Энтропия Вселенной

Прикосновения были везде, ткали паутину ощущений на границе помутневшего сознания. Горячие руки, чью почти обжигающую текстуру он узнал бы из тысячи, доставали даже до тех потаенных участков измученного тела, которые сам Виктор давно перестал воспринимать как часть себя, отдав их на откуп хронической боли и механическому принуждению. Мысль о том, чтобы дотронуться до собственных лопаток, вызывала лишь фантомный спазм в пояснице. Корсет стал константой существования, в которое так неправдоподобно тепло вторгались сейчас эти руки. Мозолистые, огрубевшие от постоянного контакта с резцами, напильниками и раскаленным горном подушечки пальцев с выверенной нежностью надавливали на свободный от металлических объятий позвонок, посылая электрические импульсы вверх по шее, прямо в средоточие мозга, где рассыпались мириадами искр узнавания себя в чужом прикосновении и признанием существования тех частей тела, что собственное сознание давно вынесло за скобки повседневного, как нечто неполноценное. Все начиналось с социально приемлемых жестов поддержки: рука на плече в момент сомнения, ободряющее похлопывание по спине после неудачного эксперимента — мимолетные касания, продиктованные партнерством и общим делом. А теперь Джейс, широко расставив колени по бокам облаченных в не скрывающие худобы брюки бедер, исследовал усеянную звездами спину. Палец нашел россыпь мелких родинок у основания шеи. Каждое прикосновение к пигментным пятнышкам было принятием уникальности, заключенной в границах спины вселенной. Джейс находил все новые и новые звезды, соединял их невидимыми линиями: Созвездие Лопатки, Туманность Позвоночника, скрытая Галактика Поясничного Изгиба — абсурдная космогония, рождающаяся под его пальцами. Виктор лежал на животе. Поверх фона из боли накладывался более мощный сигнал — вес нависающего над ним тела. Виктор надеялся, через тактильные ощущения Джейс пытался постичь нечто большее, чем просто анатомию. Было что-то глубоко философское в контрасте между рабочими руками и нежностью их прикосновений. Двигающее вперед цивилизацию Пилтовера при помощи шестерней и хекстека теперь занималось исследованием человека через осязание. Стирались границы между создателем и созданием. Их общая диалектика — стремление к прогрессу — давала сбой и замыкалась на архаичном физическом контакте. Волна ощущений достигла затылка. Мысли стали вязкими и непослушными, как расплавленный свинец. Существо, запертое в коконе неподвижности, вдруг ощутило себя живым и воспринимающим. Корсет, обычно ощущаемый враждебной скобой, на мгновение стал почти незаметен и растворился под воздействием настойчивой ласки. Откуда такой эффект? Плацебо? Самогипноз? Было ли это проявлением жалости со стороны Джейса? Виктор отмел эту мысль сразу же. В прикосновениях не было снисхождения, но была сосредоточенность, с которой Талис полировал линзу или калибровал хекстековый кристалл. Кажется, это было инстинктивное стремление понять то, что ускользало от их теорий — хрупкость человеческого бытия, которую сам Виктор воплощал поразительно наглядно. Выражение идей в металле и свете затухало в ничтожных попытках постичь реальность, которая постоянно угрожала их будущему — реальность распада. Реальность энтропии. Руки сместились, осторожно обхватив плечи. Виктор узнал нечто знакомое — поддержку. Возможно, играла память нервов, которая оказалась сильнее навязанной болью амнезии. Память о заботе и связи, которая не рвалась, даже когда физические возможности были исчерпаны. А может, все было проще и одновременно неизмеримо сложнее? Может, Джейс находил нечто, что дополняло их интеллектуальное партнерство, нечто, что лежало за пределами амбиций и прогресса? Подтверждение той самой связи, сотканной из ночей над чертежами и молчаливого понимания жертв, на которые они оба шли. Виктор закрыл глаза, пытаясь упорядочить хаос ощущений и мыслей. В знающих твердость металла руках была удивительная способность чувствовать хрупкость живого. Виктор мгновениями находил не ограничения, а парадоксальную целостность, рожденную из принятия несовершенства и признания того, что даже сломанное может быть объектом восхищения. Видел ли Джейс напряженные узлы мышц, тщетно пытающихся удержать то, что давно сдалось? Или же его взгляд действительно видел звезды? Касаясь спины, Талис приближался к идеи трансформации, которая им обоим была так близка. В стремлении к трансцендентному через технологию и одновременном возвращении к самой земной уязвимой телесности и заключалась вся суть их противоречивого союза. И где-то на пересечении этих векторов рождалось выходящее за пределы науки и