, если этому, конечно, суждено произойти. Но его сокомандник всё же явно нехотя и без уверенности начал.
– Там..достаточно сложная ситуация. И давняя. – Юра почувствовал себя странно, как будто ему отчаянно хотели расковырять старую, почти зажившую рану и насыпать туда лишний пуд соли. Он не слишком хотел открываться перед Ильёй, и в области живота неприятно крутило, а голова гудела и разрывалась. Но он должен, даже если картины тех дней глубоко врезались в память, как самые жестокие.
***
Что у них с Вадимом? Соперничество, в здоровых рамках: конечно, насколько это возможно на волейбольном поле боя, где люди нарушать закон готовы за победу. Немико как раз был и навеки остался тем счастливцем, который предаст все возможные правила, оставаясь верным лишь одному принципу – выиграй любым способом или твоя жизнь окончена навсегда. Вадим всегда плохо переносил проигрыши, долго отходил, винил себя, добавлял тренировок. Юра какое-то время думал, что с резкими скачками настроения Вадиму явно не стоило находиться в спорте: это стоило сильного увлечения, а потому и бурных эмоций с большими последствиями. Однако, если лишний раз пораскинуть мозгами, тот подходил идеально для волейбола: скорость, движение, азарт, адреналин и бурление крови. Как раз для того, чтобы выплеснуть эмоции, а не кричать потом на всю кухню, хотя не то, чтобы это сильно спасло. Помимо соперничества, Исаковский придерживался расстояния, закрытости и откровенной френдзоны. Об этом знали все друзья, люди в обоих командах, прохожие, которые заставали сцены на остановке или в парке, которые напоминали русские мелодрамы. Даже пенсионерки у подъезда в цветочных платьях знали о высоком парне с чёрными и белыми прядями в татуировках, который подолгу стоял у домофона с цветами, а в итоге под вечер срывался и уходил с очередным скандалом. Как-то не по-джентльменски. Наверное, все их взаимоотношения можно было описать словом «скандал», оно говорило само за себя. Что у них было раньше? Точно не любовь. Скорее что-то пылкое, запутанное, страшное и кровавое. Юра стал устойчив и абсолютно перестал реагировать на страшные сцены в ужастиках, потому что видал намного хуже. Исаковский не знал, что такое любовь наверняка, но в их отношениях её точно не было. Совсем. Даже когда Немико благосклонно выходил в недолгую, шаткую ремиссию. Каково жить с психом? Наверное, у Вадима было бы тоже резонно задать этот вопрос, но Юра даже в глаза ему смотреть не собирался, тем более спрашивать. В отличие от Исаковского, у него был диагноз, о котором первый узнал хоть и далеко не сразу, однако достаточно рано, чтобы сбежать, оставляя за собой искры. Почему-то не захотел, что-то всё же заставило его остаться, дать шанс и попробовать. Если не любовь, то что? Наверное, привязанность, зарождающаяся симпатия, необходимость иметь хоть кого-то поблизости, в зоне вытянутой руки, чтобы и поговорить, и радость разделить, и пожаловаться. Даже восхищение: кто бы что ни говорил, Вадим хоть и позорно продул в последнем матче, но на самом деле играл вполне сносно и своё дело знал отлично. Исаковский склонен думать, что это отчасти из-за него команда Сочи проиграла, пусть ему эта мысль и не нравилась. Всё же, их капитан слишком забывался, когда пытался в любой свободный миг поймать взглядом длинные волосы в низком хвосте, голубые глаза и усталые синяки под ними, царапины на грубой коже. Немико любил волейбол всем сердцем, но скучал по Юре сильнее и сам об этом говорил. Нет, он говорил о любви. Говорил об этом возвышенном чувстве, стоя перед ним в холодном подъезде с блевотно-зелёными стенами, весь такой из себя напыщенный, даже не откидывал свою гордость в моменты проливания слёз по бывшему. Цеплялся за дверь, когда её пытались безуспешно закрыть, хватал за руку, просил. Юру давно перестали впечатлять эти трюки и периодические цирковые номера. – Нет в тебе любви, Вадим. Если бы любил, отпустил, а ты издеваешься над нами обоими. – процедил Исаковский в подобный очередной раз некоторое время назад, когда ещё пытался донести, что всё кончено и пора двигаться дальше, а не просто отклонял звонки. Тот не хотел даже слышать об этом, лишь смотрел растерянно, с еле заметной, скользящей