Фото со звездой

      После бурного, почти истеричного финала песни зал на секунду застыл, а потом взорвался — кто-то вскрикнул от восторга, кто-то аплодировал, кто-то просто опустился на пол, пытаясь отдышаться. Воздух густо наполнился запахом дыма от пиротехники, перегретого металла и пота. Свет приглушили, оставив сцену залитой приглушённым электрическим мерцанием прожекторов, а зал окутала полутьма, в которой блестели глаза и тлели сигареты.       Гул голосов заполнил пространство. Люди говорили вполголоса, переглядывались, обсуждали финальный трек, спорили о том, как круто барабанщик отыграл соло, кто-то уже шарил по карманам в поисках зажигалки или мелочи на бар. Всё смешалось в вязкую как мед атмосферу. Но Ло это почти не слышал.       Он стоял у самой сцены, так близко, что мог дотянуться до кабеля от гитары, что волочился по полу, и всё, что оставалось в его мире — это гулкое биение собственного сердца и ощущение, будто внутри что-то треснуло.       Музыка всё ещё звучала в голове, накладываясь на гул голосов, но это был уже не звук, а отголоски. Отзвуки ударов по барабанам, щемящий гитарный рифф, вибрация струн, от которой у Ло внутри дрожали кости. Это была та самая музыка, которая когда-то спасла его. И которая, как он думал, больше никогда не вернётся.       Он заметил это почти случайно: взгляд сам зацепился за Джона, который стоял, полуобернувшись к залу, поправляя гитарный ремень. Свет играл на его лице, обрисовывая резкие линии скул и подбородка. Волосы чуть взъерошены, на висках тёмные от влаги. А губы — в этой почти лукавой, небрежной ухмылке, которую никто в зале, кажется, не замечал. Кроме Ло.       И в этот момент Джон поднял глаза.       Их взгляды встретились. Мир в тот же миг сузился до одного маленького, почти несуществующего пространства между ними. Всё остальное исчезло — люди, гул, запахи, остатки музыки. Остался только этот взгляд. Прямой, немного дерзкий. Вызов, в котором читалось: «Я тебя вижу. Я тебя помню».       Ло не мог пошевелиться. Грудь сдавило так, что дышать стало трудно, а сердце забилось где-то в горле. Он вдруг поймал себя на том, что в голове слишком громко: не от музыки, не от шума — от собственных мыслей. И эти мысли пытались что-то сказать, но слов не находилось.       Джон не отвёл взгляда. Задержал его на миг — на крошечную, почти незаметную секунду дольше, чем положено. А потом подмигнул.       Ло вздрогнул. Будто что-то острое коснулось кожи. Будто между ними на мгновение натянулась тонкая, невидимая нить — и этот взгляд дернул её, заставив всё внутри перевернуться.       Он даже не успел опомниться, как музыка снова включилась — уже другая, фоновая, — но его мир уже не вернулся на место.       Когда объявили перерыв, толпа слегка рассеялась — кто-то двинулся к бару, кто-то — на улицу перекурить, кто-то остался у сцены. Музыканты начали убирать инструменты, кто-то из персонала потушил часть прожекторов, оставив лёгкую синеву. И в этом полумраке Джон быстро соскочил со сцены. Фанаты тут же потянулись к нему — кто-то крикнул имя, кто-то протянул руку, кто-то попытался схватить за рубашку, но он прошёл сквозь них, даже не замедлив шаг.       Он шёл прямо к Ло.       Каждое его движение было резким, уверенным. Ло даже не сразу понял, что происходит. Всё вокруг снова стало размываться. А потом — горячая ладонь схватила его за запястье. Пальцы Джона обжигали. Ло даже вздрогнул от этого резкого контакта — от того, как легко тот пересёк границу. — Пошли, — коротко бросил Джон, и это было не просьбой.       Голос его был чуть хриплым после выступления. Низкий, будто бархатный, с хрипотцой. И в нём всё ещё звучала музыка.       Он потянул Ло за собой, не оставляя выбора. И тот послушно шагнул вперёд, даже не успев сообразить, куда, зачем и что это значит.       Гримёрка встретила их плотной, почти удушающей полутьмой. Свет пробивался только из маленькой лампы в углу, отбрасывая тусклое пятно на стену и оставляя остальное пространство в тени. Пахло тяжёлым, въевшимся в мебель и старые куртки табаком, перегретым воздухом от давно не проветривавшегося помещения и сладковатым потом, который всегда остаётся после концертов. Где-то в стороне валялась старая гитара без струн, а на подоконнике догорела сигарета, оставив тонкую струйку дыма.       Дверь захлопнулась с глухим хлопком — коротким, резким, будто отрезав остатки реальности за спиной. Ло вздрогнул. Это движение было почти незаметным, но Джон уловил его. В темноте его глаза блестели, как у хищника.       