тел взаимопонимание. Виктор охнул, откликаясь на внезапное изменение пространственной динамики. Джейс сместил центр тяжести. Локоть, обтянутый тканью рукава, уперся справа от плеча Виктора. Движение создало новую геометрию близости: Джейс нагнулся, торс навис над спиной Виктора, и мир сузился до нескольких критически важных сантиметров. Шею опалило горячее дыхание. Руки исследовали поверхность инструментами познания внешнего, живой выдох же был эманацией внутреннего, и теперь оно касалось незащищенного основания головы. Виктор захлебнулся чистой физиологией. Привычные нейронные пути были внезапно перегружены сигналом совершенно иного рода. Было почти невыносимо. Не от боли, хотя тень привычного дискомфорта никуда не делась, а от интенсивности подразумеваемого и нарушения негласных границ, которые всегда существовали между ними в моменты самой тесной совместной работы. Изменилась структура воздуха. Каждый выдох Джейса на шее Виктора был похож на мягкий удар невидимого молоточка по камертону нервной системы, вызывая резонанс, который отдавался глубоко в груди. Покрывшаяся мурашками кожа вдруг оказалось в эпицентре внимания. Что Джейс там искал? Пытался разглядеть те самые звезды, которые недавно открыл? Вместо тактильного исследования — визуальное, но такое близкое, что оно ощущалось почти как вторжение. Виктор замер, боясь спугнуть… момент или собственную реакцию на него? Дыхание Джейса было внешним, но ощущалось почти как внутреннее событие. Концепции взаимопроникновения сознаний и природы восприятия обрели пугающе конкретное воплощение в близости. Теория стала практикой, абстракция — ощущением жара на коже. Виктор думал о том, как они стремились соединить магию и науку. А истинное соединение, самое сложное и непостижимое, происходило в этом пространстве между его кожей и дыханием Джейса. Соединение двух отдельных сознаний через самый элементарный из каналов коммуникации — прикосновения. Виктор не мог видеть выражения лица Джейса, поэтому вся информация поступала через кожу. И эта ограниченность данных делала переживание всеобъемлющим. Недостаток визуальной информации заставлял другие чувства работать на пределе. Виктор сглотнул, кадык дернулся, и он почти почувствовал, как движение было замечено тем, кто находился так близко. Джейс ждал. Ждал слова, движения, отстранения — любого сигнала — и не двигался. Несколько секунд растянулись в мучительную вечность. Пойманное в ловушку между анализом ситуации и чистым откликом на нее сознание металось, ища выход. И он нашелся в радикальном изменении перспективы. Собрав в кулак остатки контроля над непослушным телом, Виктор рванулся. Металл корсета протестующе скрипнул, мышцы взвыли от предательского напряжения, но импульс увидеть был сильнее. Виктор перевернулся на спину, потолок на мгновение качнулся, а потом стабилизировался в новом ракурсе. В самый критический момент резкого движения, когда тело грозило рухнуть под собственной несовершенной массой, руки Джейса подхватили его с той мгновенной реакцией и уверенной силой, которую Виктор привык видеть в работе с механизмами. Ладони легли под лопатки, не давая спине удариться. — Осторожно. Реальность была такова: лежать на спине означало перенести основной вес тела именно на многострадальные позвонки, зажатые между металлом и плотью. Искалеченной ноге в таком положении действительно было чуть легче — меньше нагрузки, меньше искажения. Но главный вес — и физический, и метафорический — ложился теперь на спину. — Не больно? Виктор мотнул головой. Короткий кивок отрицал не столько саму возможность боли — она была фоновым шумом, — сколько ее значимость в данный момент. Боль? Да, она была. Она и будет. Но сейчас было нечто важнее. Виктор проигнорировал сигналы протеста собственного тела. Взгляд, до этого блуждавший по потолку, нашел цель в глазах напротив. В них была глубина осеннего леса после дождя с золотистыми искрами пробивающегося солнца — отблесками энтузиазма и неукротимой энергии, что так восхищала и иногда пугала. Зрачки расширены, радужка — сложная микровселенная со своими туманностями и скоплениями света. Не «звезды» на спине, открытые чужим прикосновением, а целая галактика, смотрящая прямо в душу. И мир вокруг снова поменял очертания. Боль в спине отошла на периферию, холод корсета не ощущался, а тепло рук Джейса, все еще поддерживающих его, создавало противовес, убаюкивая в островке безопасности. Вселенная сложных уравнений и бесконечных возможностей сжалась до безмолвного обмена взглядами. Виктор искал в ореховых глазах ответы, но, возможно, сам того не осознавая, находил подтверждение связи, давно перешагнувшей рамки