Coach from Ashes

Он старался. С каждым днём, с каждым утренним пробуждением он надевал на себя чужую маску — маску того самого Ната, которого знали все: жизнерадостного, болтливого, солнечного, чуть нелепого, но любимого. Он пытался держаться. Пытался быть. Игриво кидался подушками, отпускал шутки за ужином с командой, делал вид, что его волнует, сколько баллов набрал Кевин на тренировке. Он смеялся. Улыбался. Делал фото. Он ел — понемногу, на виду. А потом шёл в душ. Или в туалет. И вырывал из себя всё, чего так не хотел принимать. Он игнорировал взгляды — слишком сочувственные, слишком внимательные. Он игнорировал тренера, когда тот просил его «просто поговорить». Игнорировал Бетси и её мягкие, будто ватой обёрнутые слова: «Натаниэль, это может быть не сразу, но... я здесь, если ты решишь...». Он был не здесь. Он пытался забыть. Кевин. Рико. Жан. Люк. Хозяин. Он вычеркивал их имена из памяти, затирал воспоминания. Он так старался. Но минуты стали днями. Дни — неделями. Недели — месяцами. Вот он, словно вчера, выходит из дома Эндрю, завернутый в его запах, в его одежду, с чашкой какао в руках. А вот уже Хэллоуин, его дурацкий костюм и мёртвая улыбка на лице. Вот родительское собрание, где он выдавливает фальшивую гордость за свои оценки. День благодарения. Смех. Запах тыквенного пирога. Крик в голове. Скоро — Рождественские каникулы. Скоро — Гнездо. — Нати, дорогой, можешь подать мне тот пунш? — ласково попросила Элисон. Он протянул руку. Он жил. Он дышал. Он был как будто даже в порядке. Зимний банкет. Снова Вороны. Снова Рико. Он будто ушёл в автопилот. Все слова, все улыбки были записаны заранее. Он старался казаться целым. Но стоило Кевину осенью кинуть небрежное: — Ты набрал, кстати. Что, решил перейти в тяжёлый вес? А потом появился он. Рико. С этим взглядом. С этим полуулыбкой. С этим шёпотом. И всё рушилось. Снова пропасть. Снова зубы, руки, голос. Снова — боль. Он правда старался. Но сил больше не было. Он шёл по коридору, не помня, как оказался там. Снова этот грёбаный туалет. Снова эта долбаная третья кабинка. Но в этот раз — не он. Жан. И в руках — билет. — Домой, — прошептал Жан, смотря на него с тем единственным настоящим сожалением, что Нат когда-либо видел от кого-то из Гнезда. И Нат смотрел на билет. И думал: «А был ли я вообще здесь?..» …и всё происходило будто в затяжном сне. В мутном, сером, выцветшем от боли сне, где не было ни верха, ни низа — только туман. Пелена, что стелилась перед глазами, затуманивала разум, делала каждый шаг механическим, каждое действие — чужим. Вот он — Натаниэль — стоит на холодном перроне, сжимает чемодан, целует Джози в висок. Обнимает Луну, стараясь держаться. Не дрожать. Он отправил их, отправил в Британию — туда, где безопасно. Он солгал, как будто сам себе. Для всех остальных — он летит с ними. Просто семейный визит. Только один человек знал правду. Один единственный. Кевин. Трусливый. Молчаливый. Ненавидимый и нужный одновременно. Проверка удостоверения. Проверка багажа. Слепые, механические улыбки сотрудников. Объявление посадки. Стюардессы с натянутыми лицами. Он идёт по рядам. Ищет своё место. Садится. Пристёгивается. Рико. Рико. Рико. Эхо в голове. Голос. Взгляд. Прикосновение. Крики. Смех. Удары. Приземление. Земля чужая. Воздух — колючий. Машина ждёт. Черная. Полированная. Жуткая. Жан за рулём. Он молчит. И Нат молчит. Молчание между ними громче выстрела. Он возвращается домой. В гнездо. В ад, из которого выбрался. Их взгляды — знакомые, мерзкие, плотоядные. Их ухмылки. Их касания. Их голоса. Они не изменились. И он — тоже. Он просто стал тише. Просто стал пустее. Просто научился не кричать. Рико встретил его, как всегда, на верхней площадке лестницы. С этим хищным, почти безмятежным взглядом, с руками в карманах, будто ничего не произошло. Будто всё это было нормально. Будто Нат принадлежал ему. — Ты вернулся, — тихо. Противно. Как яд под кожу. — Конечно вернулся, — отозвался кто-то его голосом. Сухо. Холодно. Механически. Он стоял. С чемоданом в руке. Один. Среди них. Среди них всех. И не было уже пути назад. Только вперёд. Вглубь кошмара. Жизнь Натаниэля превратилась в мрачную, зацикленную симфонию боли. Каждое утро начиналось одинаково. Словно будильник в его голове, не дававший забыться. Даже не позволявший толком спать. Он просыпался в пустоте. Без звуков. Без чувств. Словно в теле, которое не его. Тренировка. Холодная форма. Молчаливый Жан подаёт бутылку воды. Боль в мышцах — единственное напоминание, что он ещё живой. Натаниэль выполнял команды. Бежал. Бил. Принимал. Сражался. Он был машиной, только слишком человечной, чтобы не чувствовать. Завтрак. И вот снова он. Рико. Всегда разный, всегда непредсказуемый. Мог быть «нежным» — с фальшивыми ласками, с отравленными словами