Музыка моей души

—Зачем ты пришёл? - глаза Якова были стеклянные, необычайно маленькие, словно в глазницу вставили солёную оливку, которую Миша ненавидел. —Хотел увидеть тебя. Поддержать на концерте... Но вижу ты прекрасно справляешься сам. – взгляд Воронцов скользнул по фигуре Озёрного, но тут же соскочил, досадно цепляясь за самые не важные и незначительные детали интерьера гримерки, но только не за Якова. У барабанщика снова были забинтованы руки. И снова он предпочёл послать отдых нахрен, втирая грязные облупленные барабанные палочки в ладони, чтобы музыка слилась с его телом не только духовно, но и физически. Сквозь не очень белые эластичные кусочки бинтов проглядывали красные разводы, багровеющие и чернеющие между фалангами над линией жизни правой ладони и возле маленькой мозоли на левой, знакомой так же хорошо, как и этот взгляд Якова. Раздраженный, капризный, словно перетянутые струны готовые вот-вот лопнуть и больно хлестнуть по запястью, напоминая место в иерархии между музыкантом и инструментом, где второй явно доминировал. —Так и будешь пялиться? –Яков скрещивает руки на груди, по привычке пряча ладони в складках накинутой зипки, точно зная по вздыбленным бровям, что Миша заметил их. – У меня саундчек через двадцать минут и концерт через сорок. Мне некогда стоять и пялиться на тебя, Воронцов. Яков не стоял на месте, словно взвинченная юла мечась по и без того узкому пространству, плюхаясь за столик, хватая кисти из близь лежащей открытой косметики. Пудра агрессивно бьётся о мраморную кожу Озёрного, пока липкое от бесконечных брызгов лака для волос, зеркало кропотливо ловит её частички, ещё больше выбеливая шею барабанщика в призме отражения. Михаил знает, что в их маленькой группе есть визажистка. Рыжая и такая же маленькая как репертуар песен Якова, но признаться очень даже рукастая. Работает чисто, аккуратно, за честное спасибо, значок группы со сломанной булавкой и кривые автографы, которые Миша мог бы продавать фанатам за баснословные деньги, ведь точно знает – купят. Но Озёрный не позволял рыжеволосой чертовке трогать свое лицо, таская в сумке не только барабанные палочки, но и сломанную пудру, раскрошенную палетку теней, блеск для губ, точно украденный у какой-то девчонки из персонала, и кисти для макияжа, лысеющие не по дням, а по часам. Для Якова макияж на сцену был рутиной, для Миши – танцем рук, всегда завораживающим так же сильно, как и безумная игра на барабанах его парня. —Почему ты ушёл после концерта? Я искал тебя по всему театру.– Тихо, но уверенно произносит Миша, обходя пошатанный стул Якова. Если Озёрный не хочет смотреть на него прямо, Воронцову будет достаточно просто увидеть его выражение лица в отражении. Позавчера у Миши был концерт в академии с настоящими музыкантами, играющими в профессиональных оркестрах уже не первый десяток лет. Просто стоять рядом с ними для таких девственно чистых студентов сравнимо только с пубертатными подростками, кончающими в штаны как только нечто живое и тёплое отпустило лямку лифчика ниже необходимого или приподняло футболку оголяя пресс. Что уже говорить о том, чтобы играть вместе с ними какую-нибудь симфонию в большой оркестровой яме, смотря на дирижера как на Бога, не ниже, потому что тот забвенно глядел в глаза каждому музыканту с высока, явно ниже чем на смертных. Для Миши попасть в список студентов, претендующих на такую влажную мечту как игра на сцене было взрывным фейерверком. Мама гордилась им, хлопая в ладоши, отец сдержанно хвалил успехи, обещая пригласить всех родственников на его выступление. —Ты, блять, издеваешься?! – шипит яков, агрессивно проводя кисточкой по лицу, тут же бросая её в косметичку с раздолбанными тенями так, что бедняжки явно потрескались намного сильнее. – А сам не догадываешься? Конечно же, Миша пригласил Якова и тот, драматично жалуясь на плотное расписание, долгие репетиции и "личные дела" согласился. Они не смогли увидеться перед началом выступления. Несмотря на то, что Яков очень настойчиво написывал Воронцову, с недвусмысленной просьбой выйти с ним хотя бы на пять минут в туалет, чтобы покурить, на что Миша отвечал отказом, поэтому барабанщик одиноко посасывал одноразку, глубоко затягиваясь, но не выпуская из лёгких дым, чтобы не дай бог интеллигенция, у которой хватает денег ходить на такие мероприятия, подумала, что их любимый театр горит ярким пламенем с запахом слоёной выпечки и клубники вместо угарного газа. Яков специально нарядился для этого мероприятия. Нацепил на себя единственную рубашку и даже умудрился выгладить её не спалив маминым утюгом плотную ткань и заодно всю квартиру. Брюк не нашлось, вместо них привычные чёрные джинсы с лохматой бахромой и зашитыми ради Воронцова дырками. Озерный помнит как неловко пробирался сквозь старых женщин в платьях, интеллигентных мужчин чуть ли не во фраках, мягких стульев с бархатной обивкой, как будто на них пролили вино не один десяток раз. Здесь все расписано узорами и завитушками, переплетающимися между друг другом как змеи на кадуцее , не хватало только крыльев, хотя Яков уверен, что они тут были. —И только, блять, не притворяйся, что ты не понимаешь о чем я говорю... Я не идиот, Миша. –в отражении грязного стекла мелькает гнев, способный разбить зеркало. Причём осколки появятся прямо в центре, где сейчас на Озёрного пугливо смотрит отражение Воронцова, а вместо ржавчины вторым слоем выступит кровь. Миша выбрал ему место специально напротив себя, знал ведь, Якову больше не хочется смотреть ни на кого, ему не нравится слушать остальных музыкантов. Воронцов уверен, что после выступления он все равно прокомментирует игру других, будто его глаза не были прикованы к жилистым рукам виолончелиста, будто хвойные радужки не рассыпались от одного сосредоточенного вида Михаила, его волевого профиля и чертовски сексуального сосредоточенного вида. Как будто смычок водит не по четырём струнам, а по его сердцу, и эти ангельские звуки поет его душа, заползая под вены, вызывая горячку по всему телу. Ладони Якова вспотели, сжимая букет, купленный у бабушки за углом. Чёртова календула резким запахом отрезвляла, горько оседая в носу не давая полностью забыться в Мише, его виолончели и ловко прогибающихся струнах. Но Воронцов любил эти цветы, а Озерный любил Воронцова, поэтому ему пришлось терпеть ещё больше косых взглядов от бабушек с такими роскошными лилиями, розами, пионами в самом расцвете январских сугробов, но достать все выше перечисленное проще, чем приличный букет календулы. Мише так шёл этот костюм, что Яков был готов вечно ходит на злосчастные концерты, чтобы всегда видеть парня в нем, дергая кадыком каждый раз, когда костяшки скользили по струнам, хотя по ощущениям, подушечки зажимали оголенные