партнерства. Дыхание Джейса больше не опаляло шею, стало частью общего воздуха, которым они дышали, находясь лицом к лицу. Из одностороннего исследования близость превратилась во взаимное созерцание. И в новой конфигурации, лежа на спине и поддерживаемый смуглыми руками, глядя в галактику напротив, Виктор, возможно, впервые за долгое время почувствовал силу. Силу выбора — смотреть. Силу присутствия — быть увиденным. Силу признания — галактика теперь принадлежала и ему тоже. Маятник качнулся. Невидимый, отсчитывающий мгновения подвешенной реальности механизм сместил вектор. До этого момента Виктор чувствовал себя пассивным центром гравитации для блуждающих рук и пристального взгляда Джейса. Ответный в ореховые глаза напротив изменил баланс сил. Теперь инициатива, напоминающая неустойчивый шар на вершине холма, покатилась обратно. И Джейс, уловив эту перемену с присущей ему чувствительностью к динамике — будь то динамика механизма или человеческого взаимодействия, — отреагировал. Он слегка наклонил голову, тень от его волос упала на лоб Виктора, случилось мимолетное затмение в их личной вселенной. — Как ты хочешь? Мозг, все еще перегруженный предыдущими сенсорными штормами, обрабатывал входящие данные с заторможенной скоростью. Виктор не сразу оторвался от созерцания притягивающей галактики. Сознание цеплялось за визуальный якорь, боясь потеряться в океане неопределенности. Слова дошли до слухового нерва, но семантическое ядро так и осталось неуловимым. Виктор слышал звуки, но смысл ускользал, растворяясь в густом сиропе момента. Джейс, очевидно, почувствовал задержку. Легкая тень смущения промелькнула на лице — Виктор не мог быть уверен, фокус все еще был расстроен. Джейс слегка кашлянул, и голос прозвучал снова, настойчивее, но все так же тихо. — Виктор, просто скажи, что мне… Он не закончил. Этого оказалось достаточно, чтобы шестеренки в мозгу Виктора наконец провернулись и зацепились друг за друга. Спустя ничтожную, но субъективно растянувшуюся пару секунд импликация стала понятной. Джейс отдавал ему контроль, спрашивал о желаниях Виктора в контексте их текущей физической близости. Когда смысл вопроса стал ясен, другая мысль пронзила туман эмоций и ощущений. Джейс же никогда не был в таком положении. Виктор был почти уверен, что у нынешнего лица Прогресса, несомненно, были женщины. Харизма, внешность, теперь еще и статус — все указывало на вполне конвенциональную историю успеха. Был ли у золотого мальчика Пилтовера опыт с мужчинами? Джейс не просто предлагал Виктору взять на себя роль навигатора в туманном ландшафте близости — Талис сам нуждался в карте. Осознание этого добавило еще один слой сложности к и без того запутанной ситуации. Тот, кто едва управлял собственным телом, теперь должен был направлять движения и намерения другого. Галактика в глазах напротив не потускнела. Маятник качнулся и замер в высшей точке, ожидая решения Виктора. Мысль о неопытности Джейса и его возможной растерянности придала Виктору толику решимости. В перевернутой реальности, где искалеченное тело лежало под сильным и здоровым, именно Виктор оказался обладателем предположения о том, как могла бы развиваться нелинейная траектория их взаимодействия. Никто же не осудит Виктора, если он позволит себе эту крошечную слабость? За годы аскезы и интеллектуального горения он заслужил хоть мгновение чего-то иного, что не измеряется формулами и не служит прогрессу. Джейс точно не осудит. А остальные не узнают о их сугубо личной сингулярности. Виктор медленно протянул руку и накрыл ею разгоряченную щеку Джейса. Волоски еле заметной щетины кольнули внутреннюю сторону ладони. Как откат волны после прилива, пришла запоздалая привычка к границам. Все-таки стоило спросить разрешения. Это было бы правильнее? Безопаснее? Отступать оказалось более разрушительно для хрупкой конструкции, которую они возводили без чертежей и расчетов. — Ты не против, если… — сорвалось с губ Виктора и оборвалось на полуслове. Он не знал, как закончить фразу. Если он коснется? Если направит? Если позволит гравитации между ними сделать свое дело? Вместо того чтобы искать слова, он продолжил рукой движение. Тонкие пальцы скользнули от щеки к виску Джейса. Секундная пауза, закреплялась фиксация нового контакта. Затем рука легла на густые волосы. Виктор положил ладонь на верх головы — и рука предательски задрожала. Он чуть надавил вниз. Не грубо, не требовательно, а скорее как пригласительное указание направления, передающее без слов желание изменить положение и перевести ее в иную плоскость. И Джейс подчинился. Без сопротивления, без вопроса, словно ждал этого сигнала, который