о «принадлежности», о «связи», о «жертве». Мог быть жестоким — с глухими ударами, с изощрёнными унижениями, с новой игрой «сломай своего короля». Каждое утро Натаниэль застывал на грани паники, не зная, кем будет Рико сегодня. Но всегда он оставался охотником. А Нат — дичью. Тренировка. Обед. Хозяин. После очередной порции издевательств на поле — снова к «хозяину». Он был стабильным. Всегда одинаковым. Его рутина почти успокаивала — отвратительно, но факт. С ним не было страха неизвестности. Только грязное, мерзкое, но предсказуемое насилие. Нат отстранялся. Уходил в себя. Иногда он даже заранее знал, что скажет или сделает хозяин. И в этом была извращённая форма контроля. Если я знаю, что будет, я хотя бы могу закрыться внутри. Тренировка с воронами. Под крики. Под насмешки. Под плевки. Он не был игроком. Он был куклой. Его толкали. Давили. Пробовали на прочность. Но он не ломался. Не до конца. Он кривил губы в усмешке, даже когда губы трескались. Он отвечал хладнокровно, даже если в голове был белый шум. Он стоял. Пока мог. Вечер. Жан. Бинты. Иногда Жан приходил. Приносил аптечку. Садился рядом. Молчал. Иногда бинтовал раны. Иногда просто держал его за плечо. И это было больше, чем весь мир. Сон. Точнее — его жалкое подобие. Он засыпал на кровати, если позволяли. На полу, если не повезло. В обнимку с собственным страхом. Иногда, прижавшись лбом к коленям, уговаривал себя дожить до утра. Иногда — пытался вспомнить, как звали собаку, которую он гладил в детстве. Чтобы просто вспомнить, что он — человек. --- День за днём. Ничего не менялось. Кроме Рико. Рико всегда находил новые способы. Он не повторялся. Он искал грани. Он был художником пытки, а Натаниэль — его холстом. Он рисовал на нём боль. Новую. Изощрённую. Словами. Прикосновениями. Унижениями. Он добивался одного — сломить его разум. А Нат… Он трещал. Он крошился. Он истончался, как стекло на морозе. И только одно держало его: всё закончится. Когда-нибудь. Всё заканчивается. Он просто не был уверен, будет ли он жив к этому моменту. Эти три недели действительно его сломали. Не надломили. Не потрепали. А именно — сломали. Словно тонкое стекло, которое терпело-терпело — и треснуло от одного последнего, слишком резкого прикосновения. Он сидел в самолёте, сгорбленный, с руками, сжатыми в коленях. Каждая мельчайшая царапина — пульсировала. Каждый шов — натягивал кожу, как будто всё тело было скроено заново и криво. Весь он — дышал болью. Не было ни одного клочка его тела, который бы не помнил. А хуже тела была голова. Там всё повторялось, перематывалось, крутилились голоса: – «Омега, которому повезло быть нашим». – «Смотри, как ты просишь ещё». – «Ты ведь этого хочешь, Нати.» Он слышал смех. В каждом шорохе. В каждом щелчке ремня соседа. Он чувствовал руки, которых не было, но которые всё ещё, казалось, сжимали его запястья. Если бы в его желудке было что-то, кроме горькой жёлчи, его бы точно вырвало — на стюардессу, на соседа, на пол, на самого себя. Он просто сидел, стараясь не дышать. Стараясь не чувствовать. Телефон в руках. Пальцы дрожат. Он не знает, кому звонить. Джози? Она ребёнок. Он не должен. Жан? Предатель. Кевин? Молчун. И всё же… Ваймак. – Привет, тренер… – голос прозвучал, как чужой. Хриплый. Сломанный. Мёртвый. – Можно Джози побудет у вас… немного…? В трубке повисло молчание. Потом тревожный, резкий голос: – Нат, ты как? Ты в порядке? – Нет… я не в порядке. – собственные слова ударили, как пощёчина. Они вырвались — и натолкнули на истерический смешок, как судорогу. Но это был не смех. Это была трещина. – Ладно. Присмотрю за ней, Хетворд. – Спасибо… – еле слышно. Всё, что он мог. Джози — в безопасности. Теперь оставался только он сам. Он написал Лине. Просил остаться у Ваймака. Без объяснений. Он не мог никому объяснить. И не должен был. А потом… Он нажал имя, которое действительно хотел набрать всё это время. Эндрю. Гудки. Один. Второй. И вот — глубокий, тёплый, немного хриплый голос, который он жаждал услышать. – Нат? – Эндрю… можешь… забрать меня? Я… в аэропорту… – всё, что он успел сказать, прежде чем голос дрогнул. Он сжал телефон, как спасательный круг. Как доказательство, что он ещё здесь. И он знал — Эндрю приедет. Он всегда приходил тогда, когда все остальные уходили. Эндрю приехал через полчаса. На глазах — тень тревоги, в движениях — напряжённая сосредоточенность. Он почти бежал по терминалу, взгляд цеплялся за каждую тёмную куртку, каждый капюшон. Он проверял лица, всматривался — всё не то, не то, не он. И вот — в самом углу, у колонны, в полутени, словно слипшийся с ней, сидел кто-то. Кто-то. Худой, измученный, сломанный. Голова откинута к холодной плитке колонны, руки дрожат. Он с трудом дышал — коротко, с хрипом, как будто лёгкие не справлялись. На пальцах — ссадины. На шее — синяки. Капюшон низко надвинут на лицо, но из-под него выбивались волосы — грязные, спутанные, всё ещё слипшиеся от крови. Он выглядел не просто потерянным — он выглядел так, как будто не вернётся обратно. Эндрю резко замер. Сначала он не узнал его. Но потом — почувствовал. Он знал его силуэт. Знал, как тот держит плечи, как склоняет голову. Он знал этого человека. Даже в таком виде. Даже если бы осталась от него только тень. – Натаниэль… – прошептал он, и голос едва не сорвался. Он подошёл, медленно, без резких движений. Присел рядом. – Нат, это я. Эндрю. Я здесь. Протянул руку — медленно, на уровне взгляда. Не касаясь, просто показывая: я рядом. Я не причиню боли. Нат едва приоткрыл глаза. Мутно, не сразу узнал. Но когда узнал — плечи дрогнули. Он ничего не сказал. Просто облокотился лбом о грудь Эндрю. Просто — разрешил себе дышать. Эндрю осторожно обнял его, почти не касаясь — только ладонью по спине, только шепча: – Ты дома. Всё, ты дома. Я тебя забрал. Никто больше не тронет. И, впервые за долгие недели, Нат не был один. Эндрю держал его аккуратно — почти невесомо, пальцами обхватив локоть, словно любое лишнее движение могло причинить боль… или разрушить хрупкую конструкцию, на которую теперь походил Нат. Он не говорил — просто шёл рядом, поддерживал, ловил, если тот спотыкался, и не отпускал. У машины он открыл дверь, помог устроиться на переднем сидении, закинул сумку в багажник — и быстро оказался за рулём. В салоне пахло чисто, нейтрально, будто специально выветрено для кого-то, кто слишком долго вдыхал грязь. – Куда тебя? Больница? Дом? Ко мне? – спросил Эндрю, не глядя, но голос дрогнул. – …в гостиницу. – выдохнул Нат едва слышно, глядя в никуда. Без слов Эндрю крутанул руль, резко выехав на трассу. Он не спорил, не настаивал — просто делал. Он понимал: сейчас не место уговорам. На ресепшене он почти вырвал ключ из рук администратора, оформив всё молча и быстро. Двухместный номер. Без лишних слов. В холле — поддержал. В лифте — придержал. В коридоре — не отпускал. Каждый шаг был осторожным, точно выверенным. Он ловил каждый намёк на боль, слабость, страх. Он не прикасался без разрешения, но и не оставлял одного. Когда дверь номера закрылась, он первым делом повёл Ната в ванную, усадил прямо на тёплый кафельный пол, спиной к стене, чтобы не вымазать постель, ковры, мебель… Всё, к чему бы Нат мог прикоснуться, казалось ему слишком чистым — не по вине Ната, а потому что мир не заслуживал касаться его сейчас. – Побудь здесь… Я сейчас всё устрою. – сказал он, присев рядом. Он набрал Аарона: – Сюда. Срочно. Аптечка, одежда. Жду. – Ты можешь хотя бы… – Быстро, Аарон. Не тяни. Через пятнадцать минут — стук в дверь. – Где? – Аарон влетел с тревогой в голосе. – Вот. Держи. – Эндрю молча вырвал у него всё, что просил: лекарства, бинты, запасную одежду. Даже еду. – Слушай, Эндрю, подожди, ты можешь объясни... Хлоп. Дверь захлопнулась прямо перед его носом. – Эндрю, какого чёрта?! – взорвался Аарон из-за двери. За дверью было слишком тихо. Ни ответа, ни раздражённого вздоха, ни шутки — ничего. Аарон замер на секунду, уставившись в дерево двери, потом приложил к ней ладонь. — Эндрю…? Но за дверью уже началась другая сцена. Эндрю опустился на корточки рядом с Натом. Тот всё ещё сидел на холодной плитке в ванной, опершись спиной на стену. Голова чуть склонена, дыхание — неглубокое и неуверенное. Глаза полуприкрыты. Словно бы он не до конца здесь. Или хотел не быть здесь. — Я сейчас, хорошо? Я сделаю всё осторожно, — прошептал Эндрю, как будто боялся потревожить. Как будто голос мог причинить боль. Он начал с самого простого: открыл аптечку, достал антисептик, бинты, ватку. Каждое его движение — медленное, продуманное, точное. Как хирург, боящийся задеть живое. Он снял капюшон. Волосы Ната были спутаны, клоками. В нескольких местах склеены засохшей кровью. Эндрю зажал челюсти, но молчал. Он начал с царапин на лице. Ссадины на губе. Потом аккуратно закатал рукава — синяки, порезы, следы верёвок или пальцев. Он обрабатывал всё. Без звука. Без паники. Только иногда отводил взгляд, чтобы не разозлиться так, чтобы руки дрогнули. — Всё нормально, я здесь, — повторял он время от времени, даже когда Нат молчал. Наконец, он протянул ему воду и обезболивающее. Нат посмотрел на него… мутно, будто сквозь стекло. Но всё-таки взял. Выпил. — Надо переодеться. Я помогу. Только если разрешишь. — Тихо. Уважительно. Нат не ответил, но не отстранился. Этого хватило. В какой-то момент Нат вдруг вцепился в запястье Эндрю. — Ты не уйдёшь? — прохрипел он. Эндрю посмотрел на него — серьёзно, чётко, прямо: — Я не уйду. Ни сейчас. Ни потом. И тогда, только тогда, Нат закрыл глаза. Позволил себе чуть-чуть расслабиться. Потому что кто-то наконец сказал ему