в бликах печалью. Уже тогда Юре не нужны были ни постоянные приходы, ни дорогущие букеты цветов, ни попытки уловить его – ему необходимо было лишь, чтобы от него отстали, желательно все и навсегда. Вадим часто приезжал из Сочи в дождливый, сырой Петербург, практически поселился здесь, не желая возвращаться на юг. Впрочем, это не мешало ему каждый раз удивляться низким температурам и покупать специальное тёплое пальто. Если Исаковский для Ильи был похож на птицу, непонятно, почему она улетала на север, так отчаянно стремилась к холоду. Теперь понятно. Хотел сбежать от прошлого, от людей оттуда, от той команды, чувства неуюта и ненависти. Но так просто начать жить с чистого листа невозможно, ведь прошлое всё равно всю жизнь будет следовать за тобой тенью по пятам, нападая в самый неожиданный момент. – Юр, я без тебя не уйду. – упорно твердил Немико, лицемерно жалостливо, но не слишком, чтобы не падать в грязь лицом. Становилось плохо от одних и тех же слов, пропитанных постоянной ложью. – Ты нужен мне, и я нужен тебе. – Я справлюсь сам, без биполярного шизика с невероятным чувством собственной важности. И говорю тебе так уже год. – шипел Юра, как бездомная, облезлая, обозлённая на весь мир кошка, прежде чем хлопнуть дверью, с грохотом и треском. Не всегда было так. Исаковский, оглядываясь назад, отлично понимал, что в своих первых и пока последних отношениях на многое закрывал глаза. Если что до, что после он был недосягаемой, закрытой башней, то, сидя в большом доме в солнечном городе, прощал слишком многое и позволял Вадиму переходить все возможные границы. Немико с самого начала был таким: непостоянным, резким, слишком наглым, и даже вечное спокойствие Юры не могло его угомонить. Исаковский со временем выработал график, свои определённые привычки, чтобы в этих отношениях оставалось как можно меньше ругани и скандалов. Если злится – уйди и дай остыть, сам очнётся и в ноги бросится, умоляя о прощении; если слишком мил – значит, обязательно что-то натворил, нужно быть настороже и прочее. С каждым днём Юра всё меньше и меньше хотел этому подчиняться. В один момент он просто не выдержал. Вполне чётко, кажется, до седых волос он запомнил ту самую секунду, когда Юра решил, что всё, это конец. Он окончательно иссяк и больше не останется здесь ни на один лишний миг. – Ты показал ужасные результаты на последней тренировке. Тебе нужно больше практики, а то играешь только от скуки, а это, между прочим, серьёзный спорт. Такими темпами я тебя и выгнать могу, если ты не увеличишь количество практики. Немико ходил по просторной светлой кухне, таким, каким его Исаковский навсегда и запечатлел в долгосрочной памяти: злым, недовольным, разочарованным. Вадим редко когда был таким, и Юра ненавидел это припадочное состояние, хоть и не так сильно, как когда его бывший парень льстил, подлизывался и вёл себя подозрительно замечательно. Тогда было понятно, что очередной вечерней ссоры по малейшему пустяку не избежать. Немико обожал волейбол и говорил о нём просто постоянно. Если остальные участники команды слышали эти постоянные нравоучения от капитана всего несколько часов в день, после чего спокойно, в полной тишине направлялись домой с чувством выполненного долга, то Юра слышал одно и тоже и в спортивном зале, и дома. Они давно ушли из робких попыток проявить свои чувства и утонули в бытовых, абсолютно бессмысленных разговорах, что Исаковскому становилось дурно ещё на пороге от ощущения, что сейчас на него снова вот-вот выльется волна претензий и негодований. Что Исаковский везде недостаёт, везде проваливается, везде плох из ряда вон и срочно должен исправляться, а то все поступки чреваты. Юра никогда не уточнял, чем конкретно, но, видимо чем-то абсолютно ужасным, раз про это велась непрекращающаяся беседа, хоть и жизни с Немико хуже быть не могло, пожалуй, ничего. Да даже если бы на него тогда упала ядерная бомба, парень был бы только рад оказаться в самом эпицентре разрушающего взрыва: в отличие от некоторых событий в жизни, это быстро и безболезненно. Секунда – и тебя стёрли с лица Земли навсегда. Не то, чтобы он за, но точно бы не отказался. Исаковскому тогда окончательно осточертело абсолютно всё: эти давящие выбеленные стены, напряжённое тиканье настенных часов, треск холодильника, тусклый свет лампочки и бледные, абсолютно ледяные руки. Всё в этом доме ему надоело, всё перестало казаться уютным и родным, стало отвратительным и чуждым, как будто он пришёл сюда впервые, заглянул не по своей воле в гости к далёкому родственнику, с которым вы не виделись уже очень долго, и вас не связывает больше абсолютно ничего, кроме настойчивого чувства долга. Необходимо ответить, но это бесполезно. Так хочется просто промолчать и ничего не решать. Поэтому Юра молчал подозрительно долго, настолько, что Вадим уже хотел продолжить свою тираду, насколько важен волейбол и как им без него не прожить, но Исаковский перехватил его на полуслове, прекрасно зная, как конкретно тот продолжит. Однако сам он не начал, как обычно, кричать в ответ, ссориться, устраивать разборки и превращать всё в полноценный погром с летящими перьями, как это обычно происходило у них, двух нестабильных эгоистичных людей, особенно в последнее время. Юра больше не горел желанием что-то исправлять, ведь навеки сломанное чинить невозможно. Вместо этого он лишь тихо ответил, смотря в пол. – Выгоняй. На большой кухне воцарилась такая тишина, что, будь у них соседи, привыкшие к постоянному гулу днём и ночью – подумали бы, что оба перегрызли друг другу глотки и мгновенно скончались. Вадим растерялся, совершенно не ожидав такого ответа и даже замер. Удивительно, что не захотел ничего ломать, у них ведь скоро есть не из чего будет, впрочем, ещё есть время. Только не у них. Пусть хоть весь дом превратит в рухлядь, но уже не с Юрой. Совершенно один. – Давно ты в тренера для меня заделался? Знаешь, Вадим, – акцентировал тот внимание на имени, произнося его любимым, издевающимся тоном, хмурясь, – я думал, у нас отношения, а не бесконечные наставления. Если хочешь, прогоняй, мне есть, куда идти. – Да куда ты пойдёшь? Кто тебя пустит к себе с твоим характером, королевскими замашками и абсолютно бездарной игрой? Только я и могу тебя любить, больше некому. – повысили ему тон в ответ, смотря так пронзительно, что стало ещё более тошно. Возможно, Немико в какой-то мере был даже прав в своих слов: в конце концов, Юра и правда был отщепенцем, который особо никому не был интересен, но в данный момент его это уже не волновало. Он же свободная птица, так ведь? Если его никто не держит, он может расправить перья и лететь, куда душа пожелает, а не застревать на одном месте, где перестал быть необходимостью. Вадим просто, как и всегда, сконцентрировался на какой-то вещи, решил, что она ему необходима и добился её, через время бросая, как ненужную игрушку куда-то в пыльный, самый дальний угол. Он по мгновенному решению добивался успехов в волейболе, потому что захотел, брал одно и бросал другое, через время теряя интерес, и Юра знал об этой особенности. Но не подозревал, что с людьми у него также. Лишь временное сильное желание, которое резко пропадает, и он начинает увлекаться чем-то ещё. Или кем-то. Да пусть Вадим окажется бабником без сердца, который был с Исаковским ради корыстных целей, пусть он хоть раз скажет, что изменял и никогда не был заинтересован, делал всё ради глупой, мерзкой, неудачной шутки. Ведь так будет проще принять и отпустить. Юра не хотел осознавать, что Вадим – человек, настоящий и больной, которому может быть также плохо. – Ты тоже не любишь. Но мне это и не надо. Процедил сквозь зубы Юра, и любые разговоры прекратились мгновенно. Немико застыл, не зная, что и сказать в свою защиту, беспомощно хватаясь пальцами за столешницу, чтобы попросту не грохнуться. Он заострил взгляд на Юре, жалостливый и умоляющий не делать глупостей: такой проницательный и искренний Исаковский не видел ни разу, но его уже это не сильно волновало. Он зацепился всего на секунду, но решил, что теперь оказался выше бессмысленных манипуляций, что теперь всё, совсем конец. Юра встал из-за стола и, не поднимая глаз, чтобы точно не передумать, кинул вслед рассеянное «спокойной ночи», прежде чем уйти навсегда. Больше Вадим нигде его не видел ещё долгое время, он даже начал думать, что всё это было лишь его бредом. Ни в заполненных вагонах межгородних поездов, ни