выведет его из состояния неопределенности. Голова плавно опустилась, следуя за направляющей рукой Виктора. Лоб Джейса почти коснулся живота Виктора. Дыхание проникло сквозь щели между пластинами. Холодная сталь и теплые вздохи — еще один парадокс в копилку невероятного момента. Виктор закрыл глаза, собственное дыхание сбилось. Рука все еще лежала на голове Джейса, дрожь немного улеглась, сменившись ощущением тяжести и ответственности. Маятник, качнувшийся по его воле, достиг апогея, замер в высшей точке амплитуды, прежде чем неумолимо устремиться в неизведанную фазу. Дыхание Джейса, проникающее сквозь корсет, стало метрономом замершего мгновения, отсчитывающим удары сердца, которые Виктор чувствовал всем телом. Инициатива снова перешла к Джейсу. Его голова слегка приподнялась от живота Виктора. Руки начали движение. Ладони Джейса зависли в воздухе и опустились на бедра Виктора поверх брюк. Виктор судорожно выдохнул. Пальцы чуть сжали ткань, ощущая под ней напряженные мышцы и кости. И почти сразу за этим последовало действие, которое разрушило последние остатки ментальной защиты. Один щелчок, второй, третий. Джейс расстегивал пуговицы на поясе. Виктор непроизвольно дернулся, но руки мягко удержали его на месте. Джейс уставился на ставшую видимой над краем нижнего белья узкую полоску кожи, на темную дорожку волос, спускающуюся вниз и исчезающую под тканью. Взгляд сместился ниже, к правой ноге Виктора. Рука повисла над сложным переплетением застежек. Джейс поднял глаза, без слов спрашивал разрешения прикоснуться к ортезу. Но Виктор, захлестнутый волной ощущений, закрыл глаза. Защитный рефлекс. Попытка уйти внутрь себя и спрятаться. — Можно? — тихий голос Джейса нарушил уединение. Глаза Виктора распахнулись. Взгляд Джейса скользнул к ортезу и вернулся к лицу Виктора. Джейс, ты можешь все, хотел было ответить Виктор. Какова была бы реакция на такое абсолютное доверие? Увидел бы он ответное, такое же всеобъемлющее принятие? Мысль была слишком опасной. Она пахла бездной. Виктор кивнул. Пальцы легли на застежки. Виктор почувствовал прикосновение не только там, где металл касался ткани, но и в самых костях, в памяти о бесчисленных моментах, когда он сам затягивал эти ремни. Сначала Джейс расстегнул верхний бандаж у бедра. Щелчок освобожденной пряжки прозвучал глухо. Затем перешел к коленному шарниру, распутывая систему фиксации, которая позволяла Виктору хоть как-то сгибать ногу, но при этом стабилизировала сустав. Крепость вокруг его ноги разбирали камень за камнем. Поддалась последняя застежка у лодыжки. Джейс двумя руками приподнял металлический каркас. Ортез соскользнул с ноги Виктора. Джейс долго смотрел на нее, а затем взгляд снова поднялся к лицу Виктора. В ореховой галактике плескалось что-то новое — понимание, возможно. Осознание цены, которую Виктор платил каждый день. Пал последний металлический барьер — снимать корсет Виктор не решался. Джейс вернулся к прерванному действию. Руки снова легли на талию Виктора, туда, где расстегнутые пуговицы зияли маленькими прорехами в ткани. Пальцы уверенно подцепили край брюк, и Джейс потянул их вниз. Ткань заскользила по коже. Виктор чуть приподнял бедра, помогая движению, хотя каждое такое усилие отдавалось тупой болью в спине. Снятые штаны обнажили ноги полностью. И тут же стала видна цена долгого ношения ортеза. Правую ногу, от бедра до лодыжки, окольцовывали вдавленные следы от ремней. Джейс задержал на них взгляд, и Виктору показалось, что он увидел мимолетную тень боли в его глазах — эмпатию, отраженную в зеркале чужого страдания. Джейс подвел одну руку под правое колено Виктора, другую — под лодыжку и осторожно, словно бесценную реликвию, приподнял искалеченную ногу. И положил ее себе на плечо. Мир Виктора снова накренился. Ощущение собственной ноги, покоящейся на сильном, теплом плече Джейса, было настолько выходящим за рамки возможного представления, что на мгновение Виктор перестал дышать. Голова Джейса была чуть наклонена, щека почти касалась колена Виктора. — Не больно? Опять этот вопрос. Простой, заботливый, но совершенно абсурдный. Больно ли? Боль была фоном его жизни. Была ли эта конкретная поза болезненной? Возможно, чуть тянуло в бедре, спина протестовала против любой асимметрии. Но по сравнению с тем океаном ощущений, который захлестывал его — удивление, смятение, пугающее чувство принятия, — физическая боль была незначительной помехой. Отвечать словами показалось вульгарным. Виктор многозначительно посмотрел на свой пах. Понимание между ними всегда лежало глубже слов, в области общих идей, интуитивных прозрений, а теперь, кажется, и в сфере телесного