нервы Якова, заставляя его задыхаться. Воронцов редко смотрел на него, но в моменты когда его сосредоточенные глаза падали на лицо Озёрного, музыка словно пуля пронзала сердце, заставляя его методично истекать кровью, пока сам Миша отворачивался к дирижеру, пристально смотрящего на него. —Я такой идиот, что согласился прийти... – тихо, почти безразлично говорит Яков, наконец отводя взгляд от зеркала, оставляя трещины на сердце Миши. Его руки подрагивали, но Воронцов был слишком взвинчен, чтобы заметить это. —Может ты наконец объяснишь, что происходит? – Воронцов начинает выходить из себя, чувствуя как смесь гнева и паники плещется в нем словно смертельный коктейль, закипая в черепной коробке настолько сильно, что в ходе испарения улетают все мысли. Яков выскакивает с места, резко отодвигая стул чтобы Михаил отпрянул, отошёл от него подальше. —Ааааа... То есть ты хочешь сказать, что вот эти твои обжимания... – Озерный выдавливает это слово из себя, словно нечто противное вышло из его рта, оставляющее язвы на нёбе и внутренней стороне щёк. – Это часть представления?! Аплодирую стоя, Воронцов, ты был великолепен! Яков быстрый, всегда такой юркий и прыткий. Энергия плещется в каждой клеточке его тела, в каждой сущности его души и сейчас она била фонтаном, окрашивая маленькую комнату в яркие цвета, желая отравить Михаила своей ядовитостью, растворить его до костей и жалких останков, чтобы тот не мельтешил рядом. —Миш, уйди, пожалуйста. У меня концерт меньше чем через час и поверь, я в шаге от того, чтобы воткнуть тебе барабанную палочку в глаз или сыграть на твоей черепушке ахуенное соло... – Яков намеренно отворачивается от него, ведь знает, если посмотрит, больше не сможет отвернуться. Глаза виолончелиста были самой привлекательной вещью на планете и никакие драгоценные камни не могли затмить ту чистоту и глубину его радужки, что цветным ободком обрамляла чёрный зрачок. Яков знал, что тёмные камешки в центре глаза расширились от волнения, возможно ужаса или боли. Озёрный чувствовал его взгляд, как на спине вырезают взглядом кровавое "Почему?", надеясь, что Яков хотя бы удостоит его ответом. Но нет, Воронцов сам заварил это все, ему и расхлебывать. Ведь, Яков ждал его возле выхода из залы, как влюблённый дурачок освещая своими искрящимися глазами весь театр, разбрасывая радостные искры ярче огромной ажурной люстры под потолком. Календула в его руке ярким оранжевым пятном выедала пространство и жгла руки. Ему безумно хотелось всучить ему этот букет и поцеловать его прекрасные руки, в приливе нежности нахваливая умелые пальцы, красивые костяшки и истёртые сухожилия, болтая без умолку о том, какой Миша... Дверь распахивается, выпуская музыкантов, в толпе которой смешались старшие хранители музыки и ещё совсем зелёные держатели инструментов. Студенты были взволнованы не больше самих зрителей, выкрадывая возможность пообщаться с кумирами. Среди них конечно же был Воронцов, скромно пожимая руки мужчинам, игравших с ним рядом, и просто принимая похвалы от полной фортепьянистки, весело ухохатывающейся, демонстрирующей свои маленькие зубы, очень подходящие на клавиши того самого фортепиано. Яков терпеливо ждал. Наверное, если бы ему дали пообщаться с крутыми гитаристами или барабанщиками, он бы тоже купался в их, может и немногочисленном, но внимании. Как вдруг произошло что-то странное. Непонятное. Дирижер, мужчина около 30 лет с загорелым лицом, нехарактерным для краёв где они находились загаром, и широкой улыбкой скользнул к Мише, улыбаясь во все 32 зуба, демонстрируя сточенные клыки и плоские резцы. Озёрный нахмурился, сильнее сжимая букет, прижимая стебли плотнее друг к другу. Он видел как у Воронцова горели глаза, его сдержанную, но искреннюю улыбку и движения пальцев, словно все ещё мягко играющих на виолончели. В такие моменты Миша говорил музыкой, дышал мелодией, а вместо голосовых связок над трахеей натягивались струны. Но сердце тревожно билось непонятно от чего, толи от того как сильно и неестественно дружелюбно улыбается дирижёр или от того настолько близко тот стоит к высокой фигуре Миши. Они были почти одного роста с Воронцовым, но кто же мог знать, что юноша может так сильно сжаться от одного прикосновения к бедру. Чужие пальцы нагло щупали ткань костюма Михаила, залезая в те места где видно пиджачную подкладку и просветы тонкой рубашки. Мужчина наклонялся к виолончелисту, шепча ему что-то на ухо, активно поглаживая бока своими гладкими, казалось вообще не тронутыми никаким инструментом, руками. А Миша стоял в ступоре, слушая как чужие губы, шепчут ему на ухо нечто непристойное, по крайней мере так думал Яков. Его сердце колотилось, пытаясь разбить грудную клетку, стуча так сильно, что звон в ушах походил на ложный театральный звонок, приглашающий зрителей занять места. Календула в руках ослабла, когда невинные глаза Якова увидели, как Миша хватается за противное загорелое запястье в ответ, шевеля губами с таким лицом, словно ничего не происходило. Словно его не лапал гребаный дирижёр, а Яков не смотрел на все это думая о том, как сильно ему хочется вмазать этому мужчине, отобрать у него Мишу и потребовать объяснений. Но парень с левого плеча ясно твердил ему, что Миша справляется сам, что ему нужно просто подождать, не подходить, а в наглую наблюдать за тем, как рушиться его доверие к Воронцову. Дирижёр улыбался, словно довольный ответом Миши, нагло поправляя ему галстук, проводя пальцами по шее так явно, что Якова затошнило. Нет, он больше не мог это терпеть. Озёрный развернулся, гневно подходя к первой попавшийся даме, глядящей по сторонам, явно ожидающей музыканта, чтобы так же лично поздравить его. Букет календулы не сочетался с её белым платьем и широкополой шляпой с бисерной вышивкой и пышным пером, но Якову было все равно. —Вы не могли бы сделать кое-что для меня? –Просит Яков настолько вежливо, насколько мог в данной ситуации. После нервного, но серьёзного кивка девушки, тот всучил ей букет в руки. – Поздравьте виолончелиста Воронцова. И передайте лично от меня... Яков наклонился к уху барышни, колыша чёрные завитки прядей. Когда он отстранился, то в качестве компенсации за беспокойство вручил ей билет на свой концерт, быстрым шагом удаляясь, пока Воронцов не заметил его, чувствуя как с каждым шагом сердце обливается кровью так сильно, что шум в висках становится невыносимым. Лучше не знать сколько дней после этого Яков ходил по собственной квартире мёртвым трупом, прилагая все силы, чтобы сбрасывать бесконечные звонки Миши, не отвечать на его сообщения и просто избегать его взгляда каждый раз, когда они пересекались в здании музыкальной академии, испаряясь за секунду до того, как Миша схватит его за запястье, чтобы заглянуть в глаза.

