лучшая ночь у императора

Императорские покои утопали в непроглядной тьме, густой и влажной, словно бархатный саван, сотканный из самой ночи. Воздух, настоянный на терпком благовонии ладана и горечи векового дерева, дышал тайной, а в углах затаились тени, готовые вырваться на свободу от малейшего проблеска. Тишина звенела, давила, словно плотная пелена, сквозь которую едва пробивался шепот шелковых штор, трепещущих от прикосновения незримого ветра. В сердце этой зловещей темноты, на массивном ложе из черного, словно обугленного, дерева, лежал император… Лежал ли? Нет, покой был ему заказан в эту ночь. Бенкендорф, снедаемый неутолимой жаждой, прижимался к нему, и бедра его пылали огнем страсти. Николай Павлович крепче обнял любимца, чувствуя, как тонкое белье Александра пропиталось влагой в сокровенном месте – влагой восторга и мучительного, сладостного томления. Николай Павлович ощущал, как трепет сердца Александра отзывается в его собственной груди. Каждый вздох фаворита звучал как мольба, каждый выдох – как невысказанное признание. Император, обычно скованный льдом власти, в эту ночь утонул в зыбком сумраке, словно тьма жаждала поглотить их обоих, растворить в едином порыве. —«Сашá,…mon précieux..» – голос сорвался, низкий и дрожащий, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Рука императора скользнула под шелк белья, туда, где кожа фаворита пылала жаром и влагой. Бенкендорф не ответил словами. Лишь приглушенный стон, словно раненая птица, пронзил тишину ночи. Пальцы впились в плечи Николая, оставляя багровые метки, которые наутро станут безмолвным свидетельством их тайны. Дыхания сплелись в единый ритм, а губы, наконец, встретились в поцелуе, полном нежности и отчаяния, поцелуе, пропитанном страхом и надеждой. Александр запрокинул голову, обнажая трепетную линию шеи, и Николай без колебаний утонул в этом изгибе, оставляя горячие поцелуи и легкие укусы, сливающиеся в единую дорожку страсти. Их тела, словно два заблудших путника в ночи, сплетались в отчаянном танце, где каждый шаг приближал их к неминуемой развязке. —«Скажи, чего ты желаешь,» – прошептал император, но Александр уже не мог говорить. Его голос тонул в ночном мареве, и лишь тело отзывалось, повинуясь желаниям, которые больше не было сил сдерживать. В этот миг, когда тьма сгустилась до предела, а воздух наполнился предчувствием, Николай ощутил, как мир за стенами дворца исчез, растворился в небытии. Остались только они, и эта ночь, бесконечная и всепоглощающая. —«Я…» – начал Александр, но его слова прервал новый поцелуй, жадный и требовательный, поглотивший все, что он мог сказать. Император улыбнулся в темноте, зная, что эта ночь лишь только начинается, что впереди – целый океан неизведанных чувств и желаний. *** Граф склоняется все ниже, тенью нависая над лицом Николая, и вся его плоть жарко прижимается к его плоти. Дыхание обжигает. Чувствовать каждое движение его живота и грудной клетки, ощущать слабый рельеф ребер под кожей, когда он изгибается, и предвкушать, как острые грани тазовых костей вонзятся в кожу, стоит ему только пожелать. Нестерпимо горячо. Император едва сдержал стон, грозивший сорваться с губ. Кровь ударила в голову, тело охватило неистовое пламя желания. Он выдохнул нечто нечленораздельное и, дрожащими руками скользнув вперед, очертил бедра, огладил упругие ягодицы и развел их в стороны. Но сложнее всего было разуму, ошеломленному вседозволенностью. Неужели ему позволено это? Неужели этот холодный человек отдал себя в его власть? Он мог касаться его так, как мечтал, сжимать, мять, вторгаться пальцами и языком туда, где доселе царила невинность. Бенкендорф навис над ним, оперся на локти и, прильнув к податливым губам, скользнул языком в приоткрытый рот. В тот же миг пальцы императора, словно змеи, скользнули по бедрам графа, вниз, туда, где его сжатая плоть трепетала в ожидании прикосновения. Масло, теплое и ароматное, покрыло пальцы Императора. Медленно, с нежностью, он ввел один палец, затем второй. Александр подавил стон, его руки сжали край стола, пальцы побелели от напряжения. Николай чувствовал каждое движение, каждый вздох, каждый трепет мышц. Один палец скользит легко, словно по шёлку, второй – чуть туже, встречая едва ощутимое сопротивление. В ответ на ласку Александр подается бедрами навстречу, принимая глубже, до самых костяшек. Дыхание сбивается лишь намеком, тенью на ровном фоне. Поцелуй замедляется, растекаясь тягучей негой, – Александр пытается удержать в фокусе два источника удовольствия одновременно. Император обвивает его талию крепкой рукой, притягивая ближе, словно боясь упустить, и подается вперед, углубляя поцелуй до головокружительной бездны. Третий палец входит с небольшим усилием, но все еще плавно, без резких движений. Самодержец шумно выдыхает, как только чувствует, что жандарм замирает, пойманный врасплох волной наслаждения. Отстранившись на мгновение, он любуется плывущим взглядом, полуоткрытыми, влажными губами. Боже, это выражение лица ему дьявольски идет, сводит с ума своей невинной порочностью. Николай начинает двигать рукой, размеренно и уверенно. Внутри жарко, пульсирует, обволакивает, масло создает ощущение влажного, податливого шелка. Бенкендорф инстинктивно сжимается в ответ, но тут же одергивает себя, стараясь расслабиться. Александр зажмурился, чувствуя, как волна тепла накрывает его. Император был терпелив, его движения — точные и уверенные, словно он знал каждую точку, каждую реакцию тела подчиненного. — «Дыши, — напомнил Николай, его губы коснулись плеча Бенкендорфа. — Я здесь, с тобой».  