контакта, который обретал слаженный язык. Нога Виктора по-прежнему лежала на плече Джейса. Джейс чуть пошевелился, устраиваясь удобнее, и его плечо мягко качнулось под ногой Виктора. Барьеры пали — сначала ментальные, потом физические. Ортез лежал бесполезным куском металла рядом с брюками. Что дальше? Куда вела вымощенная снятыми доспехами и невысказанными желаниями дорога? Джейс наклонился, лицо оказалось совсем близко к обнаженному животу Виктора, к той узкой полоске кожи, что оставалась свободной между краем жесткого корсета и линией нижнего белья. Мгновение Джейс просто изучал бледную кожу и через секунду поцеловал. Виктор резко втянул воздух, звук был похож на сдавленный стон. Легкие обожгло, словно он глотнул не воздуха, а чистого кислорода. Первый поцелуй оказался лишь пробным камнем, брошенным в глубокий колодец. Почувствовав непроизвольную дрожь, прошедшую по телу Виктора, Джейс подцепил край белья. Ткань чуть натянулась, открывая взгляду и губам Джейса то, что было скрыто под ней. Джейс переступил границу. Он стал касаться губами волосков, кожи. Каждое прикосновение было легким дыханием бабочки. Волна жара прокатилась от живота вверх, к груди, и вниз, к паху. Рука, лежавшая до этого расслабленно вдоль тела, непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Напряглись мышцы живота под корсетом. Виктор хотел что-то сказать — остановить, попросить, спросить, — но язык не слушался, слова застревали в пересохшем горле. Джейс продолжал свои медленные, методичные касания. И Виктор лежал, пойманный в паутину ощущений, сознание балансировало на грани между паникой и чем-то совершенно новым, неизведанным — возможно, тенью удовольствия, пробивающейся сквозь броню многолетнего самоотречения. Алхимия момента превращала боль в уязвимость, уязвимость — в доверие, а прикосновение — в откровение. Воздух вокруг стал плотнее. Нежное, благоговейное исследование Джейса перешло границу простого касания, превратившись в мучительную ласку. — Джейс, — слово вырвалось судорожным выдохом, почти стоном, когда волна возбуждения достигла пика, угрожая смести последние остатки самоконтроля. Терпеть эту сладкую агонию стало невозможно. — Хватит меня мучить, — прозвучало не как жалоба или упрек, а как признание того, что тело достигло предела сопротивления изощренной нежности. Джейс поднял голову, губы чуть изогнулись в улыбке. Без лишних слов он окончательно избавил их от последних преград. Легкое движение — и тонкая ткань нижнего белья Виктора скользнула вниз, присоединившись к брошенным брюкам. Так же быстро, почти небрежно, Джейс освободился от своей собственной одежды — рубашки, брюк, всего, что мешало полному контакту кожа к коже. Нагота была шокирующей. Но еще более шокирующим для Виктора было то, как Джейс смотрел на него. Виктор, привыкший к отражению в редких зеркалах — к бледной, исхудавшей фигуре с асимметрией правой ноги, — не мог постичь того выражения, что читалось сейчас в глазах Джейса. В ореховой галактике не было жалости, не было отвращения, не было даже простого физического желания, которое можно было бы объяснить биологией. Было… обожание. Непостижимая, иррациональная нежность, смешанная с восхищением, которое казалось совершенно неуместным, направленным не на тот объект. Как можно смотреть на это — собрание дефектов, живую карту боли и ограничений — с таким выражением? Виктор никак не мог понять, что Джейс нашел в нем. Что он видел такого, чего не видел сам Виктор, чего не видел весь мир? Джейс ломал все привычные системы координат. Ломал законы физики своими хекстековыми чудесами, ломал политические устои Пилтовера своими амбициями, а теперь ломал представление Виктора о себе, о своей ценности, о способности быть объектом такого взгляда. И Джейс сломал еще кое-что — недавнее предположение Виктора. Представление о том, что золотой мальчик Пилтовера был несведущ в интимных делах такого рода. Возможно, Виктор слишком быстро делал выводы, основываясь на поверхностных данных и собственных проекциях, потому что то, что последовало дальше, не несло в себе и тени неуверенности или неопытности. Когда Джейс снова наклонился, и Виктор ощутил его губы там, где только что были сняты последние покровы, сомнений не осталось. Теплое дыхание, мягкое давление, точные, дразнящие движения языка — все говорило об опыте, который разрушал теорию Виктора вдребезги. Или… дело было не в Джейсе? Может, это у самого Виктора было так мало опыта и сравнений, что любое проявление уверенной нежности казалось ему верхом мастерства? Возможно, он просто не имел шкалы, по которой мог бы измерить опыт Джейса. Кто он такой, чтобы судить? Что он