***

—Не скучай, мне пора. – говорит Яков захлопывая дверь в гримерке, позволяя поднявшейся пыли оседать на бледном лице Миши, чтобы придать щекам хотя бы немного цвета. Михаил помнит, как милая дама подошла к нему после разговора с дирижером. Маленькая, хрупкая, словно белогрудая ласточка с черными завитками волос возле милых глаз. Даже перо имелось, высокое и пушистое, прикрепленное к широкой, изящно изогнутой шляпе. Её милые губы изогнулись в улыбке. Оранжевое пятно календулы очень не шло к её платью, но это были любимые цветы Миши. Сколько бы роз, пионов, тюльпанов, гортензий, лилий и ромашек ему не подарили, в своём сердце Миша все равно пригрел простую календулу. Потому что её дарил Яков. Потому что его руки пахли ею. Потому что в своём воображении в волосах Озерного Миша всегда представлял эти цветы. Потому что... —Вам просили передать, от Якова Озёрного. –щебечет девушка певчим голосом, ещё больше походя на миниатюрную птичку. Челюсть Миши напрягается. «От Якова? Разве он ещё не в театре? Он не дождался его? Почему он ушёл? Почему не вручил букет сам...» Незнакомка прокашлялась, привлекая внимание к своей персоне, скромно поднимая ресницы, словно стыдясь Мишу. Виолончелист попытался расслабить нахмуренные брови, сделать лицо более дружелюбным, а глаза менее несчастными. —Он так же просил вам передать, –Девушка краснеет, сжимая в руках сумочку, нервно поправляя колье своими жемчужными перчатками.– Что вы паскуда каких свет не видел. Он не хочет видеть вас никогда и... Незнакомка проглотила огромный ком, словно поперёк её гортани встала целая металлическая пластина, не дающая ей дышать и говорить. Её щёки из нежного персикового отлива превратились в красное месиво, словно бедняжку насильно натерли сахарной свеклой. —Он не хочет чтобы вы искали его, звонили или писали. Вообще появлялись рядом с ним... Просите ради бога, я не могу такое говорить вам. Вы замечательный музыкант и... Но Миша уже не слушал. Он бежал к главному входу со всех ног, спотыкаясь о ковёр. Толкая двери театра, распугивая маленьких детей и женщин, заставляя мужчин качать головой. Морозный воздух ударил в голову, затягивая галстук ещё сильнее. Воронцов лихорадочно вглядывался в толпу, словно Яков выделялся из всех прохожих так же ярко, как лепестки календулы на фоне белого платья. Но его не было. Пар тёплого воздуха разрезал тяжёлые снежинки, падающие на чёрный пиджак, пушистые ресницы и красные щёки. Якова нигде не было. Миша звонил ему. Писал как умалишённый целыми сутками. Его мысли витали где угодно, но только не там где нужно. Яков. Яков. Яков... Чёртов Яков. Воронцов чувствовал себя сумасшедшим, и утопая в своём безумии он не мог сосредоточиться ни на чем. Струны лопались от натяжения, обжигая руки красными полосками, напоминая о том, как сильно отличается физическая боль от душевной. Преподаватели ругали его, каждый считал своим долгом высказать то, как упала успеваемость Михаила, качая потертой головой советских неваляшек, издавая гремящие звуки когда Воронцов не мог выдать нужную ноту. Музыка умирала в его сердце каждый раз, когда горячая струна грубым хлыстом снимала часть эпидермиса, оставляя медные разводы на тонкой рубашке. В носу оседал тошнотворный запах серы, той самой, парами которой выбеливали струны инструмента Миши. Дорогая, шикарная, статная... Виолончель Воронова можно было сравнить только с богато одетой дамой, которую ученик академии разочаровывал все больше и больше, не позволяя ей ругать Мишу как маленького мальчишку, отчитывая его за то, что тот снова перерезал ей голосовые связки осколками своего надломленного сердца, крошащегося вместе с её чудесным голосом. Однажды Воронцов старший повёз своего сына забрать струны, ведь до этого Михаилу отдавали уже готовый инструмент, лежащий в футляре как покойник в гробу, одетый с иголочки, выглядящий пугающе живо и мирно. Это был один из самых тошнотворных дней в его жизни. Пока чужие виолончели носили на себе струны из серебра, блистая в свете стареньких люстр, иногда позволяя себе роскошь в виде вольфрамового плетения, то Воронцов, как обычно, отличался. Его музыкальная спутница натягивала на себя струны из чужих кишок, кутаясь в ещё не остывшие волокна, проводя своими пальчиками по вырезанному и тщательно обработанному органу. Поэтому когда Михаил в очередной раз рвал струны из овечьих потрохов он мысленно представлял себе стадо, мирно пасущееся на лугу, пережевывающее сочную траву после часового нежения под солнцем, вплетающим свои жаркие лучи в самый подшерсток. Ведь их кишки обязательно должны быть горячими. Их извлекут сразу же, как только притоптанные копытцами цветы услышат последнюю музыку чужого блеяния. Вина ползёт по шее словно тяжёлый чешуйчатый питон, неподъемным грузом ложившийся на плечи, шипя и залезая языком прямо в ушную раковину, чтобы раздвоенной шероховатостью выгнуть перепонку в другую сторону. Виолончелист практически чувствовал как собственный инструмент ненавидит его, проклиная каждый раз, когда он брал его в руки. Но больше всего рассудок падал когда Мише доносили информацию о том, что Яков здесь, в его академии, скромно передавая записку на скомканной бумаге на которой написано, что Озерного "случайно" видели в ректорских списках на сегодняшний конкурс, один из множества которые проходили в этом месте. Тогда Воронцов срывался, чувствуя себя бешеным волком с налитыми глазами цвета раздавленного пальцами граната, бегущим за белым юрким зайцем. Академия была его лесом, тёмным и серым, с настолько густыми кустами, что те царапали морду, заставляя поистине бешеное животное корчиться, но не замедлять шаг. Все дороги вели в одно место, все тропинки протоптны ещё задолго до Якова. Миша знает этот лес, он знает каждый чёртов камушек, каждую извилинку которая может загнать их обоих в чёртово адское кольцо из которого невозможно выбраться никому, кроме виолончелиста. Якову не убежать, ему не получиться избежать разговора с Мишей. Только не сегодня... Как только дубовые двери концертного зала с грохотом ударялась о стены, на парня всегда смотрели с десяток глаз, но среди