правду. Потому что кто-то остался. Эндрю аккуратно переодел Ната в чистую, мягкую одежду — футболку и свободные штаны, которые едва свисали с худощавого тела омеги. Он тщательно мыл только голову — остальные части тела покрывали раны, ссадины, швы и следы укусов. Нат тихо просил оставить эти участки нетронутыми, и Эндрю не настаивал, не причинял боли. Медленно и нежно, словно боясь нарушить хрупкость момента, он перебирал прядки, легко массировал кожу головы, стараясь не торопиться, быть как можно аккуратнее. Вода была теплой, будто согревала не только тело, но и душу. Когда волосы были вымыты, Эндрю аккуратно вытер их мягким полотенцем, а затем включил фен — дул тихий теплый воздух, который сушил пряди, не тревожа Ната. Теперь Нат лежал в уютной, мягкой постели, усталое тело болело от каждого движения, но внутри на душе было немного легче — словно надломленная трещина начала понемногу склеиваться. — Правда? — прохрипел Нат, тихо, почти шепотом. — Моя очередь. — голос Эндрю был ровным, но в нём чувствовалась усталость и какая-то растерянность. — Где ты был? — «Гнездо». — коротко ответил Нат. — Какого чёрта? — в комнате повисло напряжение. — Моя очередь, — передразнил его Нат с едва заметной улыбкой. — Почему... почему ты так ко мне добр? — спросил он, голос чуть дрожал. В комнате воцарилась тишина — не та, что гнетёт и пугает, как в гнезде, а теплая, спокойная, домашняя. — Не знаю... — выдохнул Эндрю, собираясь с мыслями. — Просто поступаю так, как мне кажется правильным... Почему ты понял? Нат тяжело дышал, слова давались с трудом, но он старался. Попросил Эндрю дать ему телефон и подозвал к себе, чтобы тот сел рядом на кровать. Он открыл галерею и пролистал к самому верху. Показывая фото, сказал тихо: На первом снимке — маленький комочек, укутанный в пелёнки, лежащий в колыбели. Рядом — плюшевый зайка. Подпись гласила: «С днём рождения Джози». Нат задержал взгляд на фотографии, а потом продолжил — это был его маленький мостик к прошлому, к чему-то светлому и настоящему, что он теперь пытался сохранить даже среди боли и страха. — Это? — спросил Эндрю, глядя на фото с растерянным и чуть тревожным выражением. — Моя дочь, Джози. — голос Ната был тихим, но в нём звучала вся тяжесть воспоминаний. — Она причина, по которой мёртв мой отец. Причина, по которой дядя вытащил меня из гнезда. Причина, по которой я не сдавался. Из-за неё я продолжал жить и надеяться на светлое будущее. Она ответ на твой вопрос про Кевина. Он аккуратно отдал телефон в руки Эндрю, давая тому возможность самому рассмотреть снимки. Но тот не спешил перелистывать дальше — взгляд зацепился за дату на первом фото. — Сколько тебе было? — тихо спросил Эндрю, словно боясь услышать ответ. — Шестнадцать, — ответил Нат, и в этом слове было столько боли и юной храбрости, что оно прозвучало как признание и мольба одновременно. Слёзы катились по щекам, горячие и неудержимые, когда он продолжил: — Но когда ей было полтора месяца… — голос срывался, а грудь сжималась от боли, — она кричала так, что казалось, будто весь мир рушится. Я подошёл, чтобы дать ей соску, а когда коснулся её лобика — почувствовал ужасную жару. У неё была сильнейшая температура. Пауза. Его глаза потемнели, губы дрожали. — Она лежала в реанимации несколько дней… И меня не пускали к ней. Я был разбит, словно меня вырвали из жизни. И только тогда, когда я не мог быть рядом, я впервые понял… что люблю её. Что боюсь потерять её всем сердцем. Он закашлялся, словно вся боль и страх вновь нахлынули одновременно. — Я простоял у её палаты трое суток подряд, не смея уйти. Я не ел. Я не спал. Я молился — всем богам, во что никогда не верил, лишь бы с моей крошкой было всё в порядке. В комнате повисла тяжёлая тишина, но в этом молчании было что-то живое, настоящее — это была боль, любовь и надежда, переплетённые вместе в одном хрупком сердце. Нат замялся, глаза блестели от слёз, голос дрожал: — Можно… можно тебя обнять? Эндрю не сразу поверил ни в просьбу, ни в собственный ответ, но тихо сказал: — Да. Нат осторожно приблизился, дрожа всем телом, и тихо заплакал в грудь Эндрю. Его плечи судорожно подрагивали, выплёскивая всю боль и накопленное горе. Слёзы горячими струйками текли по щеке, мокрая ткань рубашки впитывала каждую каплю. Эндрю, словно твердая скала, стоял неподвижно, крепко обнимая Натаниэля, не говоря ни слова. Его руки нежно, но надёжно обвивали омегу, словно говоря без слов: «Я здесь. Ты не один». Он прижимал его крепче, позволял выпустить всю боль, молча поддерживая и давая почувствовать, что этот момент — не про страх и одиночество, а про принятие и защиту. В этом молчании, наполненном только звуками всхлипов, зарождалась тихая надежда — маленький свет в густой темноте. Нат продолжал тихо всхлипывать, постепенно