Сто тысяч

Когда Чан впервые встречает Чонина, он думает, что у Феликса есть какой-то подвал, где он держит самых красивых людей в этой Вселенной. Потому что у Феликса все приятели, что двоюродный брат его, Минхо, с кошачьим прищуром и шутками на грани фола, что его омега, Хенджин, статуя будто украденная из музея, с пухлыми винными губами и острыми крыльями лопаток на спине — до страшного красивые, холеные и в таких шмотках, что хоть сейчас выпускай на подиум на неделе моды. Чонин — не исключение. Он еще одно, черт возьми, не исключение, потому что все, что он делает, заставляет судорожно сглатывать и следить, как от губ отлепляется запотевший стакан с пивом, как ломаная линия бровей выгибается еще сильнее, а пальцы спокойно поправляют манжету идеально выглаженной рубашки и прикрывают изящно выпирающую косточку на запястье. У Чана встает моментально. Встает все: от волос на голове до члена в собственных штанах, и Чан благодарен себе только за то, что не в его привычках носить узкие джинсы, в отличие от Ян Чонина, чьи брюки и вовсе смотрятся второй кожей — так тесно они облепляют его задницу и колени. Все оказывается куда проще. У Феликса нет подвала, у него дружелюбия пару тонн за плечами и язык без костей, так что он запросто пристраивает на стажировку своего знакомого с университета к ним в JYP. На его факультет искусств принимают, видимо, не только по итогам экзаменов, но еще и по умению сводить с ума одним видом.               Чан и сходит. Сразу и без возможности вернуться обратно, но не в его привычках краснеть в углу дивана и только наблюдать. Именно поэтому он, прихватив бутылку пива, перебирается ближе к Чонину, невзначай закидывает руку на спинку его кресла, усаживаясь на подлокотник, и спрашивает:     — Спорим, на сто тысяч, что если я приглашу тебя переночевать, ты откажешься?               Ресницы у Чонина длинные, пушистые, а взгляд убийственный.          — Сто баллов из ста за самый худший подкат в истории человечества.               Чан глухо смеется, схватившись за бутылку, и почти готов шарить по полу в поисках собственного сердца, потому что оно так сильно екнуло, что точно укатилось куда-то под стол. Глупые подкаты действительно больше в духе Минхо, но то ли атмосфера распологала, приглушенный джаз на фоне, смешинки друзей, пузырьки алкоголя в крови, то ли Чонин просто такой, худоба плеч, лисий прищур, улыбка до ямочек в щеках, легкий румянец пудрой на скулах, запах спелых персиков за острым ухом. Он всегда влюбляется именно так: с первого взгляда, с первого слова, иногда ему хватает просто услышать о человеке, и все — он падает в самую бездну. Отпускает его тоже быстро. Через пару недель, иногда через месяц он влюбляется снова, и, конечно, в этот раз совершенно точно по-настоящему. Чану даже не нужно взаимности, ему хватает эндорфина в собственной крови. Это просто стиль жизни, ничего личного. Впрочем, Чонин не отпускает. Может, потому что прочно закрепляется в их разномастной компании фриков, может, потому что в тот же вечер, когда они знакомятся, он после гипнотизирующего шоу со взмахами ресниц и бокалом с пивом, едкими шутками в ответ на подколы Чана и нетрезвым смехом над подколами Чана — и это немало льстит, никто не отрицает — проводит в ванной почти полночи в обнимку с унитазом, а Крис заботливо приглаживает ему волосы и помогает умыться. Спит Чонин тоже в его кровати, пинаясь во сне и едва не выталкивая на пол.               — С тебя сотня, — объявляет он утром, садясь в кровати и глядя сверху вниз на еще сонного и пока немного понимающего спросонья Чана, — я остался у тебя ночевать. Чан зевает, потягивается и громко хмыкает:               — Я хотел отвезти тебя домой, но ты отказывался говорить мне адрес.              — Конечно, — Ян вряд ли помнит, потому что он и говорить тогда уже практически не мог, но сейчас уверенно поджимает губы и выкручивается, как гибкий дворовой кот, ненавидящий, когда его берут на руки соседские дети, — не хочу, чтобы всякие извращенцы знали мой адрес.               — Поэтому ты сразу остаешься в их постели? — Чан тоже садится и думает, что коты ему вообще-то нравятся. Дворовые больше всех.               