них не было тех, по которым так отчаянно плакала душа Воронцова. Тысячи разноцветных глаз, похожих на разбросанную землянику (словно Миша в волчьем обличии выбежал на поле) с глупо вытаращенными зрачками прожигали его фигуру, пытаясь спросить, что же Михаил забыл здесь, но оставались без ответа, точно так же как и несколько несчастных студентов без своих инструментов. Виолончелист знал об этом маленьком хобби Озерного: Приходить в как можно раньше, заставляя других участников с прилизанными волосами и накрахмаленными воротничками смотреть на него с высока, открыто насмехаться над рваными джинсами и просторной футболкой, сравнимой только с половой тряпкой уборщицы на фоне белоснежных статуй и начищенных инструментов. —Интересно, а твой инструмент компенсирует твою неуверенность в победе или что-то другое... –ехидно улыбался Яков, растягиваясь на сиденье огромного зала, позволяя длинным джинсам-трубам закрыть раскрытым парашютом ещё два места рядом. Тогда Миша впервые увидел, чтобы совершенно спокойный, непримечательный пианист втягивал воздух так громко. Воронцов готов поставить свою Виолончель на то, что мальчик в черном смокинге, сжимающий ноты до треска бумаги представлял, как улыбка Якова, плывущая в воздухе на манер Страны чудес, приобретает такие же чёрные провалы на фоне белоснежных делений. А Яков не мог успокоиться, поглядывая в сторону кулис, словно зная, что за плотной шторой стоит Воронцов, которого любезно попросили помочь с подготовкой. —Я о твоём члене если что. –Не унимается Озерный, крутя барабанную палочку между фалангами. Миша знал, что на концертах подобные фокусы сводили фанаток с ума. Воронцов тоже не мог остаться равнодушным к таким трюкам, прекрасно зная на что ещё способны эти пальцы вне музыкального учреждения или концертной сцены. —Спорим на твой рояль что я займу первое место только с помощью этих палочек? – Барабанщик ехидно демонстрирует дешёвые части инструмента, похожие на случайно выброшенные палочки для суши, испачканные в соусе, пропитанные жиром и стёртые до мохнатых заноз. Они и рядом не стояли со струнами Миши, все ещё сделанные из кишок овцы, практически в ручную опытным мясниками. Воронцов сам еле сдерживает смех, когда лакированные туфельки ударяются о паркет, а руки жмутся с такой силой, будто неизвестный юноша собрался попросить у Якова, как у проигравшего разумеется, целое здание. Или банальное: «Не появляйся здесь больше. Пожалуйста.» Конечно, барабанщик не мог так. Ведь в этой музыкальной "коробочке" все ещё находился человек, благодаря которому Яков мог играть вечно. Уйти отсюда без Михаила приравнивается к умертвению музыки в его жизни,бесконечной пустоте и фактической смерти. Концертную сцену тоже можно было назвать музыкальной коробочкой, только чуть-чуть поменьше, но таившей в себе огромный потенциал и энергию совершенно несравнимую со стенами отштукатуренной белоснежной академии. Здесь цвета переливались огромным калейдоскопом, играя на радужке, смешиваясь в палитру оттенков недоступных для обычного среднестатистического глаза. Чтобы попасть на концерт достаточно купить относительно дешёвый билет, и получить незабываемых ощущений больше, чем если бы человек купил на эти деньги пакетик мефедрона, в надежде получить незабываемые впечатления, быстро растворяющиеся в пьяной дымке. Но то, что получали зрители на концерте небольшой группы Якова было намного круче, ярче, живее, чем несколько грамм белого порошка и кроме того, зависимость от его музыки была безопасна.

***

Миша покинул гримерку, похожую на спичечный коробок, пробираясь по узким лестницам, встречая неприкрыто шепчущийся персонал, косящийся на статную фигуру как на чужеродный объект или лишний кусочек пазла, который явно не вписывался в их музыкальную картину. Воронцов мог находиться здесь совершенно спокойно, не только из-за подаренного заранее билета, содержащего покусанные концы, плохо пропечатанные цифры и заранее поставленный автограф музыканта, но из-за многих знакомых голов, кивающих Мише когда тот проносился мимо. Он должен успеть до начала выступления, до того как соберётся толпа ожидающих слушателей, закрытых в душном помещении словно жирные маслянистые сельди в бочонке, ведь Миша прекрасно знает о том, что после выступления Яков не вернётся в гримерку, а сразу выйдет на улицу, покурить за углом после часовой раздачи автографа. Озерному всегда было душно, хотелось немного воздуха. Лестницы и коридоры смешались в одну сплошную линию, иногда закручивающуюся в гибкую параболу, сглаживая углы округлой гиперболой. На горизонте замаячили заветные двери. Ещё пара шагов и Михаилу удастся попасть внутрь, чтобы показаться Озерному, обозначить своё присутствие и намекнуть на то, что Яков не раздаёт сегодня автографы. —Молодой человек! Молодой человек подождите! – старая сутулая фигура направлялась к нему медленно и совершенно нерасторопно, пересекая шершавыми туфельками приличное расстояние, выстланное бугристыми дощечками. —Ваш билет? – рявкает мужчина лет шестидесяти с лишним. Его челюсть неприятно скрипела, не давая возможность остаткам гнилого дентина и золотых коронок соприкоснуться друг с другом. Щёки мужчины огромными мешковатыми складками висели на узком черепе, словно щетинистые шторки, держащиеся на карнизе скуловых костей, и эти глаза... Вылитый неаполитанский мастив, такой же слюнявый и угрюмый. —Вы не расслышали, юноша? – Гавкает охранник протягивая жирную раскрытую ладонь, пока за дверью толпа уже во всю оживлялась, заставляя хлипкие стены зала вздрагивать. Концерт уже начался. Миша агрессивно лезет в карман, надеясь на свою память, которая могла заучивать целые композиции за считанные часы. Он точно не мог забыть клочок несчастной бумаги в гримерке. Пальцы облегченно нащупывают кусок сложенной плотной бумаги, буквально бросая билет в руки престарелого мужчины. Терпение было на исходе, за большими масивыными дверями уже звучал знакомый мотив одной из песен, что Яков заучивал сидя рядом с Мишей, положив голову ему на плечо под предлогом: "Так лучше думается." Нельзя было терять ни секунды. Группа, в которой