в шумных самолётах, ни на центральной улице, ни в соседних городах – он исчез со всех радаров полностью, стёр себя отовсюду так тщательно и быстро, что Вадим даже не успел нормально попрощаться, поблагодарить, отдать остатки забытых вещей. Как бы он ни старался, нигде не находились русые волосы, голубые глаза, обгрызанные губы, разбитые колени, красные кроссовки с белыми шнурками. Немико сначала искал намеренно, пытаясь выследить хотя бы для последнего, хорошего разговора, на котором они бы разошлись, потом смирился, но не отпустил: куда бы он ни отправлялся по личным делам, то везде по традиции искал знакомый силуэт, как будто бы правда мог встретить по чистой случайности. Потом начал спрашивать у всех знакомых, выяснил, куда делся Юра, куда конкретно переехал, выследил и начал некоторое время приходить к нему с дорогими подарками, которые Исаковский каждый раз отклонял и выбрасывал в мусорку: зато порадовал всех бездомных романтиков, наверное. Потом Вадим отстал, но ненадолго, лишь написывая и ожидая с нетерпением новой встречи. И встретил ведь, хотя, если честно, это скорее ещё больше добило их обоих. Вадим заметил его во вражеской команде, которая прибыла из Санкт-Петербурга, и, что ещё важнее, они выиграли с небольшим отрывом. Они: Юра со своими новыми, классными друзьями, которые почему-то стали ему важнее, чем предыдущие. Исаковский был предателем и осознавал это, но стыда не признавал, лишь почти незаметный укол вины. Вадим чувствовал себя брошенным, чётко ощущал, насколько Юре на него оказалось всё равно, насколько он на самом деле похож с Немико в том, что быстро загорается и также мгновенно остывает, пропадая и заставляя думать, что его и вовсе никогда не существовало. Исаковский бы предпочёл, чтобы он и правда никогда не появлялся в ярком Сочи, не вступал в местную студенческую команду по волейболу, не влюблялся, не терпел. Немико так отчаянно пытался с ним поговорить после этого, связаться, надеялся на ещё один раз, чтобы Юра хоть ещё на секунду задержал на нём внимательный взгляд, не пропитанный ненавистью. Вадим впервые видел его таким злым и решительным, не верил, что вся тоска и забота в глазах окончательно испарилась. Точнее, совсем не хотел в это верить, даже если необходимо. «Сколько ещё планируешь игнорировать меня?» Он всё ещё держал его номер в переполненной записной книжке. Исаковский блокировал все подозрительные незнакомые номера, однако было несложно покупать новые хоть пачками, лишь бы ему прислали одно сообщение, неважно, какое: с извинениями или матными оскорблениями. Вадим был готов принять его сложный характер, его зависимость от наркотиков, проблемы, о которых все даже не подозревали, как и, наверное, его новые «друзья», с которыми так весело. Однако не мог выдержать подобное безразличие. Немико не мог выкинуть его из головы и даже не слишком надеялся на то, чтобы начать всё заново, просто желал, чтобы Юра всегда был рядом с ним. Чтобы помогал им перекидывать мяч через сетку, чтобы выигрывал, посещал вечеринки, устроенные в честь конца турнира, искренне улыбался и до рассвета, пьяный и довольный, сидел с Вадимом до утра на балконе в одной футболке в мороз, болтая о вечных темах и одновременно о всякой чуши. Но Исаковскому это было не нужно. Поэтому он всегда читал сообщения и по-партизански молчал. Не хотел причинять боль и вред, просто давал понять, что это, похоже, правда не судьба. Просто другой отказывался это принимать и присылал новые сообщения. «Я вижу, что ты читаешь» «Мы увиделись снова, но ты не дал мне и шанса даже оправдать себя. Я думаю, спустя столько времени я заслужил немного твоего драгоценного времени» «Может, ты и променял меня на команду Питера с твоим смазливым Илюшей, но ты вернёшься ко мне, и мы оба это знаем» – Юра поморщился, ведь впервые ему стало не безразлично, а даже противно. Чего Вадим пытается добиться? Внимания? Только если очередного добавления в чёрный список, хоть и через несколько часов ему обязательно напишет новый номер. «Чем он лучше меня? На поле реагирует быстрее? Играет в нападении постоянно, показывая всем, какой он крутой и опытный? Бросает точнее?» – Исаковский вздохнул и выключил телефон, кидая его куда-то