tell me that you love me

Boy, you wanna come to my motel, honey? Boy, you wanna hold me down, tell me that you love me? Boy, you know that I have really never loved nobody but you?

Ему обязательно нужно любить кого-то. Ежеминутно обращаться в сознании к объекту своего обожания, лелеять его с ног до головы, представлять романтические (и не очень) сцены — в общем, предугадывать наперёд. Даже если его не любят в ответ, даже если его используют и не видят в нём ничего, кроме тела, ведь страдать ради любви и внимания — кредо. Занимать свой тревожный разум мыслями о старшем по-настоящему успокаивает, надежда греет сердце на короткие мгновения, и юноша едва ли удерживается от жесткого осознания того, что это невзаимно. Мир, в котором они вместе и без ума друг от друга, а страстная любовь переполняет и льется через край, слишком идеальный, чтобы быть частью настоящего, но и Хёнджину осточертела та реальность, где он не больше, чем развлечение на одну ночь. Хёнджину кажется, что он любит его вечность. Чонину кажется, что Хван заигрался в любовника. Чужие чувства душат, от его влюбленного взгляда тошнит, а от излишней навязчивости и разговорчивости вовсе выворачивает. Но Ян терпит — удобно. Хёнджин как ручная собачка, наивно мнит, что секс равно чувства, чем Чонин нагло пользуется. Они встретились случайно на одной из конференций, организатором которой был Чонин —Хёнджин занимался репортажной съемкой и весьма отличился, тем самым привлёк внимание Яна. Переспать в этот же день после банкета — ничего серьёзного. Но не для Хёнджина. Он мёртвой хваткой вцепился в старшего, словно тот был глотком воздуха для него — единственный кислород, доступный для его жизни, — поэтому поглощать его хотелось постоянно, и встреч раз в неделю было по-настоящему мало. Чонин никогда не оставался на ночь, не желая тратить время на сон в чужой кровати — не только потому что брезгливо, но и из-за излишней любвеобильности младшего. — Тебе нравится моя стрижка? — Хёнджин поворачивает сияющее детской радостью лицо к Яну и заглядывает в его глаза, ожидая ответ. — Мне всё равно… — Бурчит в ответ и закатывает глаза. Хёнджин, в очередной раз погруженный в свой иллюзорный мир, ответ совершенно не слышит и продолжает щебетать о новом цвете волос, недавно купленном парфюме, предстоящей конференции и о чем-то ещё. — Просто скажи, что любишь меня. — Что? Хёнджину казалось, что он любит платонически, а секс — всего лишь выражение его любви, слияние душ на самом высоком уровне. Святость этого процесса — его контроль. Неприкосновенный образ Чонина в его голове — доказательство преданности. Он был помешан, словно одержимый идолом фанатик, но не до конца, чтобы сойти с ума, а совсем чуть-чуть, чтобы иметь нездоровое помешательство и фетиш на старшего — только и всего. Чонин встает с постели и начинает одеваться — Хван идёт в душ, стоя под холодной водой для профилактического отрезвления рассудка, и перебарщивает — начинает ненавидеть ледяной ненавистью всё, что связано с Яном: в сотый раз удаляет переписку для обоих, блокирует его номер, и морит себя голодом несколько суток. Придя в себя, вновь упивается красочными иллюзиями об идеальной жизни вместе, прогулках и свиданиях, общей квартире и собаке, и сердце пылает любовью и умилением до очередной встречи ради секса. — Не хочу тебя расстраивать, но я уезжаю в командировку на следующей неделе. Не думаю, что получится встретиться, — предупреждает Ян перед уходом. Хёнджин поджимает губы и опускает взгляд, чувствуя, как в глазах собираются слёзы обиды. Он возненавидит его сегодня вновь. Обязательно. — Вот как… — Шмыгает носом, — тогда я буду очень скучать. Чонин поворачивает замок, открывая дверь, и выходит из квартиры. — Пока, — мужчина едва ли вкладывает эмоции в прощание. Хёнджин улыбается, провожая старшего, и прокручивает ключи в замочной скважине, закрыв дверь. Возвращается в комнату уже в слезах, словно на перемотке повторяя в голове моменты жарких объятий и поцелуев — ложится на смятые простыни и вдыхает эфимерный запах чужого тела, словно это вернёт его в эти мгновения. Засыпает прямо так, уткнувшись в хлопок носом. Следующая неделя — ад и проклятье, бедствие в чистом виде, разрушение всего иллюзорного, тёплого и любимого. Всего, что за несколько месяцев создал Хёнджин и во что вложил кусочки разбитого сердца — каждый придуманный сюжет, каждая пропитанная эмоциями картина и приукрашенное воспоминание, всё слилось в чувство ядовитого одиночества и потери. Контроля, старшего — одной из немногих радостей, державших его наплаву, — тёплого выдуманного мирка, чувства любви и эйфории, питавших сердце. Хёнджин оскверняет святой образ Чонина в одну из бессонных ночей. Думает о нём и сексе с ним так долго и много, что невольно прикасается к себе во время работы — налитый кровью член болезненно ноет и юношу пробирает