И прежде чем Ло успел сделать хоть шаг, хоть вдох, хоть что-то понять — спина ударилась о стену. Холодная, шероховатая поверхность обожгла сквозь ткань футболки, и всё тело, как по сигналу, напряглось. Джон стоял слишком близко. Настолько близко, что между ними не осталось места ни для воздуха, ни для здравого смысла.       Ло слышал только собственное учащённое дыхание, кровь гудела в ушах, и всё происходящее казалось неправильным, но пугающе притягательным. Запах Джона — кожи, сигарет, сценического дыма — обволакивал, дурманил, мешал соображать.       И тогда Джон поцеловал его.       Это был не мягкий, не аккуратный, не осторожный поцелуй. Это был поцелуй, в котором скопилась вся усталость после концерта, всё напряжение, что висело между ними месяцами, и ярость, и желание. Губы Джона обрушились на Ло резко, почти грубо, вгрызаясь, оставляя болезненные, влажные следы. Язык скользнул внутрь, настойчиво, без разрешения, и Ло вырвался бы — да поздно. Он сжал кулаки, вцепившись в ткань футболки Джона, то ли чтобы оттолкнуть, то ли наоборот.       Внутри всё взорвалось. Смесь страха, стыда и запретного, болезненного удовольствия. Это было не нежно. Это было так, будто Джон пытался стереть с него что-то, оставить следы, запомнить этот вкус до дрожи, до боли в губах.       Воздух вокруг стал вязким, липким, будто сам напитался этим поцелуем. Сердце било так громко, что Ло казалось — его слышно на всю гримёрку. Он не мог понять, что сильнее: желание сбежать или схватить Джона за воротник и втянуть обратно.       Когда Джон отстранился, его дыхание всё ещё било в лицо Ло — горячее, тяжёлое. На губах блеснула удовлетворённая, дерзкая ухмылка, в которой плескалось что-то хищное. Глаза сощурены, взгляд цепкий, цепляющий, не дающий спрятаться.       Он медленно облокотился плечом о стену рядом, и вся его поза излучала ленивое, почти вызывающее довольство. Как будто это всё — его личная игра, и он только что поставил жирную галочку напротив очередного пункта. — Ну как, понравилось? — голос Джона был охрипшим, низким, будто ещё с налётом сценического драйва. И в этой простой, вроде бы ленивой фразе было столько яда, столько провокации, что Ло снова сжало грудь. Он не сразу нашёлся, что сказать. Голова кружилась, дыхание никак не восстанавливалось. А Джон смотрел, не отрываясь. Ждал. Будто знал заранее, что ответа достойного всё равно не будет.       Ло не ответил.       Он и не мог. Потому что слова застряли где-то в горле, в переполненной, до отказа натянутой груди. Потому что всё внутри бурлило, как перегретая жидкость в закрытом сосуде — стоило бы кому-то сейчас дотронуться, задеть, и его бы разнесло на части.       Он просто смотрел, как Джон, будто ничего не произошло, отстраняется. Спокойно, чуть даже лениво. Подходит к потрёпанному зеркалу у стены, в отражении которого дрожит их обоих неровный силуэт.       Подправляет одной рукой растрёпанные после концерта и поцелуя волосы. Стряхивает с тёмной рубашки пепел — небрежно, как стряхивают с одежды соринку или воспоминание о чьих-то прикосновениях. И тогда Джон заговорил. — Теперь сделай мне пару засосов, — голос скользнул в полумраке, густой, чуть хрипловатый после сцены, но вкрадчивый, как нож, что режет медленно. В этой фразе не было просьбы. Это был вызов, приказ, провокация, высказанная почти небрежно, но с таким подтекстом, что у Ло похолодели пальцы. — Надо подразнить этих идиотов в зале.       Гримёрка на мгновение будто сузилась, воздух потяжелел. Ком подступил к горлу. Щёки вспыхнули так, что Ло ощутил жар даже на висках. Как будто вся кровь в теле разом рванула к лицу.       Он видел его отражение в тусклом зеркале. Джон усмехался. Легко склонил голову набок. Медленно обнажил шею, откинув ворот воротника так, что свет скользнул по его ключице, по линии горла. — Ну? — тихо, чуть насмешливо. — Чего застыл? Боишься?       Ло сжал кулаки. Нет, так нельзя, не надо, не надо — но тело уже сделало шаг. Второй. Словно не спрашивая. Пальцы дрожали, когда он коснулся прохладной ткани куртки. Откинул её, обнажая горячую кожу. Пульс бился под пальцами так близко, так явственно, что Ло на секунду закрыл глаза, чтобы не свалиться с ног.       Запах — всё тот же: дым, кожа, немного сладкий пот и что-то резкое, дорогое, чуть терпкое, цепляющее за горло. Голову снова закружило.       Он не мог смотреть в глаза. Потому что знал — не выдержит. Потому что, если встретиться взглядом, всё сорвётся. Внутри слишком тонко, слишком шатко.       