состоял Озёрный, не такая популярная, чтобы опоздание на одну или две песни было незначительным, когда у этого несчастного сборища с разных уголков музыкального образования их было всего семь. Михаил нетерпеливо скрестил руки на груди, бросая сердитый взгляд на "мастива", рассматривающего его бумажку с таким усердием, словно Воронцов подсунул ему чек из местной забегаловки, вместо билета. —И в какой мусорке ты нашёл его? – старикашка протягивает костлявые пальцы Мише, зажав в руках бумажку. – Я не могу пустить тебя. —И что вам не нравится? – Спрашивает виолончелист с холодным раздражением, чувствуя как в его венах закипает раскаленная лава, готовая взорваться в краторе вулкана и вылиться потоком не очень приятных слов в сторону гребаного "пса" перегородившего ему дорогу. Миша только с виду отличался образцовостью и показательным сдержанным поведением, как только рядом с ним появлялся Озёрный сразу становится относительно сложно сказать, кто из них двоих получает академическое образование. Сейчас Яков был как никогда близко к нему, но их воссоединению мешала какая-то (Миша уверен, что выдуманная) причина. —Ты сам-то видел его? Весь расписанный, мятый... Ты точно нашёл его где-нибудь на земле, а может и украл. – Гудит охранник, оглядывая Воронцова с ног до головы. – Знаю я вас. Шпана. —Послушайте, вы можете сверить даты, я могу показать вам свой паспорт... —Мальчик, – Миша стиснул зубы, чувствуя как ногти оставляют кровавые полумесяцы на коже. – Иди отсюда. Даже если я проверю твои данные и этот... огрызок, они все равно уже закончат. До конца концерта не больше десяти минут... Как только прозвучали эти слова Миша сорвался с места толкая дверь концертного зала прежде чем пожилой охранник успел его схватить за руку, ныряя в толпу кричащих и поющих подростков, качающихся в такт голосистому вокалисту, контролирующему эту волну повышением и понижением тональности. Воронцов снова становился волком, но на этот раз он был на территории своего зайца, знающего каждый куст и каждую лунку. Михаил прорывался сквозь толпу девочек-подростков в вызывающих мини-юбках и колготках в сетку, прикованных глазами к сцене, худощавых мальчишек с серебряными цепями, прикрепленными джинсами на низкой посадке, и безумными прическами, напоминающими только что вычесанные клоки шерсти черных котов. Ему срочно нужно было попасть к сцене. Увидеть Якова хотя бы краем глаза, почувствовать его взгляд на себе и дать понять, что он не уйдёт отсюда пока не поговорит с ним, что он не сбежит утопая в собственной обиде и их общих недомолвках. Тернистые кусты в виде сплетенных кистей дёргали его за конечности, не давая пробраться к его "зайцу", но Мише было все равно, даже если какая-то девушка очень больно дёрнула его за палец, визжа как глупая маленькая собачонка с выпученными глазами и закрученным хвостом. Край сцены был уже близко. Концерт явно подходил к своему логическому завершению, судя по активной оживлённости подростков и резко нахлынувшего прибоя людей, желающего омыть край сцены и подталкивающего Воронцова к самому краю. Это играло на руку. Люди тянули ладони вверх, пытаясь достать до музыкантов, словно религиозные сумасшедшие, пытающиеся расцарапать толстый слой стекла, чтобы добраться до сердцевины иконы, потрогать позолоченный ореол и печальный образ. Воронцов крутит головой как сломавшаяся лампа светомузыки, пытаясь уловить бешеным взглядом единственное лицо, ради которого Миша готов был разбить стекло своей тупой мордой. Раздражение подкатывало к горлу, когда сбоку послышались почти пищащие, восхищенные звуки, режущие уши не хуже заточенного ножа. И на свое горе, Миша поворачивает голову, застывая в перманентном ужасе. В затылке похолодело. Нож из спелетеных чужеродных звуков вскрыл барабанные перепонки, оставляя только раздражающе ровный звон, разбавляемый безумно сильными толчками собственного сердца Миши, готовящегося остановиться от напряжения. Его любовь целовалась с другой женщиной. До боли знакомые мягкие губы прикасались к черным кудрям, те самым которые мямлили ему что-то в театре, вручив цветы, которые должен был подарить Яков. Миша делает шаг назад, чувствуя как толпа давит на него, не давая уйти или отвернуться. Хрящевые полукольца гортани резко стираются в труху, заставляя кадык съехать вниз, давя на его несчастной горло с такой силой, что и без того небольшие лёгкие не могут проглотить даже капли воздуха. Собственные пальцы виолончелиста вцепились в глотку, пытаясь вернуть её на место, раздувая ноздри до огромных чёрных дыр. Все звуки смешались в оглушающую звенящую тишину, заставляющую открыть рот, чтобы произнести хотя бы подобие звука, но ничего не получалось. Паника накрывала его волной вместе с фанатами, так сильно визжавшими от шикарного финала концерта. Мише нужно было успокоиться, прийти в себя или по крайней мере выбраться из той ямы в которую он так усердно бежал. Пальцы начали бегать по собственным рукам, ломая фаланги и растягивая сухожилия чтобы хоть как-то остановить огромную дыру, растущую в груди. Как вдруг глаза Якова встретились с глазами Воронцова, что кажется стало ударом для них обоих. Эти чёрные зрачки, что вызывали дрожь в коленках и неподдельное восхищение теперь казались чужими, холодными, может немного шокированными или испуганными, но виолончелист не мог распознать эти эмоции, не в силах справится с собственными. Кровь оттекала в ноги и руки, вызывая покалывание. Огромные световые пятна, словно тысячи разноцветных ладоней, закрывали Михаилу глаза. Кончики пальцев не чувствовали кольца. Того самого что Яков притащил ему с какой-то ярмарки, хвалясь, что сейчас все парочки носят подобные штуки под цвет радужек партнёров, сказав что у них будут такие же, надевая пятнистый обруч на его палец, шутя двусмысленную шутку про свадьбу, разочаровываясь в том, что Миша не додумался до этого сам. Он потерял эти чудесные палочки и колбочки вставленные в череп, потерял чужое доверие сам того не ведая, потерял себя в этой толпе людей, которым больше нет тут места... —Тут человеку плохо! Парень упал в обморок, помогите кто-нибудь!