вообще понимал в этих сложных танцах тел и душ? Рациональный ум пытался уцепиться за несуществующую классификацию. Одно было неоспоримо: Виктору было хорошо. Так хорошо, как он и не помнил, чтобы ему когда-либо было. Решительно никто во всем Пилтовере и за его пределами не поверил бы ему, скажи Виктор, что советник Талис сейчас склонялся между его ног, с упавшими на лоб темными влажными прядями, сосредоточенный в своей отдаче. Джейс действовал с нежностью, которая граничила с почитанием. Плато, на которое вознес его Джейс, затормозило ощущения на самой грани, дразнящие и мучительные в своей незавершенности. Стало невыносимо. Ласка превращалась в изощренную пытку, не находя выхода и не принося разрядки. Избалованный таблетками организм, казалось, насмехался над Виктором, отказывался подчиняться и не давал достичь пика, оставляя хозяина зависшим в агонии почти-удовольствия. В горле запершило от подступающей паники и жгучего стыда. Даже сейчас его тело подводило. Неполноценное. Сломанное. Неспособное принять дар, который Джейс предлагал с такой щедростью. — Подожди… — незнакомое своей силой возбуждение накатывало волнами, разбиваясь о невидимый барьер химии, призванной поддерживать хрупкое равновесие. Пальцы Виктора дрогнули и сжали плечо Джейса, потом извиняюще потрепали волосы на его голове. Джейс замер мгновенно, поднял голову, и Виктор разглядел его глаза — широко распахнутые, влажные, с вопросительным, почти встревоженным выражением. Джейс издал невнятный звук, промычал что-то горлом — рот был занят, губы чуть припухли и блестели. Не последовало ни капли раздражения или нетерпения. Джейс терпеливо ожидал объяснения. Виктор с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. Признаться в своей несостоятельности казалось хуже любой физической боли. — Я не могу. Это… слишком. Всё. Виктор с трудом перевел дыхание. Смотреть в глаза Джейсу сейчас было почти так же сложно, как выносить его ласки. Понимание медленно отразилось на лице Джейса. Он осторожно освободил рот, тонкая ниточка слюны блеснула на подбородке, прежде чем он стер ее тыльной стороной ладони. — Прости, увлекся. Ты так... отзываешься, — Джейс плавно переместился выше, опираясь на руки по бокам от Виктора. — Я могу как-то… по-другому? Я… не знаю, может… Виктор знал, что Джейс готов сделать что угодно, попробовать что угодно, лишь бы… что? Доставить ему удовольствие? Доказать что-то? Себе? Виктору? Стало только горше. — Боюсь, нет, — прошептал Виктор, и горечь поражения захлестнула с новой силой. Он не выдержал полного беспокойства взгляда Джейса и закрыл лицо руками, пальцы впились в кожу лба — только бы не видеть готовности помочь там, где помочь было нельзя. — Не закрывайся, — прозвучало у самого уха мягко, и Виктор ощутил невесомые прикосновения пальцев по предплечью, от запястья к локтю. — Виктор… Посмотри на меня, пожалуйста. Касание не требовало ничего взамен. Как и сам Джейс. Губы начали изведывать изгиб шеи, впадину ключицы, острый выступ плеча. И Виктор, ощущая почти фанатичное поклонение, медленно убрал руки от лица. Сдался этой аномалии в привычной вселенной, где восхищение было величиной, к нему не применимой. Концепция власти теряла свою определенность, перетекала с сильных рук Джейса, осторожно очерчивающих контуры ребер под жестким каркасом корсета, на худые плечи Виктора. Смуглые ладони полностью скрывали под собой металл. В замкнутом контуре создавалась иллюзия, в которой не существовало ни поддерживающего механизма, ни брошенного в сторону ортеза, ни терпеливо ожидающего своего часа костыля. Можно было представить — и это требовало лишь минимального усилия воли — что под этими руками лишь кожа да кости без всяких инженерных подпорок. Локальная деформация привычного пространства-времени их отношений породила в Викторе иррациональный, но непреодолимый импульс нарушить установившееся равновесие и внести корректировки в их систему взаимодействий. Он чуть похлопал по широкому плечу Джейса, привлекая внимание, дождался, когда полные туманной нежности глаза поднимутся к нему, а потом мягко, но настойчиво надавил в сторону, смещая центр массы. Сильное тело Джейса послушно перестало нависать, создавая вакуум там, где только что была плотная энергия его присутствия. И Виктор начал свое неуклюжее движение вниз, пополз к напряженному животу Джейса, опираясь на локти, чувствуя, как протестуют мышцы спины, а хрупкий баланс тела грозит нарушиться в любой момент. Сам бы он никогда не решился нависать над Джейсом так, как Джейс нависал над ним — это требовало иной физики и уверенности в собственной оболочке. Удерживать тело в горизонтальном