Ло наклонился. Осторожно, будто боялся, что вот-вот наткнётся на что-то обжигающее. Прижался губами к шее. Кожа была горячей, чуть солёной. И это было… неправильно. Но так чертовски притягательно, что внутри что-то сдавило.       Он втянул кожу, медленно, оставляя влажный, тёмный след. Не сильно, но достаточно, чтобы осталась отметина. Чтобы все потом видели. Чтобы знали.       И в этот момент пальцы Джона скользнули в его волосы. Не крепко, а так, чтобы чувствовалось. Чтобы Ло понял, что его держат. Ногти чуть задели кожу на затылке. И от этого простого движения сердце едва не выскочило из груди.       Ло сделал второй. Ниже. Уже чуть сильнее, чуть наглее. И услышал, как Джон едва слышно выдохнул сквозь зубы. Этот звук врезался прямо в живот, больно сладко.       Всё в теле Ло будто натянулось до предела. Он больше не дышал. Не думал. Был только жар кожи, грубая ткань под пальцами, и этот странный комок в груди, похожий на страх и желание сразу.       Когда он отстранился — дыхание сбилось окончательно. Губы горели. В глазах плыло. Казалось, ещё секунда — и его разнесёт на части.       Джон посмотрел на него в зеркало. Повернул голову, лениво провёл пальцами по оставленным следам. Улыбнулся. Медленно, самодовольно, с этим вечным налётом насмешки. — А ты могёшь, оказывается… — голос низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой. — Говорил же… хороший мальчик.       Ло отступил на шаг. Второй. Грудь ходила ходуном. В горле першило от воздуха, пропитанного дымом и этим чертовым запахом Джона. Гримёрка вдруг стала слишком тесной, будто стены подались вперёд, зажимая их в ловушке.       Джон бросил последний взгляд в зеркало, пригладил волосы — медленно, как будто смакуя своё отражение. Пальцы прошлись по засосам, лениво, с намёком на улыбку, будто это был какой-то трофей или вырезанный на коже знак, оставленный специально. Для кого-то. Для него. — Поехали. Время вернуть шоу, — бросил он через плечо, и голос снова стал другим: холодным, командным, чуть хрипловатым, с оттенком насмешки.       Ло не ответил. Только кивнул и молча пошёл следом. В горле стоял горький комок. Всё тело гудело, кожа казалась слишком тесной, а ноги будто помнили, как стояли вплотную к Джону, как горячее дыхание обжигало ухо.       Они вынырнули из полутьмы гримёрки в шумный закулисный коридор, где пахло пылью, металлом и чем-то техническим, и уже оттуда — на сцену. И там, под рев толпы, под бешеный свет софитов, Джон снова стал другим.       Совсем другим.       Всё, что было минутами раньше в тесной комнате, исчезло, словно этого и не было. Только теперь Ло знал — это было. И внутри от этого знание снова сдавило грудь.       Джон вышел уверенно, словно царь перед ареной. Выхватил микрофон, усмехнулся, провёл пальцами по волосам, откинул голову, позволив свету поймать себя. Его лицо — гладкое, уверенное, чуть дерзкое, взгляд хищный, знающий свою цену. Толпа орала так, что вибрации шли по полу.       И вот — один из припевов. Громкий, сорванный, от которого зал взрывается криками. Джон двинулся вперёд, резко откинул голову назад, позволив воротнику съехать с шеи. Засосы, оставленные Ло, оказались слишком заметными.       Толпа взревела. Кто-то в первых рядах завизжал, тыкая пальцем. Кто-то вскрикнул: — Да это же от кого?! — Это свежак! — Его кто-то сожрал там за кулисами!       А Джон, как будто и ждал этого момента, чуть прищурился, скользнул взглядом по залу и усмехнулся. Самодовольно. Нагло. И громко, не отрываясь от ритма, бросил в микрофон: — Пускай гадают.       Зал взвыл, словно стая голодных зверей.       А Ло, притаившись в полумраке за колонной, прижавшись спиной к стене, чувствовал, как бешено колотится сердце. Как на губах всё ещё держится отголосок кожи Джона. Как гулкие удары басов бьют в грудь. И понимал: это между ними. Это их грязная маленькая тайна, оставленная в той гримёрке.       Только она больше не казалась такой уж тайной. Потому что Джон не собирался играть в тишину. Он никогда не играл тихо.       И в какой-то момент Ло поймал себя на мысли, что часть его… хочет, чтобы все узнали. Чтобы все знали, что это он оставил эти следы. Что это он стоял так близко. Что это он слышал этот сдавленный выдох.       И это пугало. Бесило. Будоражило.       А Джон продолжал. Улыбался. Играл. Управлял этим безумным океаном чужих рук, голосов, криков. И с каждым движением, с каждым взглядом под софитами Ло всё сильнее понимал — он влип. Намертво.