расслабляясь в крепких объятиях Эндрю. Его тело, дрожа от накопленного напряжения, медленно отпускало страх и боль. Слёзы стекали, оставляя на его щеках следы горечи и утраты, но вместе с тем — и облегчения. Эндрю не торопился отводить рук, не прерывал этот хрупкий момент. Его дыхание ровное и спокойное было словно тихим якорем, удерживающим Нат от падения в бездну отчаяния. Он слегка поглаживал спину, мягко проводил пальцами по волосам, словно говоря: «Я рядом. Всё будет хорошо». Молчание вокруг стало наполнено теплом и пониманием — больше не нужно было слов, чтобы чувствовать поддержку. В этом простом прикосновении, в этой тишине — рождалась сила, которая могла помочь Натаниэлю сделать следующий шаг, найти в себе силы жить дальше. Нат тихо засыпал, уткнувшись в грудь Эндрю, его дыхание постепенно становилось ровным и спокойным. Тело омеги расслаблялось, словно наконец отпуская тяжесть всего пережитого. В объятиях альфы он казался таким хрупким, как будто мог растаять в любой момент. Эндрю, ощущая это, замер — боялся пошевелиться, боялся издать хоть звук, чтобы не разбудить его. Он медленно опустил руку, аккуратно обнимая Ната так, чтобы поддержать, но не сдавливать. В комнате стояла нежная тишина, прерываемая лишь тихим, ровным дыханием, которое стало для Эндрю самым спокойным и родным звуком. Он не спешил, не отрывался, оставаясь неподвижным, будто боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий покой. В этот момент мир вокруг словно замер — остался только он и Натан, связанный невидимой нитью доверия и тепла. И в этом молчании, в этом тихом объятии, было больше слов, чем в любых разговорах — было настоящее понимание и забота, которую невозможно выразить иначе. Пока Нат спал, Эндрю осторожно взял в руки телефон и начал просматривать фотографии Джози. Сначала было всего одно — то самое, которое он уже видел: маленький комочек, укутанный в пелёнки, с плюшевым зайцем рядом и подписью «Днём рождения Джози». Но дальше снимков становилось всё больше и больше, словно каждый день из жизни девочки запечатлевался в кадре. Первые фото после этого были сделаны в больнице — нежные, трогательные моменты маленькой борьбы за жизнь. По датам было видно, что с того момента прошло больше месяца, и теперь фотографии становились почти ежедневными. Эндрю видел, как девочка растёт, меняется, как меняется её взгляд и улыбка. На многих кадрах мелькал и сам Нат — молодой, почти ещё мальчишка, с искренней улыбкой на лице, влюблённый отец, который с трепетом смотрит на свою дочь. Чем старше становилась Джози, тем больше она походила на него: те же огненно-рыжие волосы, те же небесно-голубые глаза, та же нежная улыбка, которая могла растопить любое сердце. Эндрю смотрел на эти фотографии, чувствуя, как перед ним раскрывается целая история — история борьбы, боли и, вместе с тем, любви, которая была сильнее всего. И в эти тихие мгновения, глядя на лицо маленькой Джози, он словно понимал ещё глубже, почему Нат продолжал держаться и не сдавался, несмотря ни на что. –Что вы тут делаете? — спросил Нат, едва слышно, глядя на Эби и Ваймака. –Тот же вопрос, Хетворд, — ответил Ваймак с резкой интонацией. — Какого хрена ты здесь, а не в больнице или хотя бы у Эби дома? Нат растерялся, не знал, что сказать, и просто посмотрел на Эндрю. –Не смотри так на него, — вмешался тренер. — Он правильно сделал, что позвонил мне. Я здесь, с твоей дочкой, спрашиваю про тебя. А она говорит, что ты не летал с ними?! Ваймак не мог остановиться — кричал, возмущался, обвинял в безрассудстве и безответственности. Эби, уставшая от перепалки, резко вышвырнула его за дверь: –Эндрю, ты тоже выйди, я должна осмотреть Натаниэля. Но Эндрю не двинулся с места. –Он может остаться, — смущённо сказал Нат. В комнате воцарилась тишина, пока Эби внимательно осматривала Ната, перевязывала раны, обрабатывала ссадины и синяки. Ее движения были уверенными и бережными, словно стараясь залечить не только физические, но и душевные раны, которые скрывались под кожей. Эндрю будто держал себя в железных оковах, не позволяя чувствам прорваться наружу, но Нат читал по глазам многое. Взгляд альфы был наполнен тягучей, горькой болью — словно каждое касание к его телу, каждое прикосновение к шрамам отзывалось в сердце Эндрю острым ножом. Он не спешил, осторожно смотрел на каждую царапину, как будто боялся причинить ещё большую боль — и в этом было что-то почти трогательное, словно он пытался через свои глаза и руки хоть немного унять тот ужас, что пережил Нат. Когда Эндрю задерживал взгляд на ожогах от сигарет хозяина, в его глазах мелькала едва сдерживаемая ярость и беспомощность одновременно — это была боль человека, который не смог защитить того, кто стал ему дорог. Трепет в каждом движении, в каждом взгляде, в каждой