***

Когда тяжёлые свинцовые веки наконец разлепились его сознание тут же помутнело, словно все тело в один миг поддалось неизвестной слабости. Кончики пальцев покалывало, а ноги Миши были ватными, словно парень был большим набитым чучелом, теперь лежавшим где-то в пыльной тесной каморке. Но, в отличие от бедной неодушевленной фигурки, Воронцов не сползал по стене, натыкаясь затылком на швабры или полки и даже не лежал на полу, умирая от громкого топота чужих ног, похожих на шествие огромных складчатых слонов, или мерзких визгов, похожих на те, что издавала его виолончель когда смычок съезжал с дорогущих органических струн. Зрение немного прояснилось, рисуя Михаилу потрескавшийся потолок, чёрные расписанные стены с пятнами краски и неприличными надписями, не говоря уже о голых девушках в купальниках. Сейчас парень бы поспорил на все свои зубы, что он находится в гримерке Якова. Уж слишком сильно тут пахло его духами. Позвоночник жутко ломило (видимо он все-таки приземлился на деревянный пол спиной. Никто не поймал его.), но ситуацию смягчал маленький диванчик, с которого ноги Воронцова смешно свисали в разные стороны, обнажая гигантские медвежьи ступы, которые косолапили в разные стороны. Виолончелист попытался приподняться, тут же чувствуя как с его лба скатывается мокрая, но приятно холодная тряпка. —Ну Слава богу. – послышался голос сбоку, сопровождаемый едким вишнево-жвачным дымом ярко-красной одноразки, неприветливо мигающей Озёрному синим цветом, – Я думал ты уже не проснёшься. Голос барабанщик звучал нервно, как надтреснутая палочка, что не успела сломаться до конца о металлическую тарелку барабана, пытаясь служить музыканту хорошую службу, ещё не понимая что ещё немного, и дерево разлетится в щепки. Достаточно одного мощного удара... —Что произошло? – спрашивает Миша хриплым голосом, убирая прохладную тряпку со лба, зачесывая влажные от компресса волосы назад, всей своей сутью чувствуя взгляд Якова. —Ты вырубился прямо посреди концертного зала. Вокруг тебя стояли только девушки, так что никто не смог удержать твой вес. – Признается Озёрный откладывая одноразку в сторону. – Ты приложился о плинтус. В чужих глазах промелькнуло сожаление, плохо скрываем и отчётливо отражающееся в чёрных зрачках. Достаточно одного взгляда, чтобы тревога поднялась со дна этого омута, словно тоскливая русалка показывая всю картину Мише. Воронцов буквально видел, как его тело обмякает, а широкая спина с грохотом падает на холодный огрубевший пол. Стук выпавших барабанных палочек заглушил все звуки паники, в том числе крики подростков, пытающихся привлечь музыкантов к полуживому телу виолончелиста. —Как ты себя чувствуешь? – голос Якова скрипел вместе с сердцем Михаила, выдавая дрогнувшие кривые ноты, буквально вымученные из его голосовых связок. Преподавательница Воронцова всегда приговаривала, что играя на виолончели Миша помогает инструменту разговаривать, сравнивая струны с речевым аппаратом человека и, каждый раз когда он выдавал дрожащую кривую ноту, женщина с особой жестокостью попрекала его, говоря об "удушении прекрасной дамы и ужасных отвратительных хрипах, выражающих её последнюю волю, но точно не извлекающих музыку звуках." Сейчас это воспоминание как никогда кстати подходило под эту ситуацию. —Уже лучше. – пробормотал Миша, приподнимаясь на локтях, чувствуя как обивка дивана засасывает его обратно, словно мерзкое глубокое болото, облизывающее его голые ступни затягивая в самую глубь, лишь бы слова, которые должен был услышать Воронцов не дошли сквозь толщу мутной и грязной воды. Но ему нужны были объяснения. Им обоим нужно было просто заговорить друг с другом, но голосовые связки заледенели, становясь дубовой неэластичной пародией на то, что они оба называли струнами. Вязкая тягучая тишина не пролезала в лёгкие, желейными кусками застревая на уровне гортани, не пролезая дальше перекрывая доступ к кислороду. —То что произошло... – начал виолончелист не спеша прощупывая почву, словно путник тыкающий палкой в болото, молясь, чтобы его шаги не стали роковыми для него. Для них обоих. —Хватит. – прерывает его Яков, словно эти слова огромным острым ножом вспарывая только прижившиеся швы. – Давай не будем об этом говорить. —А о чем по твоему нам говорить? Или ты думаешь, что это неважно? Воспоминание о поцелуе больно ударило куда-то глубоко в душу, образуя черную дыру. Это должны быть его губы, его руки и его кудри. —Не важно?! Ты правда думаешь что твои обжимки с тем дирижером не важны?! – Почти кричит Яков, противно разрезая воздух. —Какие... —Не делай из себя дурака, это раздражает. –Слова барабанщик мажут холодными мазками по коже, замораживая сосуды, заставляя сердце сумасшедшее стучать в груди, чтобы пробить эту ледяную глыбу внутри. – Я пришёл к тебе, как идиот искал эти цветы по всем бабкам на рынке... Смотрел на тебя самыми восхищенными глазами чтобы что? Увидеть как этот мудак лапает тебя, а ты стоишь и терпишь все это, зная, что я где-то рядом? —То есть по твоему нормально наказывать меня молчанием? Ты не отвечал мне чёртовы недели, словно я никогда не существовал в твоей жизни. – Возмущался Миша в ответ, чувствуя как грудную клетку сдавливает от попытки сдержаться. Воронцов никогда не повышал голос на Якова, и не собирался этого делать никогда. – Ты не дал мне ни единого шанса объясниться. —Может... Нам лучше разойтись? А что? Наши интересы расходятся примерно на этом моменте. Тебе важна карьера, а не мои чувства, поэтому ты останешься в своей блядской консерватории со своим престарелым музыкантом, а я поближе познакомлюсь с той красоткой с концерта. В отличие от тебя она удосужилась прийти не под конец. – Слова Якова сочились ядом, проливающимся на открытое и уязвимое сердце Миши, разъедая мягкие ткани, заставляя горячую кровь проливаться на другие органы, запуская разрушающую реакцию. Эти слова ранили, практически заставляя Воронцова разлагаться на глазах. —Я сошёл с ума, пока пытался найти тебя. – Хрипит Виолончелист приближаясь к Якову, нависая над фигурой, которая сейчас казалась маленькой белой пуговкой с кроличьими ушами, лежащей на когтистой лапе Воронцова. – Добрался до этой чёртовой гримерки, чтобы поговорить, но ты убежал на свой концерт. Потом этот чёртов охранник... Ты думаешь я правда опоздал потому, что забыл или колебался идти или не идти? Я практически ворвался туда, потерял кольцо, чтобы только добраться до тебя и увидеть... – Миша замолкает, обрезая собственный голос струна за струной. —Может... У тебя есть чувства к ней? Поэтому ты предлагаешь расстаться? –спрашивает Воронцов