дрожь от трения чувствительной кожи о ткань белья. Он вновь срывается на рыдания, зажимая себе рот рукой, и отодвигается от стола. Любовь и все невинные чувства затмило одно единственное желание — быть втраханным в матрас, и Хвану гадко от себя, своих мыслей и действий. Он наспех растягивает себя в душе, достает из шкафа непостиранные простыни с их последней встречи, и, исступлённо водя носом по ткани, пытается уловить оставшиеся запахи. В сознании всплывает одно из жарких воспоминаний — старший придерживает его за талию, сжимая запястья перед грудью, и насаживает на себя. Хёнджин, не имея возможности сбежать, плавится под подчиняющей силой и резкими, глубокими толчками, и закатывает глаза от чрезмерной заполненности. Закусывает уголок простыни и вводит в себя сразу два пальца, жалобно простонав, и сводит колени вместе. Сладкое «Чонин» шёпотом слетает с губ, словно старший рядом с ним, когда парень проталкивает пальцы глубже, доставая до простаты, и горячая влага слёз пропитывает закушенный край простыни. Хёнджин оглаживает свои рёбра, проходя с нажимом по выпирающей дуге, сжимает свободной рукой изгиб талии, ускоряя движения внутри, и ведёт подушечкой пальца вниз. Обхватывает член у основания — вспоминает, как Ян постоянно удерживал его на грани, и оглаживает простату внутри, жмуря глаза и заламывая брови от переизбытка чувств. На секунду ему кажется, что Чонин здесь — не фантазия, блёклое воспоминание или иллюзия, а настоящий, тёплый и вполне физичный. Касается его везде длинными и горячими пальцами, оставляет пламенные поцелуи на шее и укусы цвета увядающей розы; подчиняет его себе и рушит связь с реальностью, заставляя думать только о настоящем и не отвлекаться даже на собственные мысли — Хёнджин ломается от этих бредовых размышлений, выдуманного чувства присутствия кого-то в пустой квартире и идеально подстроенного ритма. Пальцев внутри, хватки на собственном члене и сбитого дыхания. Оргазм накрывает сладко-горькой волной и сменяется абсолютной пустотой сознания. Возвращаться в такую же пустую и серую реальность для него сейчас сродни самоубийству, поэтому Хван отключается почти сразу же, а во сне видит одно единственное лицо и всё, что с ним его связывало — работа, конференции, два часа секса и ни одного ужина вместе. Следующий и оставшиеся рабочие дни Хёнджин пребывает словно в коме: в пустом пространстве, где есть только рутина, обеды с коллегами, съемки и жалкие попытки найти что-то, что заменит до ожогов ледяные встречи с Чонином. Он увлекается готовкой, смотрит сериалы, гуляет, читает и анализирует книги, берёт дополнительные часы съемок, чтобы выжать из себя все силы, — наивно полагает, что это удержит его от мыслей и фантазий о том, вокруг кого крутилось всё его существование. Отчасти бессмысленное, отчасти жалкое, потому что без Чонина Хван — просто кукла. В руках старшего он оживал. Под его горячим дыханием наполнялся теплом и расцветал вместе с оставленными на коже поцелуями. Выходные стали самыми сложными из дней, которые надо было пережить, поэтому Хёнджин придумывает тысячу и одно дело, лишь бы загрузить себя до беспамятства — уборка, готовка, несколько волонтёрских заданий и спорт; всё, лишь бы не возвращаться мыслями к Нему. Эта зависимость пугала — в какой-то момент Хёнджин осознает, что не существует самостоятельно. Его личность соткана из воспоминаний о любви, — прошедшей, настоящей и будущей, из кусочков разбитого сердца, что Хван собирал и склеивал из раза в раз, и так по кругу. Он неполноценный, а его любовь и чувства — больные, отравленные предательством и резкими словами, залеченные несколько сотен раз, отчего пропахли йодом, бинтами и медикаментами. С возвращением Яна из командировки ничего не меняется. Хёнджин старается не пересекаться с ним, игнорирует сообщения с предложением встретиться и изображает активную занятость, стоит старшему появиться в их отделе. Чонин ловит его за запястье во время обеда, утаскивая к столику с кофемашиной, чтобы отбить какие-либо подозрения у коллег. — Хёнджин, какого хрена происходит?! — Шипит в губы старший. Хёнджин, не поднимая головы, пытается вырвать руку и случайно дёргает старшего на себя. — Я занят. Извини, — тихо произносит парень и спешно уходит. Прошедшая неделя похожа на предыдущую. Жить, словно ты один в собственной вселенной, оказалось не так уж сложно. Одна привычка сменилось другой, и к удивлению Хёнджина нашлись дела, наполняющие его ничуть не хуже, чем несколько часов вместе со старшим. Для Чонина же осознать весомую потерю всё никак не выходило. Другие парни не давали ему того, что давал младший, другие не любили его так отчаянно и жертвенно, не тешили его эго и гордость, не отдавали себя без остатка за один тёплый взгляд, нежный поцелуй и прикосновение. Другим, как и ему, нужен был только секс. Страстный, но бесчувственный.