в сторону и устало падая на кровать, смотря в потолок уставшим взглядом. Это было не так давно, кажется, несколько дней назад – он потерял счёт времени, так как его жизнь медленно, но верно превращалась в заезженную, серую, одинаковую канитель. Тихонову не насрать. Он делал вид, что ему всё равно, но всегда готов внимательно выслушать, очень ценил своих друзей. Не делился своими переживаниями, так как не хотел тревожить общественность. Ради команды Илья готов на всё, даже на убийство, лишь бы он знал, что у всех участников всё в порядке. На Юру постоянно смотрел по-особенному, ничего не говорил, но молча помогал, не ожидая ответных слов. Строил из себя грозного, хмурого злодея, которого должны все бояться, но на самом деле был таким же человеком. Юра видел искры из его тёмных глаз даже сейчас, рассказывая весь этот несусветный, но важный для него бред и всё отлично понимал. Тихонов любил. Вот и вся разница.***
Конечно, Исаковский последнюю свою додумку не озвучил, но, как ни странно, выдал с потрохами всё остальное, что было в недлительных, болезненных отношениях. Которые заставили его пожалеть, собрать вещи и свалить на другой конец России, лишь бы никогда более не видеть ни всех лицемерных знакомых, ни разбитой посуды, ни, тем более, самого Вадима. Илья впервые за всё время выслушал его, незаметно для себя смягчился и пытался скрыть любую яркую эмоцию на его лице, и Исаковский понимал эту необходимость скрываться больше всех остальных. Юра тяжело вздохнул, переводя дух, так как он поделился чуть ли не самым сокровенным, что поклялся никому не выдавать и встал со скамейки, накидывая полупустой рюкзак на одно плечо. – Пошли. – устало произнёс он, смотря куда-то мимо, но только не в карие глаза, чтобы не увидеть в них ожидаемое, столь знакомое разочарование. Илья, не успев среагировать и ещё обрабатывая в голове весь рассказ, глянул на него удивлённо. У Тихонова ведь никогда не было подобных проблем, он считал отношения пустой тратой времени, которая лишь отнимает часы, предназначенные для спорта. Даже думал, что у Юры также: видимо, поспешил судить по себе. Илья и не задумывался, что у человека, игравшего с ним бок о бок и постоянно с ним ссорившегося, правда есть какая-то глубокая часть души, чувствительная и наиболее серьезная. Тихонов недолюбливал любовные драмы, но теперь просто ощущал себя странно. Как будто ему открыли что-то спрятанное от остальных, тайное и чрезвычайно важное. И он сохранит этот секрет, если понадобится. – Куда? – Домой. – пожал плечами Юра, как будто бы совсем недавно не во всех подробностях вспоминал про своего бывшего. Быстро же он умеет меняться, – Ты же ничего не скажешь. Тихонов кивнул без мыслей в голове и взял свои вещи, выходя вслед за ним из раздевалки и хлопая дверью. Прожигая карими глазами знакомую спину, он чувствовал, что просто обязан ответить хоть что-то, проявить деланное сочувствие или остроумно, а скорее невпопад пошутить, чтобы сгладить углы и наладить между ними приятную атмосферу, а не такую тяжёлую и сложную. Поэтому Тихонов выпали первое, что подумал, особо не размышляя перед тем, как открыть рот, впрочем, как он это и обычно делал. Илья не любил мусолить тему отношений, обычно поскорее закрывая её, не высказывал жалость и считал её уделом слабых, считал, что волейбол главнее всего. Но Юра стал для него исключением из всех возможных принципов и правил. – Мне...действительно жаль. – выдохнул тот, больше не имея возможности подобрать слов: эти и так дались ему с трудом. Исаковский прекрасно это понимал, поэтому повернулся, ненадолго затихая, а после слабо улыбнулся уголками губ, кивая. И так всё прекрасно понял. – Ничего. Главное, что у меня теперь есть вы. Проговорил спокойно он и махнул рукой, подзывая к себе, и Тихонов, хоть и посчитал это жестом только для какой-то дворовой собаки, хмыкнул и поторопился за ним. Жаль ещё, что рожу не набил этому Вадиму, но это дело времени, особенно, если Немико разрешит себе ещё раз написать глупое сообщение или совершить звонок с незнакомых цифр. Он всё равно упустил своё время. Теперь Илья – вместо него, настоящий телохранитель без денег, который готов защищать Юру вплоть до собственной смерти.