положении, сопротивляясь гравитации без внешней поддержки — уравнение со слишком многими неизвестными и высоким риском провала. Виктор почти достиг цели, кончик носа уже ощутил тепло кожи чуть ниже пупка, когда сильные пальцы Джейса легли ему на плечи, останавливая. — Не надо. Виктор, движимый упрямством, которое зачастую было его единственным надежным двигателем, даже умудрился фыркнуть и сделал еще одно небольшое движение вперед, игнорируя запрет. — Тебе неудобно будет, — Джейс чуть поерзал и тут же, найдя оптимальное решение для неожиданного расположения, сел. Голова Виктора оказалась на его бедре. Диспозиция сил сместилась вновь. Виктор лежал, прижавшись щекой к горячей коже. Первоначальное желание — ответить лаской на ласку, уравнять потенциалы взаимодействия — было прервано заботой Джейса. Система нашла новую точку равновесия, пусть и не предусмотренную первоначальным планом. Джейс подтянул Виктора к себе, заключая в объятия. Влажное дыхание коснулось макушки, а затем последовал легкий поцелуй. Губы снова спустились к шее, к чувствительной коже под ухом, на этот раз уделяя ей настойчивое внимание. Легкие покусывания, чередующиеся с мокрыми поцелуями, посылали по телу Виктора дрожь, не связанную ни с холодом, ни со страхом. Виктор не осознал, в какой момент их позиции вновь инвертировались. Он опять лежал на спине, распластанный на кровати, а здоровое тело Джейса нависало над ним, закрывая от всего остального мира с требованиями и суждениями. Джейс утыкался носом ему в плечо, в изгиб между шеей и ключицей, и его тело плавно покачивалось в незаурядных для понимания движениях. Оргазм так и не наступил. Тело осталось на том же мучительном плато незавершенности. Но когда Виктор почувствовал, как тело Джейса над ним напряглось до предела, как сквозь зубы вырвался сдавленный стон, а под ладонями Виктора на спине Джейса прошла судорожная волна, что-то внутри откликнулось эхом. Виктор воспринял разрядку Джейса почти как собственную. В той самой эмпатии, где Джейс оставался так неразрывно связан с Виктором, была своя форма завершенности, в которой границы между «я» и «ты» истончались, пусть и неравномерно. С дрожащего пресса Джейса, прижатого к боку Виктору, на простыню упало несколько капель пота, смешанного с физическим свидетельством произошедшего. Джейс тяжело дышал, грудь вздымалась и опадала в быстром ритме. Он чуть отодвинулся, давая Виктору возможность вздохнуть свободнее, и сместился ниже, положив щеку на левое бедро Виктора. Тишина, последовавшая за всплеском чужого удовольствия, впитывала в себя остатки сбивчивого дыхания и эхо сдавленных стонов. Джейс чуть пошевелился, устраиваясь удобнее, будто бедро Виктора было самой естественной подушкой в мире, и лениво провел ладонью по правой ноге Виктора. Пальцы обходили те места на коже, где ремни ортеза неизбежно оставляли следы, скользили от колена вверх и обратно вниз, к лодыжке. — Все хорошо? Виктор молчал несколько секунд, прислушиваясь к ровному дыханию Джейса, к ощущению его волос, щекочущих кожу. Он ожидал… неловкости? Извинений? Предложений «попробовать еще раз»? Ничего этого не было. Ирония ситуации — его собственная несостоятельность, ставшая фоном для чужого пика удовольствия, все еще колола самолюбие. Виктор чуть повернул голову, уголки губ дрогнули в подобии улыбки — типичный защитный механизм перед лицом искренней эмоции. — Разумеется, хорошо, — пробормотал он с ноткой обычной суховатой иронии. — Особенно когда одна из взаимодействующих систем достигла финала, а вторая… ну, скажем так, осталась на стабильной орбите предварительных вычислений. Джейс беззвучно усмехнулся, щека чуть сильнее прижалась к бедру Виктора. — Это была… эффективная передача энергии, — тихо отозвался Джейс, подхватывая его тон, — и отличный антипример второго закона термодинамики, — он снова провел рукой по ноге Виктора, задержав ладонь чуть выше колена. — Главное — общий вектор. — Ах, вектор… — Виктор вздохнул, на этот раз почти без сарказма. — Вектор у тебя всегда был направлен на достижение цели. Завидую твоей целеустремленности. Джейс поднял голову, опираясь на локоть, и заглянул Виктору в лицо. — Виктор, послушай… — начал он, но Виктор мягко перебил его, положив свою ладонь поверх ладони Джейса на своем колене. Контраст их рук — бледной с выступающими костяшками и широкой смуглой — был разительным. — Не надо, Джейс. Никаких анализов постфактум, никаких отчетов. Ты прав. Все хорошо, — он помолчал, подбирая слова. — Просто… моя система иногда работает с перебоями. Старое оборудование, знаешь ли, требует деликатной калибровки. — Я могу быть деликатным, — серьезно сказал Джейс и осторожно