практически неосознанно хватая Якова за плечи, сжимая пальцы на его тонкой футболке, чувствуя как скрежут его зубы, противно скрипя друг об друга от одной мысли о том, что Озёрный разлюбил его, что он больше не посмотрит в его сторону после этого глупого инцидента. Потому что виолончелист никогда не сможет забыть его, ничьи руки не будут казаться такими родными и тёплыми, ничьи цветы не будут приносить ему такую радость и счастье как потрепанная календула из рук барабанщика. Тишина повисает в гримерке, липким слоем покрывая кожу выступившими на лбу каплями пота. Лишь бы никто из них не упал в обморок во второй раз. —Что ты несёшь? – произносит Озерный отчаянным шёпотом, прикасаясь к запястьям Михаила, ощущая как по венам бежит электрический разряд от одного осознания их отчаянного контакта, пропитанного злобой, ревностью, тоской по тёплым ладоням и столь близкого присутствия. —Тогда скажи мне, с чего ты взял что какая-то карьера и этот гребаный мудак важнее тебя? Он предлагал мне переспать с ним, взамен на место в оркестре. Обещал карьеру, золотые горы взамен того, чтобы я отсасывал ему как последняя шлюха или отчаявшаяся студентка на грани отчисления. Но я отказался, потому что мне противна сама мысль о том, что это будешь не ты, что это будут не твои пальцы и не твоя фигура рядом со мной. Я бы продал тысячу своих виолончелей, разочаровал всю семью, носил титул "черного пятна академии", но, пожалуйста... Яков впервые видел как Воронцов рушился на его глазах, сменяя тысячи эмоций, словно пролистывая альбом с фотографиями быстрым движением одного пальца. Глаза виолончелиста сузились, темнея от переполняющих чувств, мечущихся внутри этой хрупкой оболочки. Внезапно Миша взял ладони барабанщика в свои, повторяя путь того дирижера, кладя вспотевшие кисти себе на талию и бедра, подсознательно желая, чтобы парень сам продолжил этот путь, как они делали это раньше. —Только ты можешь касаться меня так, Яков. Больше никто. Что мне сделать, чтобы ты поверил мне? Встать на колени? Я сделаю это. Хочешь, я куплю твои любимые цветы? Пойдём в твой любимый ресторан за углом? Только... – хрип Миши перерастает в подавленный шёпот, соскальзывая с губ, ложась крупными мазками тяжёлых чувств на его лицо. – Не бросай меня. Пожалуйста. Моя музыка умрёт, если ты уйдёшь. Секундное замешательство стоило им обоим пропущенного удара сердца. Стрелки часов на стене предательски остановились, лишая маленькую комнату последних звуков, заставляя поток мыслей обливать их обоих мощным потоком водопадной воды. Яков принял решение. Казалось, они оба подумали об одно и то же, потому что когда расстояние между их лицами составило считанные миллиметры они столкнулись лицами, ломая друг другу зубы и кусая губы обломками премоляров. Они практически дрались, пытаясь залезть друг на друга, словно безумный тайфун, разнося гримерку в пух и прах. Кисти путались между друг другом, сдирая слои одежды словно обугленные корочки раны, точно зная что будет больно, что пойдёт кровь и после останется шрам, напоминающий о произошедшем каждую чёртову секунду их существования, но зато все что было между ними заживёт. Озёрный толкнул Мишу на диван, нависая над ним, пока широкие плечи Воронцова стёрлись о дешёвую кожу древесного цвета. Им не хватало кислорода, но попытка оторваться друг от друга лишила бы обоих жизни, помогая противным мыслям посеять сомнение и приводя к полной остановке. Ладони виолончелиста грубо легли на талию Якова, буквально приклеивая его к себе, позволяя Озерному почувствовать мгновенное возбуждение. Барабанщик обвил чужую шею, грубо оттягивая темные пряди, пока вторая рука лихорадочно шарила по торсу, в попытке нащупать ширинку. Характерный звук радовал уши, но ещё больше льстило то, что воздержание заводило их обоих с полоборота, ярче слов рассказывая как они хотят друг друга. Михаил оторвался от Якова всего на секунду, чтобы рывком стащить с него футболку с принтом группы, обнажая впалый живот, пристраивая свои пальцы ниже пупка, надавливая на чёткие родинки и нежную кожу. Сверху послышался томный вздох и эта музыка расслаивалась в душе виолончелиста на тысячи нот. Миша оставлял дорожку поцелуев на подбородке Якова, медленно, но верно пробираясь ниже, заставляя Озерного выгнуться в обруч, чтобы подставить своё тело под желанные губы, снова ощутить то тепло, рассеивающее метель в его душе. —Я так давно ждал этого. – Хрипит Воронцов не в силах сдержать своих чувств, припечатывая слова горячим шёпотом между ключицами барабанщика. – Моя любовь... Язык коснулся чувствительных сосков, заставляя Озёрного вздрогнуть, посылая фонтан искр прямиком в голову, пока огненные губы дразнили чувствительные вершины, разбавляя поток текущего удовольствия равными укусами. Миша извиняющееся зализывал чужую грудь, специально дуя не неё, чтобы ещё больше разжечь угольки пламени их страсти. Одежда, словно лишний слой грубой мёртвой кожи, слезала с них обоих, обнажая две голые фигуру, оставаясь оборванными кусочками на талии Миши в виде брюк пока Яков, как змея в самый разгар линьки, уже освободился от всего лишнего. Пальцы сжимались, сгребая плечи Воронцова в складчатую гармошку, пока тот возился с бёдрами барабанщика, приподнимая их на нужный уровень, чтобы приставить ко входу два предварительно смазанных слюной пальца. Их взгляды столкнулись огромными пластами дрейфующих льдин, скрестившихся благодаря носу ледокола, крошась в труху как их предыдущие обиды и недопонимая. Решать проблемы через секс не в стиле этого странного тандема, но сейчас никто их них не в настроении сидеть и долгими часами обсуждать наболевшие вопросы. Хотелось отложить это дело на потом и просто слиться в единый клубок помятых ленточек, завязаться в процессе толстыми узлами и никогда не выпутаться друг из друга. Подушечки пальцев мягко надавили внутрь, любовно растягивая упругие стенки, почти молясь, чтобы там было так же туго, как и в их последнюю интимную встречу, чтобы убедиться, что больше никто из этого проклятого концертного зала не смог добраться до Озерного. Яков громко вздохнул, поощряя двигаться глубже, заново исследовать его проход, проталкивая фаланги внутрь. Чувствительная плоть горела, пока по лбу стекали струйки пота, но барабанщик клянется, что ничто другое не давало ему настолько мощного удовлетворения как пальцы Миши внутри. Воронцов двигался медленно, как делал это всегда, чтобы, не дай Бог, сделать Озёрному больно. Даже если виолончелист будет умирать от возбуждения, комфорт партнёра всегда будет на первом месте. Яков приподнял бедра выше, упираясь лбом в лоб Михаила, горячо