едва заметной морщинке на лбу — всё это говорило о том, что для него Нат — не просто раненый друг, а что-то гораздо большее. В эти моменты, когда глаза Эндрю наполнялись безмолвным страданием, Нат понимал, что альфа не просто видит его физическую боль, но и чувствует её всей своей душой. И пусть слов не было, эта тишина между ними была полна глубокой, непередаваемой нежности и сострадания, которые не требуют объяснений. После того как Эби тщательно осмотрела и перевязала раны Ната, Эндрю аккуратно собрал все его вещи — одежду, сумки, мелкие личные вещи — и помог омеге подготовиться к возвращению домой. Они вышли из гостиницы, и на улице свежий вечерний воздух будто немного развеял тяжелую атмосферу. Стоя перед Натом на коленях, Эндрю с осторожностью развязывал его шнурки, руки слегка дрожали — возможно, не от усталости, а от напряжения и переживаний. В его голове крутились тревожные мысли: как же так получилось, что Нат дошел до такого состояния? Как он мог допустить, что тот пережил столько боли и унижений? Это было болезненно и страшно. «Останешься?» — тихо спросил омега, едва поднимая глаза, полные надежды и робкой мольбы. Эндрю поднял голову и встретился с этим взглядом — таким открытым, уязвимым, таким настоящим. — Да, — ответил он спокойно, — но не надумывай себе ничего. Накинуть поводок на меня у тебя не выйдет.» Нат сначала не сразу понял смысл сказанного, но вскоре ехидно улыбнулся и парировал: «Ты сам уже это сделал.» прошептал Нат. — «Сука...» — выдохнул Эндрю, и в этой короткой реплике звучала и усталость, и признание, и даже какая-то почти братская привязанность, которая теперь связывала их крепко, несмотря ни на что. Натаниэля официально отстранили от тренировок и любых обязанностей — «на восстановление», как сказали. Он был против. До злости. До слёз. Он ненавидел бездействие. Оно напоминало ему о беспомощности, от которой он так долго бежал. Он ругался, упирался, пытался спорить с врачами к которым его всётаки отправили, с Эндрю, с Ваймаком. Но в конце концов — Эндрю каким-то чудом сумел уговорить его. Может, тоном. Может, взглядом. Может, потому что не навязывался, а просто был рядом. Теперь дни Ната были тише. Странно пустые. Без шума раздевалок, без боли после тренировок, без криков тренера, без команды. Иногда он смотрел в потолок, иногда просто сидел на балконе, закутавшись в худи, и пил холодный чай, забывая, что тот давно остыл. Он не знал, как чувствовать себя живым, если вокруг — только тишина. Джози пока жила с Ваймаком и Эби. И каждые пару часов ему приходили фото и сообщения. Она сегодня ела клубничный йогурт. Нарисовала радугу и дракона. Прочитала вслух страницу из школьной книги. Пошла в школу в платье с лисами и белых кедах. На фото она была — как всегда — солнечной, улыбающейся, с разбросанными по комнате игрушками и спутанными волосами. И каждый раз сердце Ната сжималось. Он любил её. Больше жизни. Но он не мог… он не хотел, чтобы она видела его таким. Сломанным. С пустыми глазами. С телом, которое не слушалось. С руками, дрожащими от воспоминаний. Он боялся, что она увидит в нём не отца — а чужого. Беспомощного. Немощного. Того, кто не может сам себе еду приготовить, кто просыпается в холодном поту, кто пугается резких звуков. Ему было стыдно. Он знал, что она всё поймёт. Знал, что обнимет. Что скажет: «я люблю тебя, папа». Но он также знал — тогда он точно разорвётся пополам. И пока он не склеился заново, пусть даже по швам — он не мог ей это показать. Не имел права. Эндрю как будто и не заметил, как переехал к Натаниэлю. Он всё чаще оставался на ночь, сначала под предлогом: «вдруг тебе станет хуже», потом без предлога вовсе. Нат перестал удивляться, когда слышал утром шум на кухне, запах кофе и что-то вкусное на сковородке. Его холодильник, который раньше в основном пустовал, теперь был полон еды, которую Эндрю сам выбирал и готовил. Маленькие порции, аккуратно выложенные на тарелке, с обязательной фразой: «ешь медленно. Не надо сразу — просто попробуй». Эндрю не давил, не торопил. Просто был. Когда надо — молчал. Когда надо — говорил. Иногда Нат даже забывал, что когда-то считал его… другим. Далеким. Сейчас Эндрю стал почти воздухом в его квартире — тихим, заботливым, живым воздухом, который дышал рядом, пока он сам учился вдыхать заново. Каждый вечер они что-то делали — играли в «Правду», смотрели фильмы (чаще всего те, где можно не думать, а просто быть). Иногда просто сидели в тишине, Нат лежал, прислонившись к нему плечом, и молчал. И это тоже было разговором. Иногда он говорил — не вслух, но глазами, касаниями, тяжёлым вздохом, который Эндрю понимал лучше слов. Эндрю продолжал ходить на тренировки — его, в отличие от Ната, не освободили. Он приходил домой в мятой футболке, уставший, но всегда с каким-то