сжал пальцы Виктора. — И у меня много терпения. — Я заметил, — Виктор отвел взгляд и снова уставился в потолок. — Учитывая твою репутацию человека, который ломает стены, если дверь не открывается достаточно быстро, ты обладаешь удивительным терпением. — Некоторые двери нужно не ломать, а подбирать к ним ключ, — Джейс снова опустил голову на его бедро, но теперь лежал так, чтобы видеть лицо Виктора. — Или просто сидеть рядом, пока они не решат открыться сами. Виктор позволил себе не анализировать, а просто быть рядом с Джейсом. И этого, как ни странно, оказалось достаточно. Прикосновение руки Джейса к его ноге прекратилось, ладонь лежала неподвижно. Виктор посмотрел на разметавшиеся пряди. Пальцы застыли в воздухе, проверили гравитацию, и Виктор запустил их в густые, чуть влажные волосы. Джейс издал тихий вздох незамутненного наслаждения и прижался головой к руке, ища большего контакта. Полуприкрытые глаза теперь закрылись полностью, ресницы легли темными полумесяцами на скулы. Виктора всегда удивляла эта непосредственность. Он ощутил странный отголосок реакции внутри себя — не физическое удовольствие, конечно, но удовлетворение, словно настроил сложный прибор, и тот ответил идеальной, чистой нотой. Он продолжил движение, медленно пропуская пряди сквозь пальцы и массируя кожу головы легкими, круговыми движениями. — М-м-м… Не останавливайся, пожалуйста. Голос был расслабленным, лишенным обычной энергии и напора. Голос человека, полностью отпустившего контроль. — Привык, чтобы тебе прислуживали, Джейс? — пробормотал Виктор, но в тоне не было легкой привычной язвительности. Скорее, тень шутливости и… нежности? Да, пожалуй, это было именно оно, непривычное чувство, которое он все еще не решался назвать своим именем. Джейс чуть повернул голову, довольно потершись щекой о его ладонь. — Только если это делаешь ты, — прошептал он. Виктор продолжал перебирать волосы. Он все еще не понимал до конца, как они оказались в этой точке, как пересеклись их траектории, такие разные и несовместимые. Но сейчас система, казалось, нашла равновесие. Не статичное, как у объекта в покое, но динамическое и достигшее минимального энергетического уровня после бурного взаимодействия. Энергия была абсорбирована Джейсом, а теперь возвращалась к Виктору в виде этого умиротворенного тепла и обезоруживающей нежности. Где была ожидаемая неловкость? Где скрытое осуждение или, хуже того, жалость? Их не было. Вместо них — сонное наслаждение Джейса от простого прикосновения. Походило на попытку описать квантовое явление языком классической механики — неизбежно возникали неопределенности. Как Джейс Талис, воплощение направленного вектора амбиций, мог найти такое глубокое удовлетворение в этой пассивной близости и бессознательном принятии ласки? Виктор всегда воспринимал мир как сложную систему взаимодействующих частиц. Себя он видел как объект с заданными параметрами — хрупкость конструкции, ограниченный ресурс и постоянное сопротивление энтропийному распаду. Джейс же был силой с огромным запасом энергии, способной изменять ландшафт вокруг себя. Их партнерство всегда строилось не только на комплементарности и взаимном усилении, но и на четком понимании разницы потенциалов. А сейчас эти определения казались недостаточными. Джейс, лежащий так доверчиво и беззащитно, не был той неудержимой силой, он был откликающейся на малейшее воздействие материей. А Виктор был источником воздействия, пусть и слабого, но способного вызвать значимый отклик. Идеальный пример эффекта бабочки в теории хаоса: незначительное начальное условие — поглаживание волос — приводило к непредсказуемому, но ощутимому результату — глубокому умиротворению Джейса. Возможно, истинная близость лежала не в синхронном достижении некоего порога, а в способности системы находить новые точки равновесия и адаптироваться к асимметрии. Куда сместится эта точка, когда внешний мир неминуемо вторгнется в их изолированное пространство? Виктор не стал решать эту задачу. Пока Джейс чуть посапывал, убаюканный нежными поглаживаниями, Виктор разрешил своему разуму отказаться от попыток полного описания системы. Иногда наблюдение неизбежно меняло наблюдаемое. И, возможно, сейчас было важнее признать себя частью этого явления, отказаться от попыток измерить его параметры с исчерпывающей точностью и просто ощущать тепло, мягкость волос и ровное дыхание рядом — слабые, но неоспоримые сигналы из мира, который внезапно оказался гораздо сложнее и нежнее, чем он предполагал. Виктор, продолжая пропускать шелковистые пряди сквозь пальцы, позволил себе поверить в негэнтропию их с Джейсом вселенной хотя бы на время.