дыша ему в лицо, не выпрашивая поцелуй, но зная, что с каждым новым добавленным пальцем академист будет утешать его мягким столкновением губ. В общем, так и случилось. Когда внутри Озерного оказалось уже четыре пальца, а слюна от "мокрого танца" стекала по подбородку, Воронцов наконец решил, что можно приступить к основной части. У них не было презервативов, но оба слишком доверяли друг другу, молча, без лишних слов подставляя тела для использования. Тупая головка коснулась расширяющегося прохода, размазывая предэякулят по кошечку мышц, чтобы улучшить трение. Ладони снова нашли свое место на талии Якова, призыва его действовать так, как хочется ему. —Давай. – прохрипел Воронцов, отдавая контроль Озёрному, зная, что тот заслуживает использовать Мишу так, как захочется ему, на совершенно любом уровне. Чужая кисть направила орган чуть выше, когда барабанщик обернулся через плечо, выдавливая милый, но уже до боли привычный вдох, прежде чем насадиться на головку. Гримерку окрасил первый громкий стон, ударяющийся о стены и мебель, эхом возвращающийся в уши Миши, заставляя его мурлыкать под нос с особой силой. Воронцов обвил Якова надёжным крепким кольцом, зарываясь носом в покрасневшую от укусов грудь, чтобы ещё раз пройтись влажной дорожкой по чувствительным соскам. Внутри барабанщика было узко, отчего мысли метались из стороны в сторону, побуждая волончелиста зацеловать парня до смерти, ведь если тот расслабиться, то неприменно кончит первым. Тем временем Яков коварно вилял бёдрами, пряча свой довольный затуманенный взгляд под покровом светлых прядей. Озерный расставил ноги шире, наслаждаясь мнимым контролем над ситуацией и этой позой, позволяющей сводить Мишу с ума. Одним резким толчком барабанщик насадил себя на член волончелиста, начиная движение. Удары кожа о кожу наполнили гримерку, пока Михаил плавился от жара чужого тела, впиваясь в любимую талию сильнее, оставляя красные полосы чуть ниже рёбер, не решаясь контролировать движения Якова. Тот улыбался, чувствуя как по спине струями течёт пот, а улыбка сама разрезает уголки губ при виде нуждающегося взгляда. Ему никогда не было так тепло за последние недели разлуки. —Яков... Я скоро кончу. – Хрипит Миша делая судорожные вздохи, двигая бёдрами навстречу толчкам Озерного, чувствуя как парень намеренно сжимает его внутри. —Терпи. Ты думаешь, я ещё не наигрался с тобой? – хитро спрашивает барабанщик на высоте очередного полустона. Его бедра нарочито замедлились, не попадая в ритм сердца, насаживась настолько плавно, что у Миши темнело в глазах. Чернильные пятна пачкали обзор, пока Яков наклонился ближе, впиваясь губами в ещё не отмеченную кожу, оставляя замысловатые метки, понятные только ему самому. Но вместо того, чтобы мириться со всем происходящим, мозолистые пальцы Миши обхватили чужой член, быстро поглаживая его в такт их общего движения, явно заставляя Якова врасплох. Барабанщик начинает дышать чаще, протестующе сжимая плечи Воронцова, но не имея никаких сил, чтобы противостоять этой сладкой ласке. В уголках глаз появились первые капли слез, вызванных обилием стимуляции сзади и спереди, а так же попыткой виолончелиста перехватить контроль. Подушечки сладко давили на уретру, а свободные пальцы зажимали его член в тугое кольцо, пока сам Воронцов наслаждался полувсхлипом, перерастающим в стон сдерживаемого удовольствия. —Воронцов! Ты... – Но барабанщик не смог высказать своё возмущение в полной мере, чувствуя как тысячи бабочек в животе одним разноцветными клубом спутанных крылышек и усиков поднялись вверх по паху, выливаясь потоком спермы сквозь пальцы его парня, белой полупрозрачной жидкостью пачкая чужой торс. Сладкая судорога одним щелчком окатила позвоночник Якова, сгибая юношу в локтях, заставляя того задыхаясь прильнуть к груди Миши, лениво приподнимая задницу в воздух. Его партнёр кончил с ним практически одновременно, дрожащими руками помогая Озерному слезть с мягкого члена, чтобы тот почувствовал пустоту внутри. Они пролежали так какое-то время. Пальцы Озёрного разглаживали морщины на чужой коже, медленно, но чувственно очерчивая подушечками пальцев родные контуры, пока раскаленная раскрасневшаяся щека прижималась к ключице Миши. Виолончелист в свою очередь осторожно сжимал Якова в объятиях, прижимаясь подбородком к спутанным прядям, не позволяя прохладному воздуху гримерки проникнуть сквозь его импровизированный "кокон". Никто из них не хотел одеваться и предпринимать хоть малейшие усилия для того, чтобы проверить, закрыта ли гримерка. Хотя, судя по подозрительной тишине снаружи, никто даже не собирался тревожить их. —Я хочу есть. —Предложение сходить в то кафе за углом все ещё в силе. –Говорит Миша опуская свои глаза вниз, проводя кончиками пальцев по лопатке, словно ища шрам от мнимых крыльев, прощупывая мышцы и кости в поисках белоснежного мягкого пушка. Ведь простить такого идиота как он мог только ангел. —Уже поздно, они закрываются примерно через час. —И когда ты успел посмотреть на часы? —Когда слезал с твоего члена, Воронцов. Между прочим я не могу появиться в приличном месте в таком виде. – Бурчит Яков немного краснея, чувствуя как чужие пальцы уже спускаются к его проходу, чтобы мягко коснуться перепачканного спермой колечка мышц, из которого все ещё вытекала жидкость. – Даже не думай, второго захода не будет. Я все ещё обижен на тебя. —Тогда просто поедем ко мне? Помоемся, закажем доставку... – Вздыхает Миша, встречаясь взглядом с Озёрным, тут же оставляя нежный отпечаток губ на его носу. –... За мой счёт. Возьмёшь всё, что нравится. —И ты правда думаешь, что меня можно купить едой... Такое впечатление я оставляю о себе? —Почти. – хихикает Миша, не спеша зарываясь в волосы Якова своим носом, вдыхая запах секса, шампуня и чего-то приторно-сладкого. – За эту лапшу с соусом из лавы ты продашь всё что угодно. Миша тихо смеётся, оставляя невысказанное "даже меня" висеть в воздухе на ниточке, не подозревая, что Яков уже заметил этот неприятный "объект", поспешив сорвать его, чтобы не отягощать момент. —Я люблю тебя. – говорит барабанщик тихо, но искренне, встречаясь с глубиной чужих глаз, добровольно утопая в омуте чувств, пахнущих весенним теплом и цветущей календулой – его единственным островком среди этой вечно холодной, непроглядно тёмной зимы. —Я тоже тебя люблю, больше чем ты можешь себе представить. – отвечает виолончелист с нежной улыбкой, переплетая их пальцы, образуя маленькую плетеную корзиночку из гибких сухожилий и твердых костей. Их музыка снова пела соловьиные песни, окрашивая жизнь яркими мазками любви и доверия.