шоколадом, или коробкой клубники, или новой солью для ванны, которую «надо попробовать». Он приносил мелочи — и этим как будто говорил: «я помню о тебе. Я думаю о тебе. Я рядом». Он не лез в раны, не спрашивал, если Нат молчал. Но всегда был там, когда тот срывался. Когда слёзы, которые нельзя было остановить, скатывались по лицу. Когда кошмары будили среди ночи. Когда руки дрожали над чашкой чая. Эндрю просто был. Нат не говорил ему «спасибо». Эндрю не просил. Они оба знали: это не было одолжением. Это было чем-то большим. Необъяснимым. Спокойным. Настоящим. Они не планировали разговор по душам. Это случилось само собой — вечером, когда свет в квартире был приглушён, на столе стояла кружка с чаем, а в комнате витала та особая тишина, которую нарушают только слова, сказанные слишком давно накопившейся тяготой. Эндрю говорил первым. Медленно, неровно, будто собирая фразы по кусочкам, как стекло. Он рассказал о терапии — почти десять лет. Как когда-то его называли «монстром», и в тот момент это действительно подходило. Как он ненавидел прикосновения — не просто не любил, а взрывался от них, словно рана, на которую посыпали соль. И как сейчас, спустя столько лет, он может хоть как-то дышать в чьих-то объятиях… например, в Натаниэлевых. Он рассказал про брата — о том, как они почти ненавидели друг друга в детстве. Как каждый из них тащил на себе свои раны, и между ними стояла стена. Но с годами они научились хотя бы не кричать. Сейчас они не были лучшими друзьями, но хотя бы стали людьми друг для друга. Про Ники — он говорил чуть теплее. Как тот когда-то стал первым, кто не испугался его, кто встал между ним и миром, когда мир был особенно жесток. Из-за этого вмешательства Эндрю впервые попал на таблетки. Он не стал описывать, насколько это ломало и заглушало его, но глаза сказали больше, чем слова. Он признался, что долгое время не чувствовал себя человеком. Лишь перед самым возвращением в команду — его отпустили. Нат слушал, сжав руки, и потом, не дождавшись паузы, тоже заговорил. Про отца — с горечью. Про маму — с опустошением, будто даже вспоминать было больно. Про гнездо, про Рико, про людей, которые оставили на его теле и в душе шрамы, не заживающие до сих пор. Про Кевина и Жана — с осторожной благодарностью и стыдом. Про колено, которое болело даже сейчас, иногда не давая спать. Про дядю, который стал единственной опорой, когда всё рушилось. И чем больше они говорили, тем меньше между ними оставалось пустот. Ни один — Знаешь, — снова сказал Натаниэль, чуть тише, будто боялся спугнуть момент, — раньше я и мечтать не смел, что в моей жизни появится человек, которому я смогу доверить все… всё. Даже то, что запер в самых тёмных комнатушках своего сознания. Он говорил искренне, с лёгкой улыбкой и взглядом, полным тепла, глядя прямо на Эндрю. Тот, как обычно, лишь усмехнулся — краешком губ, насмешливо и почти нежно одновременно. Но Нат его уже знал. Знал, что за этой усмешкой скрывается больше, чем за любыми словами. Эндрю… Имя вспыхнуло в мыслях, как огонёк. Эндрю, Эндрю… Он больше не мог представить себе жизнь без этого человека. Без этого вечно угрюмого, безэмоционального для всех остальных, упрямого, как сам чёрт, и… такого же раненого, как он сам. Человека, с таким же темным, изломанным прошлым, со своими тайнами, демонами и ранами. И всё равно — он был светом. Или, по крайней мере, огнём в его ночи. Натаниэль тихо рассмеялся. Сначала просто улыбнулся своим мыслям, а потом начал смеяться по-настоящему — открыто, по-детски, искренне, с этим лёгким придыханием, которого Эндрю так давно не слышал. Он раскачивался на месте, чуть заваливаясь из стороны в сторону, и в какой-то момент потерял равновесие. — Ай! — вырвалось у него, когда тело резко пошло вбок. Он судорожно взмахнул руками, пытаясь за что-то уцепиться — и, конечно, вцепился в Эндрю. Альфа не был готов к такой атаке — и, потеряв опору, тоже завалился вперёд, увлекаясь за омегой. Они упали вместе, путаясь в подушках и пледах. Эндрю оказался сверху, удерживаясь на локтях. Тяжело дышал — то ли от падения, то ли от неожиданной близости. Его лицо было так близко… Нат чувствовал его дыхание на своей коже, ощущал тепло его тела над собой. Их взгляды пересеклись — карие глаза Эндрю смотрели прямо в душу, не отводя ни на миг. И вдруг всё стало слишком тихо. В этой тишине не было неловкости. Была только… близость. Глубокая, настоящая. Эндрю навис над ним, опираясь на согнутые локти, коленями упираясь в ковёр по бокам от тела омеги, словно оберегая его, словно создавая вокруг него кокон, в который не пробрался бы ни один кошмар. Их тела были так близко, что Нат чувствовал каждое движение — как подрагивают напряжённые мышцы Эндрю, как тепло его груди перекатывается по воздуху между ними, как