Чонин вспыхивает, выпрыгивает из кровати и облегченно обнаруживает, что все-таки достаточно одет, чтобы не думать о том, что его состоянием мог кто-то воспользоваться. Например, извращенцы, в чьих постелях он остается.               С утра Ян выглядит не так умопомрачительно. Газировку из бутылки он пьет совсем не так изящно, а аристократическая бледность под солнечными лучами выглядит несколько нездоровой. Чан рассматривает его, подперев голову кулаком, и думает, что так ему нравится даже больше. По крайней мере, Чонин теперь кажется нормальным человеком с похмельем, а не чертовой иконой стиля, каждый месяц появляющейся на обложке журнала.               — Я бы не рекомендовал тебе влюбляться в Аена, — говорит Феликс через пару дней, когда он и Хенджин заглядывают к нему вечером в студию. Чан пропадал на записях уже третьи сутки подряд, конец месяца, у всех горят дедлайны. Им он тоже кажется должен был подготовить треки для сольников. Надо полазить по папкам в ноутбуке. Чан постоянно задается вопросом, почему Феликс вообще сошелся с Хенджином. Феликс густой концентрат оптимизма, эмульсия открытости и честности, жар с недр вулкана и море вместо радужек глаз, Хенджин же больше про бумажность фарфорой кожи, мазки краски на длинных пальцах, лунный свет в волосах. Между ними общего ровно столько же, сколько между мусорным баком и антикварным резным стулом. Но они вместе. И долго. У Хенджина ожерелье Феликсовых меток по плечам и десяток лет бок о бок, трудности взросления и детские травмы, солнечные лучи и слезы с облаков на двоих. Чан не знает подробностей, но знает, что они «навсегда».     — Почему это? — Чан качается на задних ножках стула и хмурится. Феликс редко вмешивается и почти никогда не разбрасывается советами. Именно поэтому Чан напрягается и застывает.               — У него непростой характер и сложные отношения с людьми. Влюбленность в него еще никому ничего хорошего не приносила.               — То есть, он из тех, кто поматросит и бросит? — Чан расплывается в улыбке. Чонин похож на того, кто принадлежит к такому типу людей.               Феликс вздыхает. Протягивает салфетку Хенджину, который успел испачкать рот в соусе от бургера, и коротко отвечает:               — Не совсем.               Конечно, Чан не слушается. Конечно, это бы был не Чан, если бы он послушался. Ему важно наступить на грабли самостоятельно. Да и разбитое сердце ему точно не грозит, он просто не умеет страдать от неразделенной любви. Он ей наслаждается, а потом переключается на другой объект.               С Чонином в течение следующего месяца они встречаются еще несколько раз, и он так гармонично вписывается в их компанию, что иной раз Крис думает, что Чонин всегда с ними был. Громкий, привлекающий к себе много внимания и умеющий материться так виртуозно, что Минхо и Хенджин восхищенно аплодировали. Феликс внимательно поглядывал на Чана, но тот только отмахивался. Он не отказывался от подкатов, Чонин не отказывался от шутливого раздражения, и на этом их особенные отношения заканчивались.               Спать они начинают как-то незаметно, без громких признаний и обещаний. Просто однажды Чонин завязывает шнурки, собираясь уходить из квартиры Феликса и Хвана, потом разворачивается к одевающемуся Чану и говорит:               — Поехали ко мне?                      На улице, несмотря на подступающий март, холодно, изо рта идет пар, и на бледных скулах Чонина сразу появляется румянец. Они почему-то долго не поднимаются в его небольшую квартиру, стоят недалеко от подъезда под неработающим фонарем, и Чану кажется, что он должен отказаться. Вот прямо сейчас извиниться и уехать домой на такси, потому что что-то в этом есть совершенно точно неправильное.              Но Чонин вдруг притягивает его к себе за концы шарфа, тычется губами и шепчет прямо в рот:               — Если ты сейчас уедешь, то я больше никогда не предложу.               Между ними определенно есть напряжение, его достаточно скапливается за эти пару месяцев общения, и это, конечно, не самый первый их поцелуй. Они много раз зажимались по углам или на диване на общих тусовках, Чан не прекращал глупых подкатов, а Ян, разомлев от алкоголя, позволял хвататься за свои бедра цепкими пальцами и целоваться в итоге всегда лез первым. Пару раз даже доходило до легкого петтинга, заканчивающегося головой Чана между разведенных поддрагивающих бедер Чонина и семени на боксерах. Между ними определенно много напряжения, но Чан ловит себя на том, что оно не искрит, как бывает у него, когда действительно хочется.  