как ни странно, но это помогло, на что властитель усмехнулся: — «Ты так прекрасен, когда позволяешь себе расслабиться,» — прошептал Император, его губы коснулись мочки уха, затем спустились вдоль шеи, оставляя влажный след. Император коснулся губами мочки уха, и влажный шепот пополз по шее, оставляя за собой след дрожащего жара. Грудь графа трепетала в руках Николая, пальцы то сжимали сосок, то дразнили его языком в головокружительном танце поцелуев. Влажное, обжигающее прикосновение топило в волнах наслаждения. Движения Николая становились глубже, рваные толчки пронзали графа, вырывая стон из самой его души. Через пару минут властитель закончил с растяжкой. Истома, волной сладкой неги захлестнувшая Николая, достигла своего зенита. С трепетной нежностью отстраняясь от графа, он осыпал влажный лоб Бенкендорфа мимолетными, словно прикосновение ангельских крыл, поцелуями, стремясь навеки запечатлеть в сердце каждый миг этой сокровенной близости. Бенкендорф, полулежа на Николае, с затуманенным от преданности и обожания взором, ловил каждое движение самодержца, принимая его член со сладким стоном. Безобидная усмешка тронула уста Николая Павловича, когда он провел рукой по бледным бедрам графа.  —«Поистине дивно, – промолвил он, – видеть главу Третьего отделения, с таким рвением готового оседлать своего господина.» Бенкендорф ухмыляется, подаваясь вперед бедрами. Николай стискивает челюсти до боли. Краткое, мучительное давление – и вот он внутри, в плену обжигающей тесноты. Жар обволакивает его, лишая воли, вырывая из груди стон. Николай успевает лишь судорожно вдохнуть. Жандарм задает стремительный, беспощадный ритм. Боль, несомненно, еще терзает его: лицо искажено хмурой гримасой, ресницы влажно поблескивают. Но сквозь муку прорывается чувственность – он выгибается в спине, запрокидывает голову, и из горла вырывается приглушенный стон. Звуки, слетающие с его губ, полнокровные и истинные. Царь отказывается верить своим глазам. Желанные, сильные бедра Александра Христофоровича – распахнутые для него. Напряженный пресс, влажный от пота, словно высечен из мрамора. Ритмично вздымающаяся клетка ребер. Нежная округлость грудных мышц и набухшие от ласк соски, словно спелые ягоды, зовущие к прикосновению. Изящная линия ключиц, словно выточенная рукой гения. Как можно не желать его до безумия? Граф стонет, содрогаясь в экстазе. Усталость сквозит в каждом движении, но он продолжает. Самодержец скользит ладонями под бедра, поддерживая и направляя. Упирается лопатками в смятую простыню и толкается навстречу, утопая в желании. Николай издает жалкий, надтреснутый стон, сорвавшийся с губ помимо воли, и тотчас захлебывается в бушующем, всепоглощающем извержении. Оргазм обрушивается на него, как лавина, опаляя каждую клеточку тела, пронизывая до самых кончиков пальцев обжигающей волной. За плотно сомкнутыми веками разгорается феерия нереальных красок, безумный калейдоскоп страсти. Ногти, впившиеся в бедра жандарма, наверняка оставят там пылающие, багровые следы. И все же, в той едва уловимой полуулыбке, что скользнула по его губам, нет и тени протеста – лишь безмолвное, всепонимающее согласие. Всего лишь пара движений – и Бенкендорф изломанно выдохнул, его тело забилось в лихорадке, еще сильнее стискивая царя внутри. Вторая волна оргазма, накатившая яростно, задержалась, не смея вырваться наружу, томилась под влажной, пылающей кожей, словно пойманная в плен стихия. Когда Александр оседает вперед, Николай подхватывает его. Держит в руках, чувствуя мелкую дрожь под пальцами, прерывистое дыхание опаляет шею. Прижимает к себе, целует в изгиб плеча, горячо шепчет что-то, что тонет в лихорадочном бреду, превращаясь в невнятную кашу звуков. Николай терпеливо ждет, пока послеоргазменные судороги, терзающие тело Александра, немного утихнут. Гладит влажную от пота спину, очерчивает контуры бедер. Пытается отстраниться, но руки, судорожно вцепившиеся в его бока, не дают сдвинуться с места. Жаркое дыхание обжигает кожу на шее, а в голове у Александра, кажется, бушует буря. — «Александр Христофорович, на завтра… фух… я даю вам отгул, — выдохнул император, все еще пытаясь унять дрожь в теле. Это была самая страстная и упоительная ночь в его жизни. На недоуменный взгляд Бенкендорфа Николай ответил нежным поцелуем в висок. — Если будет что-то болеть, скажешь мне, договорились, mon trésor?» — прошептал он, сжимая его руку. но граф уже крепко спал. пожалуй, это была лучшая ночь у императора.