«Давай поужинаем сегодня и поговорим».

«Я хочу провести время вместе. Если хочешь, останусь на ночь».

И ещё несколько подобного рода сообщений было отправлено Яном за неделю. «Прочитано», — сухо свидетельствует уведомление в мессенджере. Мужчина решает прийти к младшему домой. Потому что больше нет сил терпеть — этот наглец заполнил всю его голову мыслями о себе, украл сон и концентрацию, аппетит и время, к которому Ян очень ревнив. Он звонит в дверной звонок — Хёнджин открывает почти сразу же и вздыхает, загораживая проход в квартиру. — Я же сказал, что занят, — хмурится и оглядывает старшего с ног до головы. — Да мне всё равно. Держи, — Ян протягивает младшему коробочку с клубничным тортом, — ты, вроде, такое любишь. Хёнджин поднимает бровь и смотрит на кисть старшего отрешенным взглядом. Тонкие пальцы изящно сжимают картонную ручку, кольца на мизинце и указательном полированным серебром блестят в искусственном свете. Чертовски красив, как и всегда. Хван насильно возвращает себя в реальность. — Не люблю. Уходи, — в голосе больше не звучит та знакомая, тёплая радость. И старшему отчего-то становится до противного обидно. Чонин изумленно распахивает глаза и делает шаг к младшему в стремлении зайти, мягко, но ощутимо толкая его в плечо своим, и проходит внутрь. — Пока не объяснишь, в чем дело, я не уйду. А торт можешь выкинуть, мне всё равно. Хёнджин аккуратно убирает сладость в холодильник и усаживается за кухонный стол: там остывает недопитая кружка чая, рядом лежит фольга от дольки шоколада. — Мне нечего объяснять. Сменились приоритеты и накопилось много работы. Всё. Мужчина молчит, обращая внимание на чужой взгляд — на него больше не смотрят с упоением, благоговением и слепым обожанием. Ян теперь будто вместо шкафа, тумбы или стула. Безжизненный объект в глазах младшего, только и всего. — Вот как. Значит, ты меня использовал? Хёнджин уже привык к этим манипуляциям со стороны старшего. И если раньше он со слезами на глазах доказывал свою правду, то сейчас он по-настоящему устал. — Да, — безразлично освобождает ещё один кусочек шоколада от упаковки и медленно откусывает половину. Чонин горько усмехается. — Подавись. Дверь громко хлопает, и парень остается в одиночестве и долгожданной тишине. Пока Хёнджин работал, Ян его проклинал, искал случайные встречи, караулил на обеде и всяческий пытался привлечь внимание — каждую неделю приходил в офис с разными парнями и девушками, демонстративно придерживая их за талию, и наблюдал за реакцией младшего в надежде поймать того на ревности. Хван в ответ даже не поднимал взгляд от своего монитора или вовсе отворачивался к окну, меланхолично допивая чай или кофе. На этот цирк у него по-прежнему не было времени. Спустя несколько месяцев Хёнджин уволился. Ян так и не смог выяснить у (подговоренных) коллег младшего куда и в какой офис тот перешёл, но попыток найти и узнать не прекращал. Ещё через несколько месяцев произошла их встреча. Снова конференция. Хёнджин, не изменяя себе, с тяжелой камерой в фарфоровых руках, искрящийся мягким радушием и свежестью, фотографировал гостей и нескольких приглашенных моделей в фотозоне. Чонин наблюдал за ним весь вечер, прежде чем подойти. — Ты так и работаешь фотографом? — Заглядывает мужчина в экранчик на камере через чужое плечо. Хёнджин оборачивается и вскидывает бровь. — Как видишь. Взгляд младшего проходится по чужим широким плечам, белоснежной шее и кадыку, цепляясь за маленькие родинки, останавливается на выпирающих из-под рубашки ключиц — слишком красив. Как и всегда. Мужчина в этом взгляде улавливает что-то от их прошлого. — Останешься после банкета? — Он подходит ближе и говорит шепотом. Хёнджин ведёт плечами и возвращается к работе. С потухшим в банкетном зале светом их губы встречаются как в самый первый раз. Обжигающе страстно, мокро и до обморока головокружительно — Чонин забирает воздух вместе с самоконтролем, но не полностью, особенно когда оказывается прижатым спиной к холодной бетонной стене. — Скажи мне, что любишь меня, — шепчет Ян. В этот раз Хёнджин ведёт игру.