Но все равно не уходит, идет вслед за Чонином, прижимает его сразу в тесной прихожей и откидывает его светлое пальто прямо на пол, когда начинает шарить руками под одеждой и чувствует, какая у Чонина гладкая и горячая кожа на ребрах.               — Кто был твой первый парень?               — С кем я переспал? — Чонин готовит кофе с утра, и Чан откровенно любуется, глядя на его поджарые бедра, выглядывающие из-под просторной футболки. Он почти уверен, что Чонин не надел белья, потому фантазию переклинивает, и мысленно Чан уже вылизывает Яна на чертовом кухонном столе.               В реальности он ставит перед ним чашку с кофе и тарелку с ким пабом, явно купленными в ближайшем супермаркете.               — В кого ты влюбился. — А, — Чонин как-то сутулится и дергает плечами, — друг детства.              — Ого, — Чан вздергивает брови, — когда-то мне казалось, что я влюблен в Джисона.            — Оказалось, что нет? — Чонин смотрит прямо в глаза, и так пронзительно, что Чану стало даже неловко.               — Думаю, что нет. В конце концов, мы с Джисоном быстро сблизились, возможно, какие-то дружеские чувства я принял за влюбленность. В любом случае, это уже давно в прошлом. Зато я понял, что мне нравятся парни-омеги. — Джисон-хен знает?               Чан беспечно кивает:   — Конечно, я говорил с ним тогда. С кем мне еще было говорить, если не с ним?               — Ну да, точно, — Чонин отворачивается и цедит кофе. И между его бровями пролегает недовольная складочка, делая его лицо слишком хмурым для того, кто сам пригласил к себе в дом парня и теперь завтракает с ним.               — А с тобой что? Что с тем парнем? — Чану кажется, что ему важен ответ. Все-таки Чонин как-то слишком упорно не хочет говорить на эту тему.               — Ничего, конечно же, — Чонин вдруг широко улыбается, но Чан ни на йоту не верит, — первая любовь всегда должна быть несчастной, — он щелкает Криса по носу и смеется, рывком хватаясь за чашку и вливая в себя остатки кофе.               Чан не то чтобы не согласен, но не может сказать, что Чонин на сто процентов прав. Его первая любовь — ладно, пусть это все же будет Джисон — не кажется несчастной. Хан все так же вызывает у него теплые чувства, он так же следит за его режимом и передает цветы на все праздники, несмотря на то, что несколько лет назад, в гормональный бум, позволил себе стыдливо подрочить, представляя на месте собственной руки тонкие пальцы Джисона. Через пару лет он рассказывал об этом самому Джисону, тот нервно чесал нос, а потом просто ответил:               — Чан-хен, я помолвлен.               И все. Как отрезало. Чан даже не обиделся. На такое ведь нельзя обижаться, пусть внутри что-то неприятно кольнуло. Может, именно поэтому он никогда всерьез не влюбляется, никогда не заводит настоящие отношения и не пытается добиться кого-то по-настоящему. Не хочет, чтобы кололо еще раз. Но первая влюбленность может быть не несчастной, этому пример сам Джисон, чья любовь случилась в три года, когда он повстречал Минхо в теплом кафе в западном районе, и этому пример Хенджин, с детской болью размером с Юпитер и ласковыми Феликсовыми руками, обнимающими его. С Чонином они не разговаривают на тему отношений. Они ходят вместе в кино, уже не скрываясь обжимаются на диване под внимательным взглядом Феликса, ночуют вместе, и Чонин даже помогает обновить Крису гардероб. И, причмокивая, заявляет, что Чан даже в широкой майке с детским принтом выглядит слишком горячо. Оттягивает ворот собственного свитера и томно вздыхает, шаловливо ведя языком по губам.               Они трахаются прямо в примерочной, в другой день Чонин незаметно дрочит ему прямо в такси, а Чан кусает собственную ладонь, чтобы не застонать, и мысленно ругается так, что даже у Минхо уши бы сгорели к черту.              — Когда ты признался Джисон-хену, что он тебе сказал? — Чонин лежит на боку, его лицо прямо напротив Чана, и он, кажется, даже не моргает. Чан плохо видит, потому что в комнате темно, а свет от уличного фонаря почти не просачивается сквозь шторы.  — Сказал, что с Минхо, — Чан рисует на плече у Чонина невидимые узоры и тоже говорит почти шепотом.               — Всегда Минхо, — Чонин согласно кивает, будто сильнее погружаясь в себя, — а ты? Чану не нравятся эти разговоры. Они заставляют его внутренне напрягаться и отвергать самые очевидные мысли. Чан не любит обманывать ни себя, ни других, но при таких разговорах осознанно это делает — закрывает глаза на то, что лежит прямо под носом.               — А я подумал, что не всегда происходит так, как мы хотим.               Чонин тихо хмыкает, и Чану еще больше не нравится этот разговор, но он привык не задавать лишних вопросов. Чан на самом деле неплохо разбирается в людях и совершенно точно может сказать, что Чонин не из тех людей, кто любит на вопросы отвечать. Особенно, на неудобные и прямые.               — Ты знаешь, кто этот парень, его друг, в кого Чонин был влюблен? — спрашивает Чан однажды у Феликса.               Хенджин стучит на кухне посудой, а Феликс медленно поднимает взгляд от планшета и несколько секунд молчит, глядя прямо на Чана:              — Без подробностей.               — И какая произошла история? — Чан барабанит пальцами по жестяной банке из-под газировки и все больше осознает, что идет по слишком тонкому льду. И добавляет: — без подробностей.               Он не может назвать то, что происходит между ним и Чонином, отношениями. Они просто проводят вместе время и спят. Никак не обозначают это. У Чана уже давно пропала эйфория, возникшая при первой встрече. Теперь, видя Чонина, ему не хочется сразу же засунуть в штаны руку и хорошенько отдрочить себе. Зато он ловит себя на том, что часто поглаживает спящего Чонина по мягким волосам и наблюдает за тем, как он суетится по утрам, опаздывая на пары. Может, просто они слишком быстро перепрыгнули сразу на другую стадию, может, все дело в отсутствии того самого напряжения с искрами. Чан не хочет себе даже стараться объяснить, в какой именно момент вместо порнозаставок во снах, он начал представлять Чонина, бледного и хрупкого как журавлик, в его просторной для него в футболке, представлял как он пьет кофе из его кружки на кухне, как он улыбается, мягко и чисто, открыто, от всего сердца, как они вместе будут гулять под снегопадом в сочельник и выбирать подарки. Он не помнит точно, когда вместо синих пятен на шее Чонина, ему захотелось оставить свою метку, обменяться запахами и притвориться, что они друг для друга тоже "навсегда".               Чан точно не знает, но совершенно точно понимает — ему надо разобраться. И с собой, и с Чонином, чтобы хоть как-то обозначить статус происходящего.        — Он так и не признался, теперь его это грызет, — Феликс откладывает планшет и улыбается уголком губ вошедшему Хенджину, — я говорил тебе, Чан-хен, не стоит увлекаться Аеном. У него все сложно.               Чан трет нос и пожимает плечами. Слова Феликса доходят до него только через пару недель, когда Чонин вламывается к нему в квартиру, с трудом разувается и сразу виснет на шее, заходясь истерически-пьяным смехом.               — Эй, ты чего? — Чан сонный и взъерошенный, потому что еще пять минут назад он спокойно спал, а теперь обеспокоенно наблюдает за тем, как нездорово блестят в полутьме коридора глаза Чонина.               — Все в порядке, Бан Крис, все в полном порядке, — Чонин хохочет еще громче, а после выуживает откуда-то бутылку вина и отпивает прямо из горла, — Отпразднуем кое-что? А, ладно, не хочешь, я сам отпраздную. Но это так несправедливо, Чан-ни, ты должен праздновать вместе со мной.               Чонин сползает на пол, снова делает несколько глотков и сейчас его совершенно не волнует, что его пальто может испачкаться и помяться. Он часто дышит, словно долго бежал, и шмыгает красным носом, будто проревел несколько часов. Чан тоже опускается, садится по-турецки и пытается поймать ускользающую нить здравого смысла.               — Что ты отмечаешь, Иенни? — спрашивает он, протягивая руку и убирая взмокшие у корней волосы Чонина с лица.               — Мой лучший друг женится! Это же прекрасная новость! Ты бы видел его невесту, Чан-ни, она такая красивая, и она омега-девушка, — Чонин вновь прикладывается к бутылке и выпячивает нижнюю губу так, что часть вина проливается на воротник его рубашки. Но он сейчас не обращает внимание даже на это, хотя в любой другой день сразу бы ринулся застирывать, — самая лучшая, — шепчет вдруг Чонин, — ведь другого он и не заслужил.              Чан вздыхает. Конечно, он старается игнорировать очевидное. Конечно, так удобнее и приятнее. К тому же никто из них никак не пытается как-то обозначить их отношения, но все чаще и острее Чан ощущает, насколько важно ему играть не вторую роль в жизни Чонина. Эта не та влюбленность, которая прошибает его почти каждую неделю, когда он в эйфории ходит вплоть до того, пока не встретит следующий объект зачастую совершенно платонической страсти. С Чонином как-то по-другому. Даже не так, как было с Джисоном. Чонин ощущается ближе, лучше, хочется успокаивать его, выполнять мелкие капризы и подкалывать, а потом уворачиваться от летящей в голову подушки. Хочется заваливать его на кровать, щекотать до истошных воплей, а после трахать до таких же истошных криков. Но не как второстепенный персонаж фильма, появляющийся только на передержку.               — Ты все еще любишь его, да? — негромко спрашивает Чан, продолжая поглаживать Чонина по голове.               Тот вздрагивает, резко поднимает голову и смотрит так несчастно, что Чан не хочет слышать ответ.               Чонин пропадает со всех радаров на полторы недели. Феликс говорит, что он поехал в родной город к родителям и помочь другу с подготовкой к свадьбе, а у Чана по легким кошки скребут. Он понятия не имеет, каким вернется Чонин и вернется ли вообще — к нему, конечно же. И сам не знает, ждет ли этого возвращения, потому что все еще не готов бороться со старой влюбленностью за внимание Чонина.               Он старается не думать об этом, заниматься своими делами, ходить на работу, зависать в студии и не писать до тошноты грустные песни, задумываясь в очередной раз не над правками руководства, а о том, что тогда, в темном коридоре, Чонин так и не ответил.               Феликс был прав, он всегда прав, на самом деле. Чонин — непростой. И Чан думает, что это даже хорошо, если бы только у него появилась возможность понимать его мысли хоть наполовину так хорошо, как он понимает хотя бы того же Джисона. Он думает, что, может быть, у того парня, друга Чонина, есть такая возможность, но тогда он почти наверняка знает о чужих чувствах и просто не хочет все усложнять. Может быть, Чан на его месте поступил бы так же. Правда, неосознанная злость все равно теплится где-то под ребрами, и Крис едва борется с желанием вмешаться, найти номер того парня и сказать ему, чтобы он разобрался с Чонином и поставил все на свои места.               Потом его отпускает. Только из-за Феликса, который приезжает к нему на выходные, слушает внимательно, пусть и не отвлекаясь от смстинга с Хенджином, а потом подводит черту под их разговором:               — Так ведь он женится. Мне кажется, он расставил все по местам.               Чан трет виски и соглашается, но иррациональная обида и желание встать на сторону Чонина, пусть и совершенно нелогичное, продолжает едва заметно прожигать изнутри.               Чонин объявляется еще через неделю. Когда на улице уже почти жара, но пока терпимо. Он стоит на пороге квартиры Чана и выглядит в своих узких брюках и футболке без рукавов все так же сногсшибательно, как и тем зимним вечером, когда они знакомятся. В его руках две упаковки с мороженым, а в глазах внезапно светло и спокойно.               Чан вглядывается в них внимательно, пытаясь найти остатки той мятежности, которая плескалась все время, но с облегчением для себя не находит, понимая, что Чонин наконец-то решил, отпустил и сделал шаг дальше.               — Спорим, на сто тысяч, что если я приглашу тебя переночевать, ты откажешься? — Чонин широко улыбается и тычет холодным мороженым Чану в подбородок.               Чану хватает мгновения, чтобы перехватить его запястье, потянуть на себя и захлопнуть дверь квартиры, прижимая Чонина уже за пояс.                — Тогда с тебя сотня.