чуть дрожат пальцы, впиваясь в одеяло по бокам. Нат лежал на спине, затаив дыхание. Его грудь медленно поднималась и опускалась, он чувствовал, как сердце бешено колотится, будто пытаясь вырваться наружу. Он смотрел прямо в карие глаза Эндрю, и взгляд был почти невыносимым — таким прожигающим, тяжёлым, но не от злости или боли… от чувств, переполняющих обоих. Он не мог отвести взгляд. И Эндрю — тоже. Время будто застыло. Воздух между ними дрожал, наэлектризованный. Их дыхание сливалось — глубокое, тяжёлое, неровное. Каждый вдох был будто признанием, каждый выдох — шагом к краю, за которым… неизвестное. Ближе, ближе, ближе. Лицо Эндрю зависло буквально в нескольких сантиметрах. Нат слышал, как у него перехватывает горло, как напрягается спина, как в уголках его глаз плещется что-то… что-то невероятно тёплое и бережное. «Он же чувствует то же самое… или?..» «Что, чёрт побери, ты делаешь со мной, Натан?» И в этой звенящей тишине, словно вспышка в ночи, Эндрю вдруг чуть усмехнулся — почти невидимо, но искренне, — и прошептал, всё ещё не отводя взгляда: — Ты такой неуклюжий. Это мило. Поцелуй был осторожным. Неуверенно-нежным. Эндрю коснулся губ Ната так, будто боялся не то что навредить — даже просто сломать этот миг. Он целовал его медленно, аккуратно, будто каждый миллиметр этого касания был обдуман, выверен, насыщен молчаливой заботой. Не страстью. Нет. Это было что-то мягче, тише, глубже. Он словно спрашивал: «Можно?.. А вот так?.. А если я ближе?..» Нат задрожал, но не от страха. Его дыхание сбилось, сердце ударяло в грудную клетку так яростно, будто собиралось вырваться наружу. Он не знал, куда девать руки — и просто вцепился пальцами в ткань на груди Эндрю, боясь, что если отпустит — всё исчезнет, испарится, окажется сном. И тут... запах. Лёгкий. Едва уловимый. Феромоны. После «Гнезда» они почти исчезли. Потухли. Нат и сам это чувствовал — как будто его тело больше не хотело издавать ни одного сигнала. Ни зова. Ни тепла. Ни жизни. Но сейчас… он ощутил свой аромат. Мягкий, чуть сладкий, с нотками мёда и тёплого молока. Он будто проснулся — потянулся к теплу, к заботе, к безопасности. Потянулся к нему. А вместе с ним — запах Эндрю. Глубокий, тёплый, терпкий. Он пах мокрым деревом после дождя, корицей и слегка дымом. Запах, от которого хотелось свернуться клубочком и уснуть на чьей-то груди. Запах, что будоражил. Обволакивал. Успокаивал. Эндрю чуть отстранился, всё ещё держась близко. Их дыхания спутались между ними, лёгкие касания лбами, взгляд в глаза — долгий, тяжёлый, хрупкий. Нат всхлипнул — но это был не плач. Это было… освобождение. От одиночества. От страха. От того, что он никогда больше не будет любим. И, впервые за долгое время, он почувствовал себя живым. Они всё ещё лежали на полу, укутанные в плед, экран ноутбука перед ними всё ещё показывал фильм, но ни один из них уже давно не обращал внимания на сюжет. Мягкий свет мелькал на их лицах, но куда ярче была та искра, что горела между ними. Нат лежал, прижавшись щекой к плечу Эндрю, стараясь хоть немного отдышаться после очередного поцелуя, но альфа, кажется, решил на этом не останавливаться. Он медленно провёл пальцем по его боку, вызвав дрожь и лёгкий вздох. — Эндрю… — выдохнул натянуто омега, — если ты продолжишь в том же духе, я не выдержу... — Хм? — невинно переспросил Эндрю, приподнимая бровь, хотя в его глазах плясал озорной огонёк. — А что я делаю? Я просто смотрю фильм. Он нарочно медленно потянулся к миске с попкорном, склонившись к уху Ната и прошептав с нажимом: — И ем. Нат всхлипнул от смеха и смущения, уткнувшись лбом в грудь Эндрю. — Ты издеваешься... — Конечно. — последовал мгновенный, гордый ответ. — Как иначе ты поймёшь, насколько ты забавный, когда краснеешь? — Я не краснею! — возмутился Нат, но это прозвучало так слабо, что сам тут же зажмурился. — Нет? Ну тогда подожди... — Эндрю поцеловал его в висок, потом в щёку, а потом так медленно провёл губами по его скуле, что у Ната подкосились колени, даже несмотря на то, что он уже лежал. — Остановись… — простонал он, неуверенно улыбаясь. — Ты сказал "остановись", но твои руки на моей шее говорят "ещё". Нат захохотал, задыхаясь от смеха и смущения, и слегка толкнул его. — Ты невозможный. — Зато теперь ты точно не помнишь, о чём фильм. — Эндрю притянул его ближе. — И это мой личный успех. — Угу. А ты точно меня не соблазняешь? — Если бы соблазнял, мы бы не лежали в одежде под пледом. Мы бы забыли, что такое кино. — прошептал альфа, дразняще укусив мочку уха. — Это так, разминка. Нат выдохнул, прижался к нему плотнее и пробормотал: — Ты сволочь, но я влюблён в тебя окончательно. — Добро пожаловать в клуб. — шепнул Эндрю, легко поцеловав его в нос. — Здесь у нас вечеринки с пледом, поцелуями и отсутствием сюжета в кино.